Джон Голдман

Наглое солнце било в окно каюты. Я заворочался, чтобы перевернуться, и ощутил тяжесть на груди. Открыл глаза: на мне лежала Патриция. Она мило посапывала, подложив под щеку ладонь. Губы соблазнительно приоткрыты, а рыжие волосы упали ей на глаза – это и помогло Пат не проснуться с рассветом. Представляю, какой визг она бы подняла. Я погладил ее по макушке, Пат сонно застонала. Она скатилась на свою половину кровати, и я шумно вдохнул. Впервые за долгое время я спал с девушкой. Сказать честнее, впервые со смерти Милли.

И не знал, что испытываю. Вчерашний день принес столько головной боли, что я едва смог заснуть. Во-первых, Кошечка растеребила мои душевные раны. Полезла туда, куда не просили. А во-вторых, я бесконечно думал, что рядом со мной лежит женщина, о которой я мечтаю последние несколько недель. Трахаю ее языком, пальцами, другими предметами, но не членом. И не могу нарушить собственный запрет.

Каждая сессия – гребаная пытка. Если для Патриции пытка была физической, то для меня – моральной. Я Мастер. Я преподаю, а не получаю удовольствие. Если только эмоциональное: от слез, криков, стонов. И я выкладываюсь на все сто, поэтому не могу после экшена играть с другой сабой. Приходится коротать время с правой рукой, так как заниматься сексом с ученицами противоречит этике и моим принципам. Я не Дерек – не собираюсь смешивать Тему и реальную жизнь.

Если бы я знал, что ночь в одной кровати станет для меня испытанием… Нужно было лечь отдельно! Она-то сразу заснула, а я несколько часов крутил в голове образы: ее соблазнительные изгибы, ее прекрасное лицо в момент оргазма… Черт возьми. Я снова твердый.

Прикрыв глаза, решил подумать о чем-то другом. О знакомстве Пат с моими родителями. Но и там она была до безумия сексуальной.

Вчера

Запах ее духов пробивался сквозь тяжелый парфюм других дам. Сладкий, с нотками терпкости – выпечка и перец в одном флаконе. Идеально подходит ее натуре.

Патриция стояла в углу, барабаня пальцами по бокалу с шампанским. Темно-синее платье скрывало длинные ноги, подчеркивало талию, едва прикрывало грудь. Я представил ее голой, словно часть меня до сих пор находилась в тематической комнате, с ней наедине. Пришлось выпить залпом два бокала, чтобы остудить пыл.

Гости разговаривали где-то позади, музыканты играли джаз, а хрусталь звенел со всех сторон. Я отошел, чтобы поздороваться со знакомыми, но не мог надолго оставить Пат. Меня тянуло к ней и к нашей своеобразной игре.

Сквозь толпу я увидел: к моей невесте… к фальшивой невесте подошел мужчина в сером костюме. Армани, новая коллекция – пронеслось в голове. У него хороший вкус.

И на женщин тоже, раз он начал флиртовать с Патрицией. Она вежливо смеялась, чуть склонив голову. Поймала мой взгляд. Ее зеленые глаза сузились, и Пат начала чаще поправлять локоны и отвечать на реплики мужчины. В груди заклокотало неприятное чувство, будто кто-то снова и снова прикладывал к сердцу раскаленный металлический прут.

Я прибавил шаг – люди расступались, словно моя решимость ударяла их взрывной волной, – но не сводил глаз с Патриции, а она стреляла в меня насмешливыми взглядами. Ее поведение – оскорбительно, немыслимо… возбуждает. Она никогда не позволяет мне доминировать над ней полностью. Черт побери. Это и делает ее такой особенной!

– Приятного вечера, мистер, – поздоровался я с мужчиной в дорогом костюме. Он выпучил черные глазки, когда я положил ладонь Патриции на талию. – Милая, представишь?

– Прошу прощения, уже ухожу, – пробормотал щегол.

