Патриция Болдуин

Утром меня разбудил свет настольной лампы. Плевать на счета, уснуть в темноте не получилось: всюду преследовали тени и шорохи. Я потянулась и едва не упала – матрас на моем диване вдруг стал мягче, чем я помнила. Вскочив, будто ошпаренная, я повертела головой. Точно. Вчера заглянула в спальню к Джону: изучала виниловые пластинки, трогала рубашки в шкафу, вдыхала одеколон – морские нотки до сих пор щекотали ноздри.

Комната повторяла личность хозяина: дизайн изысканный, в темных тонах, но в деталях заметна озорная натура – разноцветные носки в корзине для белья и непонятная абстракция на стене. Я вздрогнула – жуткая картина. Но сильнее пугал тот факт, что боязнь темноты отступила именно здесь. Хватило тусклого света лампы, чтобы уснуть.

И ладно. Джон не узнает, что я провела ночь в его королевских покоях. А если узнает, буду все отрицать.

До первой репетиции оставалось несколько часов, и я заняла руки выпечкой. Сделала тесто для кексов, добавила в начинку цукаты и персиковый джем. Съела один кекс и решила взять остальные на репетицию.

В театре меня встретил привычный полумрак и легкое эхо голосов. Я стиснула корзинку с кексами. Охранник попробовал один, и его довольное «м-м-м» убедило, что вышло не так уж плохо. Перед тем как заглянуть в зал, я одернула короткое черное платье и успокоила сердце парой глубоких вдохов. На сцене вовсю шла репетиция: кто-то читал с листа реплики, кто-то разминался, а кто-то жарко спорил. Я замерла и попыталась поверить, что я – часть всего этого. Без влиятельных родственников и связей, но благодаря упорству, а также вере в меня одного рыжего, удивительного…

– Девушка из бельэтажа? Привет!

Ко мне подошел высокий кудрявый брюнет. Он немного походил на Пола, другого актера театра, но был шире в плечах.

– Я Клаус Доэрти, брат Пола. Он о тебе рассказывал, – Клаус глянул на корзинку в моих руках. – Это нам? Ребята!

Актеры накинулись на кексы, наперебой протягивая мне ладони для рукопожатия и называя свои имена. Парни и девушки напоминали детей посреди праздника. Я изумленно посмотрела на режиссера: он прислонился к колонне и, ухмыляясь, наблюдал за подопечными.

– Извините, мистер Скотт. Кажется, я сорвала репетицию.

– Ты знаешь, чем покорить сердца. Зови меня Майкл.

Когда все кексы были съедены, актеры начали допрос: откуда я и почему выбрала театр. Я отвечала осторожно, подтверждая уже известные факты – Пол заметил меня, рассказал Ребекке, и вот я здесь. Оказалось, что таким образом в театр попали еще две девушки и три парня. Пугающая нереалистичность происходящего постепенно отступала. Тем более Майкл был строг ко мне так же, как и ко всем остальным. Но я с благодарностью слушала его советы и не обижалась на критику. Наконец-то я перестала быть неудачницей и разочарованием.

– Клаус, ты поешь серенаду пять минут. Ровно. Пять, – Майкл переключился на моего партнера, принца Эрика, а у меня выдалась минута, чтобы отойти к своей сумке.

Я проверила телефон. Ни одного нового звонка или сообщения. Хмурясь, прикусила палец. Разве я надеялась? Ком в горле помешал сделать глубокий вдох и будто ответил за меня.

После репетиции я заглянула в супермаркет, чтобы купить ведерко шоколадного мороженого. В отъезде Клоуна были свои плюсы: огромная кровать и плазменный телевизор в полном моем распоряжении. Включу на всю квартиру поп-музыку, налью бокал вина, приму ванну, а после созвонюсь с Астрид по видеосвязи и пересмотрю с ней «Сумерки».

Но мои планы прервал звонок.

– Пат, подъедешь в студию?

«Нет» вертелось на языке.

