Патриция Болдуин

Я предполагала, что работа у Вейхона станет самым ужасным моментом в моей карьере. Кастинги – всегда испытание для актеров: мы оголяем душу и надеемся, что нас заметят. Но кастинги в порно? Это публичное унижение. На актрис смотрят как на товар. На кусок мяса. На пустоголовых кукол. Некоторые режиссеры сами «пробуют» актрис и, если не берут в проект, либо платят ничтожно мало, либо вообще ничего. Я сразу отказалась от подобных съемок, и Дориан выбирал для меня проекты, где режиссер был зрителем, а не участником. К моему счастью, Вейхон из таких. Ходили слухи, что он импотент.

Едва ли я испытывала облегчение. Слишком много людей в интимной на первый взгляд обстановке. Давление агента. Партнер – незнакомец. А я… винтик в системе. Притворяюсь влюбленной и сексуальной.

На первый взгляд съемки напоминали контракт с Джоном – фальшь из страсти и желания, – но чем дольше я думала о круизе, тем сильнее убеждалась, что там не было игры. Что-то между нами точно было настоящим. Из-за того, что Вейхон был занят, съемки перенесли на несколько дней, и я постоянно вспоминала те выходные с непонятной грустью. «Наверное, потому что вернулась в мир бедняков», – объясняла себе странное состояние. Но когда виделась с Джоном в квартире, пульс учащался, а низ живота вспыхивал, как лесной пожар.

Скоро все придет в норму. Иначе и быть не может. Я опять буду с ним спорить, ругаться по пустякам, смеяться до слез и…

– Пат, соберись!

…и буду в безопасности.

Дориан вернул меня в реальность. Он то и дело заправлял за уши сальные волосы, жевал губы и недобро стрелял глазами, словно решалась его судьба, а не моя.

Режиссер, главный зритель, великий и ужасный Вейхон, загадочно молчал. Ему было слегка за тридцать. Седина пробивалась на висках, кожа бледная, фигура щуплая. Я бы не обратила на него внимания в толпе. Но когда он смотрел, во мне все леденело. Я дрожала, раздеваясь перед ним. Что будет, когда начнутся истязания? Что он прикажет со мной сделать?

Но сначала, конечно, разогрев: стандартная сцена, чтобы актеры перестали стесняться. Партнер был молодым, ухоженным, приятным на вид. И все равно от каждого прикосновения я сжималась. Я не могла абстрагироваться и сыграть свою роль. Против воли сравнивала его с Джоном – партнер проигрывал во всем. Я прикрыла глаза, перенеслась в тот день, когда Джон взял меня в каюте: так, будто я – только его, и я отвечала на грубую ласку, потому что… принадлежала ему.

– Ура, ты стала мокрой, – прошептал партнер. – Все съемки сухая, как пустыня Сахара. Дать тебе смазки?

Я помотала головой. Остановить сцену – значит, вызвать ярость Дориана и окончательно разрушить шансы на контракт с Вейхоном. Но мне хотелось только одного: свернуться в клубочек на кровати, и чтобы сильные руки рыжего дьявола обнимали меня… Нет. Хватит. Джон ясно дал понять, что мы не пара. Он и словом не обмолвился о произошедшем на корабле.

Актер попытался войти в меня, и боль озарила мир вспышкой. Неприятная, непохожая на испытанную в комнате клуба. Эта боль вспыхнула, поднялась выше, достигла груди и сдавила сердце. Физическую боль я терпела – дни с Джоном закалили меня, – но душа разрывалась. Я не могла терпеть прикосновений другого мужчины. Уйти. Мне нужно уйти!

– Простите, – отпрянув от партнера, я пробормотала: – Не знаю, что со мной… наверное, отравилась. Ужасно себя чувствую.

Ассистент накинул на меня халат, и я бросилась к выходу, успев заметить скучающий взгляд Вейхона. У дверного проема чьи-то пальцы сомкнулись на моем запястье и сжали до боли.

– Ай!

– Что ты творишь?! – прохрипел Дориан. Его голос искрился яростью, как оголенный провод. – Ты обещала мне! Ты даже не попробовала…

– Я не могу! – рявкнула, отдернув руку. – В другой раз, обещаю.

Дориан сжал челюсти, его желваки заходили ходуном. Секунду он медлил, будто взвешивая в голове варианты, и сказал:

– В понедельник. Сразу приступим к пыткам.

Мои губы пересохли, а язык прилип к нёбу. Сегодня четверг, осталось всего несколько дней, чтобы настроиться. Все внутри сопротивлялось и кипело, но я дала согласие. Хочу или нет – мне нужны деньги. Придется наступить себе на горло и позволить Вейхону сделать со мной все, что он пожелает. Пусть это и убьет меня изнутри.