Узнал во мне наследника Голдманов или испугался испепеляющего взгляда. Так или иначе, идиот быстро ретировался.

– Может, он оплатил бы мое обучение в Гарварде, – нарочито грустно пропела Пат, наслаждаясь моей, мать ее, ревностью. – Я подумала, что стоит извлечь максимум пользы из путешествия в мир богачей.

– Не строй из себя охотницу за деньгами, сладкая, тебе не идет. – Я взял бокал и отсалютовал ей. – Запомни главное правило: я – хищник, ты – добыча. В моем мире все так. Держись рядом и помалкивай.

Пат усмехнулась, но я заметил, как покраснело ее лицо, на мгновение слившись с цветом волос. О да. Она ненавидела подчиняться.

– Давай по-другому? – спросила, и ее голос был карамелью с железной крошкой. – Ты – хищник, а я – человек, который всадит пулю тебе в лоб, если будешь плохо себя вести. – Чертовка провела ладонью по моей щеке, одновременно ласково и насмешливо. – Будь паинькой.

– Ты что-то перепутала…

Патриция не ответила. Она положила мою ладонь себе на талию. Я механически сжал пальцы. Под платьем горела кожа.

– Твой отец здесь. Улыбайся.

Она вмиг поменялась: смотрела влюбленно, смеялась беспечно. Я пытался соответствовать: выпрямил спину и улыбнулся, но наверняка моя улыбка напоминала оскал, как у Чудовища из детского мультика.

– У тебя красивая улыбка, – прошептала Пат. – Чаще думай о чем-то милом. Например, как истязаешь очередную девушку.

Я нахмурился. Уголки губ болели. Почему ее тон звучал так обвинительно? А главное, почему меня это, черт побери, задело?

– Джон! Добро пожаловать на борт, – отвлек мое внимание отец.

В мыслях я называл его отцом, несмотря на то что с каждой встречей видел все меньше сходства между нами. Не внешне, нет. Мы и не могли быть похожи. Но его манера говорить, держаться… Он напоминал породистую овчарку, в то время как я был дворнягой. Раньше я пытался быть достойным фамилии Голдман, но столько лет усилий ни к чему не привели – я вырос не королем, а придворным шутом.

Отца прикатила миловидная сиделка. Она вежливо отошла к стене, а отец изо всех сил показывал дружелюбие, но его глаза оставались холодными, как у змеи. Джозеф Голдман посмотрел на Патрицию:

– Кто это?

– Моя будущая жена, – слова слетели с губ быстрее, чем я осознал сказанное. Но слетели, надо сказать, легко. – Патриция Болдуин.

Я убрал руку с ее талии, наклонился и протянул отцу раскрытую ладонь для рукопожатия.

– Вот так новости, – сухо, в деловом стиле и ответил, и пожал мою ладонь отец. – Мама в курсе?

– Нет. Еще не видел ее сегодня.

У мамы была суперспособность слышать на огромном расстоянии. Иначе не мог объяснить, каким образом она всегда первой узнавала о моих проделках, а сегодня зашла в зал, только мы о ней упомянули.

На секунду я снова стал тем беззаботным мальчишкой. Теплый взгляд, нежные руки, добрая улыбка – Лилиан Голдман окутала меня любовью. Жаль, что я, поломанный изнутри, не смог оценить ее старания: доставлял проблемы в школе, сбежал в Нью-Йорк, пропал на долгие годы. Я представил Патрицию маме, и она с той же благосклонностью приняла мою невесту… фальшивую невесту в свои объятия. Несколько минут мы вели светскую беседу, и Пат превосходно держалась. Играла роль. А я… я должен следовать сценарию. Но сейчас, здесь, все казалось слишком реальным.

– Вы прекрасная пара, – сказала мама, когда Пат отошла в дамскую комнату, а отец вел беседу с бизнес-партнерами в другой стороне зала. – Твои глаза светятся рядом с ней.