– Я взяла перерыв…

Внутри все заледенело. Я ощутила невыносимую слабость и вцепилась в тележку, чтобы устоять на ногах. Кондиционер в супермаркете работал хорошо, но спина вспотела, а во рту пересохло. На целый день мне удалось забыть, что я – часть грязной индустрии.

– Прости, что беспокою, – голос Хогарта неожиданно смягчился. Впервые режиссер был… неуверенным? Уязвимым? Он прокашлялся. – Мне нужна помощь другого рода.

Я выпрямилась. Серьезно?

– Сходи в стриптиз-клуб, – бросила, закипая.

Через пару дней – кастинг у Вейхона, и мне абсолютно некогда помогать режиссеру средних лет поднимать его ничтожное либидо. Прикину, что за годы работы он перестал возбуждаться от чужого соития и нуждался в чем-то… специфическом.

– При чем тут я? – спросила вслух. – Пока что я не твоя «девочка», Хогарт, – выделила интонацией первую часть предложения, чтобы дать надежду – ложную ли? Черт знает.

– М-да, Пат. Индустрия портит людей слишком быстро, – он усмехнулся, но в его смехе сквозила грусть, словно он сожалел о моей судьбе. – Я снимаю фильм с элементами хоррора, и мне бы хотелось, чтобы ты взглянула на сценарий.

– Зачем? – Если это способ заманить меня в студию, то Хогарт идиот.

Он снова замялся и нехотя признал:

– Кино с тобой и рыжим сталкером стабильно держится в топ-5 моего сайта и в топ-50 общего рейтинга фильмов для взрослых.

– Может, дело в том, что я горячая штучка?

Хогарт рассмеялся.

– Конечно. Но буду благодарен, если ты поможешь обыграть в новом фильме эти… как их там… триггеры.

– Ты снимаешь хоррор! Там должны быть триггеры, – теперь смеялась я. – Люди смотрят фильмы ужасов, чтобы испугаться. Сюрприз!

– Ты поняла, о чем я, – вздохнул Хогарт. – Помоги, а. Я заплачу.

Повисла пауза. Я взяла из морозильника мороженое и встала в очередь.

– Сколько?

Ненавижу этот вопрос. Он всегда отдает отчаянием. Но деньги не бывают лишними, для меня уж точно.

– Как за съемочный день, – ответил режиссер.

– Ты смеешься? Я тебе не верю.

– Ладно. – Он выдержал паузу, а я поставила ведерко на кассовую ленту. – Половину. Если фильм выстрелит – вдвое больше.

– Другой разговор. Говори адрес.

Я бросила мороженое на кассе и вышла из супермаркета.

Хогарт предложил встретиться в закусочной. Это была типичная забегаловка: пластиковые стулья, квадратные столы, мерцающий экран телевизора над барной стойкой – показывали бейсбол – и черно-белая плитка. В воздухе витал запах бекона, жареной картошки, кофе. Сквозь голоса посетителей слышался звон посуды и шипение фритюра.

Обстановка намекала на будущие проблемы, но Дориан вряд ли узнает о встрече, если мы не скажем. Наверное, в этом и был план Хогарта? Мне тоже не хотелось, чтобы Дориан узнал – потребует процент.

– Итак. – Я кивком поблагодарила официантку за молочный коктейль и сделала глоток. Холодный, сладкий, вкусный – уже не зря приехала. – Говори, Хогарт, я слушаю.

– Как дела? – спросил он. – Не видел тебя в студии. Ты в порядке?

Я замешкалась. Заботливый тон сбивал с толку. В порноиндустрии нет места сочувствию, а каждый вопрос предполагает выгоду.

– Все нормально, – ответила я коротко.

– Эта индустрия… – Хогарт нахмурился, – как паутина: кажется блестящей, но в итоге заманивает в ловушку, – Хогарт выжидающе посмотрел на меня, но я только пожала плечами. – Ты заметила, что актеры стареют очень быстро? Я не про тело. Там, – он ткнул себя в грудь. – Я много повидал девчонок, похожих на тебя, Пат. Вы приходите с мечтами и планами, но уходите перемолотые, как после комбайна. Во всех смыслах.