Блуждая по городу, я думала о будущем. Джон мастерски выполнил свою часть сделки – мое тело готово к боли. Но как отключить разум? Снова стать марионеткой? Я запуталась. Джон напомнил мне, каково это – заниматься любовью с мужчиной, которого хочешь.

– Которого… – я осеклась. – Нет. Что за глупости. Просто влечение.

Я поспешила вперед, натягивая на плечи кардиган, и оказалась на Бродвее. Ноги привели к «Маджестику» – моему убежищу среди хаоса.

Днем театр напоминал старинный замок: он спал и не ждал гостей. Тишина почти волшебная. Я вдохнула запах пыльных занавесок, актерского грима и деревянных панелей. Оглядевшись, вставила ключ-карту, которую Ребекка дала мне после первого выступления, и поднялась на второй этаж.

– Эй? – я заглянула в коридор. – Кто-нибудь есть?

Часть меня надеялась, что я не встречу никого, кроме добродушного охранника, но другая часть жаждала компании близких по духу людей.

Когда дверь в малый зал распахнулась и на свет вышла Барбара – та самая девушка, она помахала мне со сцены в первый день, – я обрадовалась. На Барбаре было простое черное платье для репетиций. Ее светлые волосы собраны в высокий пучок, а круглое лицо не тронуто макияжем. Она казалась младше своих двадцати, но в ее глазах горел огонь, знакомый каждому артисту, – будто она прожила уже сотню жизней.

– Пат, привет! А мы репетируем.

– Можно посмотреть? – спросила я с неуверенной улыбкой.

Барбара кивнула и пригласила меня в зал. Там трое молодых актеров – две девушки и один парень – разыгрывали второстепенные роли для сегодняшнего спектакля. Все они приехали из Техаса, где учились актерскому мастерству в студии Уильяма Клоуэра, брата знаменитого голливудского актера Люка Клоуэра. Я села на край сцены и забыла обо всем. Актеры играли с потрясающей самоотдачей.

Вдруг дверь в зал распахнулась. На сцену забежал коренастый мужчина в черном берете. Он поправил очки и воскликнул:

– Рыжая! На главную роль в «Русалочке» нужна рыжая актриса! Срочно! – Глянул на меня: – Ты. Ты актриса или чья-то подружка?

– Она играла в «Золушке», – гордо заявила Барбара.

– Всего пару раз… – промямлила я, потеребив волосы. – И я не окончила Киноакадемию, проучилась два года…

– Пойдет, – отмахнулся режиссер. – Я видел, что ты завершала спектакль. Это было… неплохо.

– А как же Малика, мистер Скотт? – поинтересовалась Дороти, девушка с каштановыми косичками.

Молодые актеры обступили режиссера со всех сторон. Я встала и тоже подошла, не до конца осознавая происходящее.

– Малика сломала ногу, – объяснил режиссер. – Почти все билеты распроданы. Отмена исключена. – Он повернулся в мою сторону: – Сможешь подготовиться за три недели?

Я?! Ладони вспотели. Перед глазами пронеслись картинки: сцена, полный зрительный зал, блеск софитов…

– Конечно, сможет! – уверенно сказала Барбара, закинув руку мне на плечо. – Мистер Скотт, не беспокойтесь, все будет в лучшем виде.

– Принято. Увидимся завтра в два на репетиции.

Мистер Скотт исчез из зала так же внезапно, как и появился. Занятой, экстравагантный, настоящий режиссер! Я посмотрела на Барбару как на сбежавшую из психбольницы. Рада, конечно, что она верила в меня, но…

– Это главная роль, – напомнила я.

Актеры вернулись к делу, а Барбара отвела меня за кулисы.

– Пат, я мало знаю тебя, но вижу, как ты любишь актерство. Неужели упустишь шанс из-за сомнений? Если тебя успокоит, то «Русалочка» не самый кассовый спектакль, а мистер Скотт часто работает с новенькими актерами. Он закрывает «сетку» между хитами.

– Хм… – Я нервно заломила пальцы. – А что скажет Ребекка?

– Она все поймет. К сожалению, в ее проектах сейчас нет свободных мест. Думаю, Бекка обрадуется, что ты не стоишь на месте.

Мои плечи немного расслабились.

– Спасибо, Барбара. Ты тоже играешь в спектакле?

– В «Русалочке»? Да, мы с Дороти играем младших сестер.