Во рту стало кисло. Я не хотел врать, но не мог сказать правду. Мама бы назвала мою идею дурацкой и потребовала бы, чтобы я признался отцу. Она всю жизнь пыталась нас примирить.

– Слишком рано делать выводы, – отмахнулся я.

Мама рассмеялась и покачала головой:

– Вы созданы друг для друга. Материнское сердце не ошибается.

Сегодня

После знакомства был ужин. Я узнал, что отца Пат зовут Карл Коннолли, и не поверил, что Патриция выбрала фамилию матери только потому, что «Болдуин» короче. И еще меньше я верил в ее желание подражать какому-то престарелому актеру.

Гонимый любопытством, я дотянулся до телефона и открыл поиск.

Карл Коннолли, известный владелец новостного канала, уходит в отставку по семейным обстоятельствам. Ранее мы писали, что его дочь участвовала в бруклинских протестах, но ее роль остается неизвестной. В тех беспорядках погибли люди. Среди них офицер полиции.

«Я кое-что сделала… противозаконное. Мы откупились и сбежали».

Куда ты влипла, Кошечка? И как тебе помочь?

Бизнесмены сменили дорогие костюмы на кашемировые свитеры и свободные брюки. После полудня они обсуждали рабочие проекты за рыбалкой. Я вполуха слушал разговоры отца с партнерами. Он был карьеристом до мозга костей, а для меня все, что не касалось удовольствий – смертная скука. Солнце припекало плечи, пока я смотрел на воду, курил, думал о Пат: я хотел быть рядом, потому что с ней весело.

Патриция нашла общий язык с моей мамой: когда я вышел на палубу, то увидел, как они хихикали на лежаках. Не то чтобы я волновался – Пат способна очаровать всех, а ее харизма сбивает с ног. Но лгать маме было непросто. Она точно расстроится, когда узнает, что между мной и Патрицией на самом деле ничего нет. В своей голове мама наверняка уже сыграла свадьбу, отчего и светилась от счастья, преисполненная надеждами, что я остепенился. А я до сих пор испытывал чувство вины за то, что пропал на многие годы. Стыд холодил позвоночник и вызывал неприятные мурашки.

– Твой сын не собирается управлять компанией? – спросил мистер Солман, один из главных бизнес-партнеров отца в Штатах.

– Посмотрим, – туманно отозвался Джозеф. Он поправил плед на коленях и кивнул в сторону худощавого темноволосого мужчины: – Сейчас моими делами руководит Гаррет. Он моя правая рука.

Гаррет склонил голову в почтительном кивке.

– А как же Коллин? – спросил другой мужчина: я узнал в нем того проходимца в костюме от Армани. Вчера он пытался флиртовать с Пат, сегодня – унизить меня перед бизнес-партнерами.

– Досадная ошибка. – Отец не назвал Коллина по имени – высшая степень неуважения. Отец никого не прощал. Единственное исключение – моя мама. Он принял ее после измены и ни разу не упрекнул. Казалось, всю ненависть к ее любовнику он сосредоточил на мне. И я едва не выронил сигарету, когда отец добавил: – Не волнуйтесь, Фабиан. Джон мой наследник по праву, и я вижу в нем потенциал.

Фабиан раскраснелся и снова предпочел уйти.

Я хмыкнул. Чего Голдманам не отнять – это умения сохранить лицо. Я бросил взгляд на Гаррета. Он служил отцу больше двадцати лет: поднялся от простого секретаря до главного советника и, когда отец физически не мог управлять делами, взял на себя заботы о компании. Гаррет был для меня словно старший брат, чье мнение я ценил. Единственное, в чем мы похожи с отцом – мы благодарим людей за верность. И я видел, что Гаррету нравится управлять делами, как мне приятно руководить клубом Дерека. В идеальной картине мира я бы забрал наследство, а компанию оставил Гаррету.