Его слова повисли в воздухе, нарушаемые звяканьем вилок о тарелки. Я поерзала на стуле, не зная, что сказать. Наконец выдавила:

– Спасибо за заботу.

– Твой агент… Он не говорит всей правды, верно? – Хогарт понизил голос, словно нас могли подслушать. – Почему уговаривает тебя работать с Вейхоном?

– Дориан делает то, что я прошу. А прошу я денег.

– Некоторые вещи не стоят денег, – отрезал Хогарт. Он опустил глаза и начал водить картофелем по кетчупу, оставляя на тарелке красные полосы. – После Вейхона ты никогда не будешь прежней…

Мне стало не по себе. Но я вспомнила, с кем сижу. Хогарт не добрый дяденька, и вряд ли в его интересах мне помочь. У всех в индустрии своя выгода. Я щелкнула пальцами:

– Ты ревнуешь, старый идиот! Твоих актрис забирает другой режиссер, и ты не придумал ничего лучше, чем пугать меня глупыми байками! Плати больше, тогда твои «девочки» останутся.

– Пат, я не о том говорю…

– Давай сценарий, – я схватила бумаги со стола и пробежалась по тексту. – В пятой сцене добавь музыку – это сигнал перед жесткой сценой. В седьмой сцене пусть актер после вопроса немного помолчит, а зритель решит, готов он смотреть дальше или нет. Десятая сцена… можешь не волноваться – там кульминация, досмотрят только психи.

Я швырнула сценарий обратно и схватила сумочку.

– Оставь деньги себе, лицемер.

– Пат!

Но я встала, чтобы уйти.

– Дориан тебе не друг. Он тебя использует. Думаешь, ты первая? Нет. И не последняя.

Я стиснула ремешок сумки. Конечно, Дориан – ушлый тип и думает о своей выгоде. Но я сама принимаю решения. Или нет? Холодок пробежался по позвоночнику и приподнял волоски на затылке.

Хогарт тихо добавил:

– Ты можешь уйти. Пока еще можешь.

В его голосе не было ни жажды наживы, ни ревностных обид. Впервые за весь разговор я испытала страх. Не от его туманных предупреждений, а от своих мыслей: вдруг Хогарт прав? Что, если я не знаю и половины того, что происходит на самом деле?

Я посмотрела на Хогарта: неаккуратная борода, взъерошенные волосы и грусть в глазах. Будто он прощался со мной. Или вспоминал тех, кого потерял?

– Спасибо за предупреждение. Я подумаю.

– Ты мечтала стать актрисой кино, да? – Хогарт улыбнулся. – Помню, как ты смотрела на меня после первой съемки. Ждала похвалы. Отдачи. Но индустрия только берет и берет, она ничего не отдает взамен, – он помахал, будто прощаясь, – а иногда потери невосполнимы.

Телефон прыгал по кухонному столу, заглушая бормотание телевизора. Дориан ждал меня на съемках. Я отклонила вызов. Два дня я пыталась сосредоточиться на работе в книжном магазине и репетициях. Но разговор с Хогартом не покидал мысли – я не могла сейчас смотреть в глаза своему агенту. Перезвоню позже. Солгу, что заболела. Опять звонок. Я выругалась, отключила телефон и убрала его на дальний угол стола.

Джон перестал жевать запеканку. Его вилка замерла над тарелкой, а в карих глазах мелькнула тревога.

– Надоедливый поклонник?

Джон вернулся рано утром, и я едва успела перебраться к себе из его спальни. Пришлось срочно заняться готовкой: еда была единственным способом отвлечься и не думать. Вдруг я по-другому застелила кровать? Или оставила волос на ковре? Руки тряслись, пока я ставила в духовку запеканку, но Джон ничего не заметил и привычно молчал, до этого момента.