У меня резко закончился воздух. И Барбара, и Дороти выступали в «Маджестик» целый год, но пока не удостоились главных ролей. Меня слабо утешили доводы о непопулярности спектакля. Вдруг я всех подведу? Столько раз мне твердили о моей бездарности. Отказы вереницей пронеслись перед глазами, вызвав тошноту. Я присела и обхватила голову руками.

– Почему я? – Глаза щипало от слез. – Логичнее надеть парик на другую актрису, более опытную, талантливую…

– Пат, – голос Барбары впервые звучал жестко. – Мистер Скотт выбрал тебя. Он режиссер, и у него свои причуды. – Барбара помогла мне подняться и стиснула в объятиях. – Порадуйся и напряги задницу, ладно?

Я кивнула. Что бы сказал Джон? «Ты, Патриция, мать твою, Болдуин!»

По рукам пронеслись мурашки, а в груди заискрило тепло. Джон верил в меня, когда я в себя не верила, и во имя его веры я рискну. Надеюсь, он придет на спектакль. Он обещал, но… после всего, что произошло между нами, могу ли я надеяться, что он сдержит обещание? Я представила полный зал. Люди аплодировали, и Джон был среди них. Он занял место в первом ряду и хлопал громче всех.

Сомнения рассеялись, будто монстры исчезли под ярким светом фонарика. Я именно там, где должна быть.

Радость кружила голову, и Нью-Йорк подыгрывал: прохожие улыбались, фонари подмигивали, а уличные музыканты исполняли кавер на Лану Дель Рей. Я хотела поделиться восторгом со всем миром или… со своим соседом. Я вспомнила день, когда получила первую роль в «Маджестике». Тогда я вбежала в квартиру, запыхавшись от волнения, и прокричала: «Джон, меня взяли в спектакль!»

– Джон, я сыграю главную роль!

В ответ – тишина. Абсолютная и неуютная. Когда мы не разговаривали, я все равно чувствовала присутствие Джона: его тихие шаги, звуки оперы, бормотание телевизора и смех – глубокий, хрипловатый, волнующий. Сегодня по квартире разносилось только цоканье моих каблуков: я обходила пустые комнаты. Голдман опять задержался на работе?

Я вернулась в коридор, чтобы снять обувь, и меня окружила темнота – плотная, как занавес. Впервые с раннего детства я испугалась. Темнота ассоциировалась с ненужностью: родители допоздна работали, и я была совсем одна. Знакомый страх холодил кожу, пробивал до костей.

Я вбежала в кухню, включила свет и увидела на столе лист бумаги.

«Уехал на мастер-класс в Бостон. Приеду в понедельник».

И не собиралась ждать!

Но к глазам подступили слезы. Джон написал записку сухо, в деловом стиле: ни раздражающих шуток, которыми он приправлял любые слова, ни типичного прозвища. Что мог написать Джон? «Веди себя хорошо, Кошечка», – и я бы раздраженно закатила глаза, но… улыбнулась. А вместо этого сжимала записку и давилась рыданиями. Нет. Не собираюсь плакать из-за него. Я смяла бумагу. Порвала. Кинула в мусорное ведро. И упрямо пошмыгала носом. Джон действительно уехал по делам? Или меня избегает?

В ванной я побрызгала в лицо холодной водой. Почему мне так важно разделить с Клоуном мои успехи? Почему его присутствие в квартире больше не раздражает? Мне… одиноко.

Острая потребность поговорить с ним граничила с другой жаждой. Я посмотрела на свои руки – кожу покалывало. Вспомнила холод наручников на запястьях, тепло флоггера на бедрах и жжение ударов его ладони по ягодицам. Низ живота свело приятной судорогой, а мысли затуманились. Потребность, без которой все теперь казалось пресным и пустым.

Я рывком открыла ящик и достала лезвие бритвы: приподняла юбку, полоснула по внутренней стороне бедра. Из горла вырвался протяжный стон, а клитор запульсировал. Я прикрыла глаза и представила, что боль станет удовольствием. Он сделает так, чтобы эмоции смешались в дьявольский коктейль. Но в отражении увидела только себя.

– Черт побери, – я кинула бритву в раковину и обработала порез.

Хватит. Пора двигаться дальше. Как актриса, я должна заметить момент, когда герой себя изжил. Я больше не фальшивая невеста, сабмиссив или подруга. Жизнь выбрала для меня новую роль – сильной женщины. Я иду к мечте, ради которой вытерпела столько унижений. И моя новая роль начинается сейчас: в тишине пустой квартиры, где нет места невысказанным словам и неназванным чувствам.