– Значит, есть шанс, что через пару лет Джон займет твое место? – допытывался мистер Солман. Очевидно, усатый старик не воспринимал меня всерьез и думал, что после моего назначения легко приберет компанию к своим мерзким ручонкам.

– Пару лет? Ты слишком в меня веришь, – отшутился отец. – Гаррет, подготовь каюту для переговоров.

Гаррет снова почтительно кивнул. Он скрылся из виду, а отец сменил тему: начал рассказывать о сделке с японскими партнерами.

Внутри все кипело. Я вдыхал никотин до темноты в глазах. Ненавижу разговоры о бизнесе. Не собираюсь быть разменной монетой. Отдайте мне наследство и отвалите.

Затушив окурок, я метнулся за Гарретом. Настиг его в коридоре.

– Ты не кинешь компанию?

Гаррет обернулся. Посмотрел на меня светлыми, добрыми, как у пса, глазами. Склонил голову и дал мне шанс закончить разговор:

– Не понимаю, о чем ты.

– Когда я получу наследство…

– Джон. Мне достаточно того, что твой отец мне платит. Он щедр к тем, кого считает полезным. Я буду рад и дальше управлять, но…

– Но?

– Если он скажет мне отойти в сторону, я отойду.

Вот же дерьмо. Отец считает меня легкомысленным, но по праву единственным вариантом, и в случае более жесткого ультиматума, чем управление захудалой оптикой, мне и Гаррету придется выбирать. Мне – смогу ли я переступить через принципы и управлять тем, что мне неинтересно. А Гаррету – отойти в сторону и отдать любимое детище.

– Хочу, чтобы все оставалось как есть, – ответил я на выдохе.

Голос надломился. Я чертовски устал. Неужели отцу не надоело жить в своем хрустальном куполе из денег и обид? Мучить меня? Держать лучшего человека в компании в подвешенном состоянии?

Гаррет стиснул мое плечо.

– Идем, – он кивнул в сторону каюты.

Внутри был типичный конференц-зал: длинный дубовый стол, пять стульев с двух сторон, магнитная доска. Отсутствовал стул во главе – это место займет отец. Не сговариваясь, я и Гаррет подошли к стене и уставились на причудливую картину в позолоченной рамке: корабль тонул в ядовито-малиновых волнах.

– Джон, ты сам видишь, что происходит, – Гаррет наклонился и понизил голос, хотя кроме нас в каюте никого не было. – Твой отец на распутье. Коллин из богатой семьи его дальних родственников, но крупно облажался, и теперь у Джозефа один вариант – оставить все тебе. А ты… – Гаррет сжал переносицу, – ты не пытаешься доказать, что готов.

– Зачем? – я дернул плечами. – Ты отлично справляешься с обязанностями, а со мной все пойдет по…

– Не прибедняйся, оптика вполне себе живет. Я видел отчеты.

– Там сейчас руковожу не я, – отмахнулся, но в груди потеплело.

Мой первый серьезный проект, и, кажется, я справился.

– Думаешь, все так просто? – Гаррет вздохнул и провел ладонью по волосам, разбитым на прямой пробор. – Это твое наследие, Джон.

– Или ты боишься ответственности? – подтрунил я. – Никто не подстрахует, и придется стать действительно главным.

Гаррет сурово на меня посмотрел.

– Прости, прости. Но я считаю, что управлять должен тот, кто горит своим делом, Гаррет. И мой отказ не означает, что я позволю трудам Голдманов рассыпаться в пыль. Когда я получу наследство, для тебя ничего не изменится. Мы оба знаем, ты – лучшая кандидатура…

Нас прервал шорох колесиков в коридоре. Дверь в каюту распахнулась, сиделка подкатила инвалидную коляску к столу и ушла.

Джозеф Голдман недовольно сказал:

– Опять прячешься за Гарретом? Тебе не десять лет, он не будет прикрывать твои проделки.