Я запоздало ответила:

– Нет. Звонил мой агент. Я… Наверное, я все-таки закончила с фильмами для взрослых.

Откровенничать с Джоном всегда было легко. Он обладал удивительной способностью видеть темные уголки моей души. Джон никогда не осуждал, поэтому решение, которое зрело неделями, я облекла в слова, в простую мысль – это конец. Стыд перед родителями выжигал клеймо на ребрах, невидимое, болезненное, ведь я не справилась. Джон прав: маме и папе, возможно, и не понравилась бы моя жертва. Но я все равно верила, что помогу им, когда стану успешной актрисой театра.

– Они сделали тебе больно? – Голос Джона звенел сталью. – На съемках у этого Вх… Хв…

– Нет. Я не стала пробовать.

– Оу, – Голдман слегка покраснел. – Значит, то, что мы делали…

– Было бесполезно? – подсказала я. – Не думаю. Вдруг когда-нибудь сыграю в новой экранизации «Пятьдесят оттенков серого»?

Джон нахмурился, но через мгновение рассмеялся: громко, тепло, и его смех согрел меня изнутри. Джон щелкнул пальцами:

– Хоть кто-то на съемочной площадке будет знать, что делать.

– Посоветую тебя как консультанта. – Я захихикала: – Помнишь нашу первую встречу на площадке?

– Было незабываемо, – усмехнулся он и покачал головой. – Казалось, это было вечность назад.

– Да… – протянула я, уставившись в свою кружку.

На пару минут мы стали теми, кем были раньше. До откровений. До круиза. До… всех сложностей.

– Через три недели я выступаю на Бродвее, – призналась, затеребив край футболки. Пальцы дрожали. – Спектакль не самый успешный, но у меня главная роль. – Я посмотрела на Джона и тихо добавила: – Я бы хотела, чтобы ты пришел меня поддержать.

– Что?! – он вскочил, и стул скрипнул по полу. Джон выглядел так, будто собирался рвануть за билетами. – Конечно, приду! Кошечка, ты…

Он застыл напротив меня, и я медленно встала, будто загипнотизированная. Меня бросило в жар. Его аромат, тепло, близость.

– Говорят, раскупили почти все билеты… – прошептала я, воспламеняясь каждой клеточкой тела. – Поторопись, Клоун.

– Пусть идут к черту. – Он сделал шаг, и я оказалась зажата между столом и его телом. Джон наклонился: – Я выкуплю весь зал.

Его дыхание щекотало губы. В животе словно вырос воздушный шар, наполненный не просто воздухом, а чем-то опасным и… приятным.

– Без зрителей нет удовольствия играть, – я нервно хмыкнула.

– Да, – прошептал Джон, едва касаясь моих губ, – пусть смотрят…

Я приоткрыла рот и встала на носочки, полностью теряя контроль. Разумных мыслей не осталось. Только Джон. Только я. Только этот момент.

– «Прямо сейчас в Бруклине проходят протесты. Люди вышли на улицы, чтобы выразить свое недовольство полицией…»

Я отпрянула от Джона. Экран телевизора заполонили десятки людей – их лица пылали гневом. Толпу пытались сдержать полицейские: они кидали дымовые шашки и били протестантов дубинками. Каждый кадр словно надрывал мои старые раны. Беспредел. Калеб. Разрушенные жизни моих родителей. Не только их. Сотни людей пострадали и пострадают снова.

– Я должна туда пойти.

– Что? – Джон нахмурился. – При чем тут ты?

Он схватил меня за руку – не грубо, но сильно – и сказал:

– Я видел статью про твоего отца. Вы уехали из-за протестов. Что произошло?

«Калеб хватает меня за руку. Тянет в толпу. Много людей. Они кричат. Возмущаются. Толкают нас. Я теряю Калеба из виду. Слышу выстрел».

– Мне надо идти!