– Отец, – начал я, но Голдман-старший поднял руку, заставляя меня замолчать.

– Все понимают, что ты – никудышный президент компании. Но если надеешься, что я отдам тебе наследство из жалости, то ты глупее, чем я думал. Деньги нужно заслужить, и на данный момент я не вижу причин считать тебя достойным наследства. А ты… – он обратился к Гаррету, – ты благословение. Но всего лишь наемный работник.

– Да, сэр, – Гаррет встал за спину своего начальника.

– Интересно, – Джозеф снова впился в меня свинцовым взглядом, – если я отдам все Гаррету, то ты… отойдешь в сторону? Не возразишь? Не потребуешь свое?

Я замер. Напряжение сгустило воздух. О таком повороте я не думал. Одно дело – отдать Гаррету кресло президента, а другое – все мои деньги. Секунды я мешкал. Посмотрел на Гаррета: советник скрестил руки за спиной и терпеливо ждал. Он едва заметно подмигнул. Точно. Это проверка.

– Ты так не поступишь, отец, – ответил я, и вся моя поза была вызовом: вздернутый подбородок, ладони на столе, хитрый прищур.

Джозеф Голдман хмыкнул.

– Почему?

– Потому что для тебя это давно не бизнес, а игра. Тебе плевать на деньги. Ты не унесешь их в могилу. И ты развлекаешься перед кончиной, испытывая нас обоих. Ты все решил, верно?

Отец не моргнул, а Гаррет за его спиной улыбнулся.

– Да, Джон. – Голдман-старший барабанил пальцами по колесу инвалидной коляски. – Игра. И ты никогда не умел в нее играть. Коллин хотя бы делал вид, что пытается. Хочет быть частью нашего мира.

– Коллин опозорил тебя, – напомнил я, на миг теряя самообладание. Я выпрямился: – Он хотел денег, а не быть частью твоего мира.

Отец поджал губы.

– Коллин был глуп, – согласился Джозеф. – Но он был предан.

– А я – нет? Вот он я, – раскинул руки, – выполняю твои капризы.

Гаррет сделал шаг вперед, будто собирался вмешаться, но Джозеф остановил его взмахом руки. Мы смотрели друг на друга. Приемный отец и приемный сын. Прошлое и будущее. Поражение или победа?

– Ты не знаешь, что тебе нужно, – отец бил словами, будто кидал мечи, – ты хочешь денег, но не хочешь трудиться. Хочешь наследство, но не хочешь идти на жертвы. Ты эгоистичный, избалованный, не Голдман.

Меня сбросили с обрыва. Переломали все кости. Ударили по лицу. Что бы я ни сделал… Сколько бы ни старался… Он ненавидит меня.

– Мистер Голдман, при всем уважении…

– Не лезь, Гаррет. А ты, Джон, начни действовать как мужчина, который борется за свое по праву, – отец слегка улыбнулся, и мои легкие заболели от глубоких вдохов, – а не как ребенок, которому все должны.

Джозеф снова меня проверял.

– Но и тебе никто не должен, отец. Мама ушла, потому что ты не дал ей выбора, – ответил я.

Она поступила неправильно, но я не мог ее осуждать. Отец бесплоден и консервативен. Он отказался взять ребенка из приюта, тогда мама решилась на крайние меры, и отец любил ее, несмотря на причиненную боль.

Расправив плечи, я сказал:

– Я тоже больше не уйду. Я готов отстаивать идеалы Голдманов, но позволь Гаррету управлять. Он – лучший выбор, и ты это знаешь.

Отец нетерпеливо махнул ладонью, и Гаррет подошел. Мы стояли плечом к плечу. С одной целью – быть командой.

– Гаррет, ты уверен, что сможешь удержать его на поводке?

Я увидел подобие улыбки на сморщенном лице отца.

Гаррет улыбнулся в ответ.

– Твой сын похож на породистого кота. Покладист, когда сыт.

Голдман нахмурился.

– У меня скоро совещание. Идите.

В коридоре я посмотрел на Гаррета с благодарностью и облегчением. Он коротко усмехнулся в ответ. Не думаю, что война за власть выиграна, но бой мы выдержали достойно.

Вечером в зале музыкантов сменил диджей. Кудрявый парень за пультом управлял толпой, словно капитан судном: без него гости точно бы разбились о скалы уныния. Современные хиты сотрясали палубу, а прожекторы подсвечивали хрустальные подвески люстр и счастливые лица гостей. Люди танцевали, смеялись, выпивали. Я завидовал, что они могли забыть о проблемах и плыть по волнам ритма.

В толпе мелькнули рыжие локоны, словно искры от костра. Пат танцевала одна. Двигалась свободно, приковывала взгляды. Длинное белое платье с боковым разрезом и внушительным декольте струилось по ее фигуре. Очередной ловелас попытался подойти к ней, но Кошечка сделала шаг назад, демонстрируя свою независимость. Она танцевала под французскую песню Izïa – «Folle». Такую же игривую и своенравную, как и Пат. Диджей словно играл только для нее, и Патриция была королевой вечера. Или королевой моего мира – ведь ей удалось занять все мои мысли.

Я наблюдал издалека, опершись спиной о деревянную колонну. Бокал в моей руке опустел, но мне и не нужен алкоголь. Все бесполезно. Я не знал, как выдержу еще ночь в одной каюте с моим сладким кошмаром.

Я оставил бокал на подносе официанта и собрался подойти к «невесте». Припомнить ей вчерашнюю своевольность танца, заставить ее покраснеть. К тому же откровение между нами задело что-то внутри, будто сдернули пластырь – больно, неприятно, но рана затянется.

Не успел я сделать и шаг, ко мне подкатился Джозеф Голдман.

– Для калеки ты быстро передвигаешься.

Голдман усмехнулся и прикурил трубку.

– Она хороша, – указал на Пат.

Кошечка танцевала все раскованнее: водила ладонями по бедрам, трогала шею. Я отвернулся. Нечего на нее смотреть. Я приехал веселиться и веселить отца. Или раздражать. Тут с какой стороны смотреть. Пат – лишь средство для достижения главной цели: наследства.

– Рыжая… У вас с матерью схожий вкус.

Слова впились в меня, как дротики. Не успев подумать, выпалил:

– Я не виноват, что мама изменила тебе. И не виноват, что родился в результате измены. Понимаю, что я – воплощение ее неверности, но ты принял ее назад. Ты простил.

Я впервые говорил откровенно. Все те годы Джозеф не отказывал мне ни в чем: дорогая одежда, элитная школа, гаджеты, автомобили, путешествия. Он давал мне все по статусу наследника. Все, кроме любви. А я? Я считал, что обыграл старого дурака. Вытянул золотой билет в роскошную жизнь. Но сейчас чувствовал только горечь.

– Мне бы хотелось… – слова царапали горло, и я прокашлялся, прежде чем закончить, – быть твоим сыном по крови. Все было бы проще, да?

Он нахмурился.

– Ты явно не был бы таким пижоном.

Я рассмеялся. Порой родители ведут себя хуже детей. Он злился на мою маму, на бесплодие, на судьбу. И что он мог? Вымещать злость на мне. Потому что жену любил болезненной любовью, и когда она, с ублюдком в подоле, вернулась в его особняк, он принял ее и ни разу не упрекнул.

В груди заискрило. Несправедливость похожа на электрический заряд: бьет по ребрам. Я посмотрел на столик с бокалами в форме фонтана. Шампанское стекало по хрусталю, и мысль разбить бокалы вдребезги казалась заманчивой. Но я бы снова подтвердил слова Голдмана-старшего: неотесанный, недостойный…

Посмотрел левее. Пат была живым огнем, диким хаосом. Глядя на нее, я понял, что агрессия отступила. Агония сменилась теплом.