– Пат, там опасно! – Джон стиснул мою руку и прижал меня к себе. Его грудь вибрировала, когда он выдохнул: – Прошу.

«Толпа расступается. Я бегу. Калеб на асфальте – его кудри в крови, джинсовка порвана. Бледный. Его зеленые глаза стекленеют. Он мертв. Падаю на колени».

– Первое правило журналиста…

– Ты не журналист, – перебил Голдман. Он отстранился и обхватил меня чуть выше локтей. Пытался сохранить спокойствие, но его челюсть напряглась. – Или Астрид там? Мы скажем Дереку…

– Нет! – я активно, почти яростно помотала головой. – Астрид и Дерек в Миннесоте, я разговаривала с ними утром. А моя жизнь здесь. Мое истинное предназначение повлиять на что-то.

– Там опасно, сладкая, – он сменил тактику: объяснял спокойно, смотрел с мольбой. – Будет много людей, давка…

Все это я уже слышала. Отец кричал: «Это не твоя война! Не смей туда ходить!» А я отвечала: «Мне не все равно». Так говорил Калеб.

«Оборачиваюсь. Сквозь слезы вижу полицейского, он держит в руке пистолет. Не двигается – в шоке. Говорит что-то про самооборону, извиняется, тоже плачет».

– Пат, – Джон попытался вернуть меня в реальность, слегка встряхнув. Я прикусила губу, чтобы не заплакать. – Кошечка. Не уходи.

«Теряю сознание. Я не успела».

Но успею в этот раз.

– Я спасу чью-то жизнь, на что-то повлияю, – настоящая актриса, запомнила текст и пронесла его сквозь года. Но актер имеет право на импровизацию, и вместо «Мам, я нужна своему парню», говорю: – Демонстрация против угнетенных! Пострадали и женщины. Они… их убили! Так же, как твою девушку! Милли…

Лицо Джона исказилось. На лбу блеснул пот, кадык дернулся.

– Она не была моей девушкой.

– Она та, кто оставила след в твоем сердце.

Джон опустил взгляд и мрачно выдавил:

– Какая разница? Ее больше нет.

– Вот! – Я ткнула его. Он пошатнулся, отпустил меня. – Поэтому ничего не меняется!

– Ты говоришь, как Жанна д`Арк, очнись…

Но я бросилась к двери и выбежала на улицу, где пахнет злостью, страхом и надеждой на перемены. Я поймала такси и поехала в Бруклин, чтобы исправить прошлое.

Воздух был густым из-за слезоточивого газа и припекающего солнца. Люди выкрикивали лозунги, сыпали ругательствами, громко плакали. Впереди раздавались глухие удары, а позади – сирены.

«Что я тут делаю?» – та же мысль, что и много лет назад. Но я не могла отступить. Ноги привели меня сюда. Ноги или что-то иное? Иррациональное. Оно заставляет нас делать странные вещи, которые противоречат здравому смыслу, инстинкту самосохранения и логике. Но внутренний голос шепчет: «Ты должна».

– Пат! Я здесь! – громкий крик, словно наяву.

И я побежала вглубь толпы.

Полицейские расталкивали протестующих: кто-то споткнулся о бордюр, и рядом с ним вдребезги разлетелась бутылка, другие бросились бежать, заметив людей в форме. Девушка в балаклаве кинула коктейль Молотова в припаркованный автомобиль, а в эпицентре этого хаоса я увидела светловолосого парня. На нем белая футболка и рваные джинсы. Еще подросток. Он кричал, махал руками. Наши взгляды встретились, и мир замедлился. Отличный ход, режиссер.

Парень попытался забрать дубинку у полицейского. Движения резкие, отчаянные, словно он хотел быть услышанным. Требовал перемен, мира, где никого не трогают за то, что он родился с другим цветом кожи или статусом.

Глаза щипало, но я также увидела: второй полицейский достал из кобуры пистолет. Прицелился.

– Нет! Калеб!