– Кто знает, – сказал я отцу, – вырос бы я другим, если бы во мне текла твоя кровь. Воспитывал-то меня все равно ты.

Джозеф убрал руку ото рта, и трубка выпала ему на колени. Табак рассыпался по кашемировому пледу. А я уже шел на танцпол.

Пристроился сзади: обхватил пальцами аппетитные бедра, прижался пахом. Пат выгнулась, потерлась ягодицами… Я вдохнул сквозь зубы. Какого черта? Это я собирался поставить ее в неловкое положение. В итоге она вызвала у меня очередной стояк.

– Что, Клоун, соскучился?

– Моя невеста ведет себя неподобающе. Напрашивается на внеочередную сессию?

Пат повернулась и обвила мою шею руками. Но сегодня я не замер. Напротив, прижал крепче, закинув ее ногу себе на бедро. Невинный белый цвет не спасал откровенное платье. Кошечка абсолютно не умела одеваться для светских приемов, но мне нравился ее бунтарский дух.

– Фактически я не твоя невеста. Ты не делал мне предложения, – весело заметила Пат.

В ложбинке ее груди покоился прямоугольный кулон, выше тянулась цепочка, обхватывая тонкую шею. Кулон был продет через маленькое кольцо. Подобные цепочки носят сабы, принадлежащие Доминантам. Колье не такой явный и пошлый аксессуар, как кожаные ошейники, но меня охватило странное волнение. Я опустил ногу Пат и спросил:

– Это…

– Украшение, Клоун.

– Подобные цепочки носят сабмиссивы, чтобы все видели: у них есть Доминант, – объяснил я. – Приятно, что ты хочешь мне принадлежать…

– Ты идиот? – Ее брови взметнулись вверх. – Традиции вашей секты такие глупые, – Патриция отпрянула, но я снова прижал ее к себе.

Зачем она отпирается? Я много раз видел ее оргазмы во время сессий.

Крепко стиснув ее талию, я ответил:

– Ты заслужила получить предложение. Такое же фальшивое, как и все, что происходит между нами.

Пат успела только открыть рот. Я отпустил ее и пошел к диджею. Попросил остановить музыку. Взял микрофон. Гости перестали танцевать и с любопытством смотрели на меня. Но я смотрел только на Пат. Она сказала одними и губами: «Ты не посмеешь». О, сладкая…

– Всем добрый вечер. Прошу минуту внимания. Я, Джон Голдман, решил сегодня, при всех вас, при моих родителях, – но я не видел их, не сводил глаз с Патриции. Она дернулась, порываясь сбежать, и я коротко мотнул головой. У нас уговор. – Я решил сделать предложение моей любимой девушке. Патриция Болдуин, ты станешь моей женой?

Толпа замолчала в ожидании. Люди расступились, прожекторы сконцентрировались на Пат: покрасневшую и смущенную. Мой член дернулся. Ее стыд – одна из самых сексуальных вещей на свете.

Она коротко кивнула.

– Что-что, милая? Не слышу! Поднимайся на сцену, моя прелесть.

Ну же, тебе нравится внимание.

Когда Пат встала рядом, я передал ей микрофон, и она выдавила:

– Я согласна.

Зашумели аплодисменты. Засверкали фотовспышки. Диджей забрал микрофон, прокричал пожелания и включил музыку. А я притянул рыжую чертовку к себе и поцеловал, прикусывая ее губы. Жестко, требовательно.

– Никогда не высмеивай то, что мы делаем.

– Да, сэр, – выдавила она, сохраняя на лице маску счастливой невесты.

Я вновь победил. Но в груди мелькнуло что-то новое. Что-то, чего я не ожидал. Оно оказалось приятнее ее вынужденной покорности.

Тепло, когда я услышал тихое «я согласна».