Имя вырвалось из глубин памяти, из той части меня, в которой я не отпустила свою первую любовь. Вместо щуплого блондина я увидела Калеба.

Всегда думала, что это тоже режиссерский ход – человек видит то, чего нет. Так драматичнее. Но я правда увидела темные кудрявые волосы и дерзкую ухмылку. Калеб твердил о справедливости и не думал о безопасности: ни о своей, ни о чужой. Он рвался напролом, и я, снова пятнадцатилетняя девчонка, поддерживала его безрассудство.

Бросилась к парню, оттолкнула его, и картинка сменилась, будто кто-то повернул калейдоскоп. Парень упал на асфальт. Его волосы посветлели, лицо стало чужим, а в глазах вместо любви – ярость. Он не Калеб. Просто мальчишка, который тоже мог погибнуть за радикальные идеи.

– Ты… – парень осекся. Посмотрел вниз.

И тогда боль накрыла, словно цунами. Я начала задыхаться. Опустила взгляд: на бедре расползалось пятно, оно окрашивало светлые джинсы в бордовый цвет. В гуле протестующих я не услышала выстрел, а из-за шока не сразу почувствовала боль.

Все это уже происходило. Только в тот раз я смотрела со стороны, а теперь – исполняла главную роль. Свой лучший перформанс. Так, как хотела с того рокового дня.

– Мисс! – запричитал полицейский, сжимая в ладонях пистолет. Дуло дымилось. – Мисс! Как вы… Куда вы… Я не видел…

Его слова смешались с чужими криками и воем сирен.

– Кошечка?!

Я моргнула.

– Джон? – прохрипела, теряя концентрацию.

Рыжая макушка виднелась поверх бушующих протестантов. Он высокий и… красивый. Пару раз его ударили плакатами по голове, толкнули, обругали. Но Джон все равно дошел до меня. Он здесь. Лицо белое, как бумага, глаза широко распахнуты, в руках дрожь. Я никогда не видела его таким потерянным.

– Клоун… Привет.

Вспышка света. Я на твердой земле – Джон вынес меня на тротуар. Вдали бесновалась толпа, и я в полной мере осознала, как ужасно происходящее. Надеюсь, никто больше не пострадает. Я вдохнула, слабея. Бедро все в крови, пятна на асфальте.

– Черт! – Джон попытался зажать рану, но кровь текла сквозь его пальцы. – Пат, оставайся со мной. Не засыпай, слышишь? Врачи скоро приедут, – он оторвал рукав своей рубашки и перевязал мою ногу. Я застонала от боли, а Джон воскликнул: – Смотри на меня, Пат!

Моргать трудно. Глотать – невыносимо. Язык сухой. Веки свинцовые.

– Не знаю, как это вышло, мистер! – донеслось сбоку. – Я целился в ноги тому парню. По инструкции, в случае угрозы я должен был использовать оружие. Она выскочила, толкнула парня, и я… я…

– Давай уйдем отсюда, – пробормотала в ответ. Меня трясло, клонило в сон. Сахар. Мне необходим сахар. Я выпалила: – Хочу шоколад.

– Награду нужно заслужить, – подыграл Джон. Он обнял меня, аккуратно провел ладонью по лицу и сказал: – Шоколад только после сессии. Поняла, Пат? Ты должна мне сессию!

Я улыбнулась. Джон… Он всегда помогал мне. В те моменты, когда я терялась и не верила в себя, он был рядом. Благодарность забрала весь страх.

– Клоун…

– Да, сладкая?

– Ты не Клоун. Ты – Джокер. Никогда не знаю, что от тебя ожидать.

Он стиснул объятия сильнее. Ответил, и его голос дрожал:

– Ты не Кошечка и не гуляешь сама по себе. Ты – моя.

Я вновь улыбнулась. Уголки губ стали тяжелыми, как и веки.

– Пат! Пат, не отключайся!

Все хорошо. Я верю, что в этот раз Джон не станет себя винить.