Патриция Болдуин

Мне осталось совсем немного времени до кастинга у Вейхона, и я видела результат: организм привык к боли. Джон использовал разные девайсы для порки, ток, прищепки, зажимы; добавил вакуум, иглы. Он, как и обещал, не спал со мной. Я получала оргазмы от его пальцев и языка – Джон называл это «приятным подкреплением», чтобы выработать рефлекс: после пытки следует награда. Ни за что бы я не попросила о большем, но любопытство сводило с ума: кончал ли Джон в гордом одиночестве или шел к другой сабе? Вдруг я недостаточно страдала для него? Или не возбуждала? Когда он сказал, что стал моим Мастером, будто очертил границу между нами. Да, мне нравилось, что Джон доводил меня до пика. Но… какого черта я все равно просыпалась мокрой?!

Вечером пятницы водитель привез меня и Джона в порт Нью-Йорка. Там, к берегу реки Гудзон, причалил трехэтажный белый лайнер: он выглядел словно кадр из черно-белого фильма. По трапу, украшенному фонариками и цветами, поднимались нарядные мужчины и женщины.

Я разгладила шелковую ткань темно-синего платья – Джон дал мне кредитку, чтобы «его невеста» выглядела соответствующе. Но я сэкономила, ведь помнила, что у Голдмана проблемы с деньгами, и теперь сомневалась, что платье, реплика из недорогого бутика, понравится местной элите. За прическу и макияж я так не волновалась – взбив идеальную голливудскую волну, я поспешила за Джоном. Он шагал впереди, не отпуская мою руку. Другая его ладонь покоилась в кармане черных брюк. Джон назвал свою фамилию, и нас пропустили в общий зал.

Героям Фицджеральда[36] здесь бы понравилось! Насколько я могла судить по фильму с Ди Каприо[37]. Всюду царила атмосфера золотых двадцатых: деревянные панели из темного дерева блестели под светом хрустальных люстр, три музыканта исполняли джаз, а дамы в роскошных платьях танцевали с мужчинами в безупречных смокингах. Официанты виртуозно лавировали среди гостей и наполняли их пустые бокалы шампанским.

Некоторые гости вели светские беседы в конце палубы, у столов с закусками. Джон направился именно туда. Он здоровался, шутил. Был на своем законном месте, что логично: Джон вырос среди богачей. Мои родители не бедствовали, но я все равно испытывала неловкость. Казалось, один взгляд в мою сторону – и наш план рассекретят. Все поймут, что я не ровня. Для миллиардеров круиз на лайнере – это обыденность, а для меня – сон или… съемочная площадка. Да. Я на работе.

Расправив плечи, я пошла вслед за Джоном, мило улыбаясь гостям. Никто не ответил на мою улыбку, а двое мужчин окатили непристойными взглядами. Все внутри заледенело.

Схватив Джона за рукав, я отвела его в угол.

– Сделка отменяется. Прости… – В легких закончился воздух. Пришлось судорожно вдохнуть, прежде чем напомнить: – Я снимаюсь в порно. Твои родители все узнают.

Насколько глупым по десятибалльной шкале было мое предложение стать его фиктивной невестой? Одиннадцать! Я далеко не приличная. Я дернулась, чтобы покинуть корабль, но Джон вцепился в мой локоть.

– Сделка в силе, – прорычал он. – Ты не кинешь меня.

– Я подведу тебя, – ответила таким же напористым шепотом.

Джон наклонился и убрал локон мне за ухо. Я вздрогнула. Он вжился в роль влюбленного? Получалось так же хорошо, как и его роль Доминанта. Немного нежности, много собственничества.

– Договор быть твоей невестой я не подписывала.

То была моя идея, и я обрадовалась, что мы не дошли до реализации.

– Договор Доминанта и сабмиссива такая же формальность, – парировал Голдман. – Все тематики подписывают контракт, чтобы обговорить табу, соблюдать правила и обезопасить себя.

– В таком случае хорошо, что мы друг другу ничего не должны.

Я отвернулась.

– Расслабься, Кошечка, – Джон приобнял меня со спины. – Отец консервативен и редко пользуется интернетом, а мама счастлива моему возвращению и примет мне в пару даже волнистого попугая, – он засмеялся над своей шуткой, но я не улыбнулась и ничуть не успокоилась. Джон рывком заставил меня повернуться, посмотреть на него, выслушать: – После выходных мои родители вернутся в Лондон, и будет минимум несколько месяцев до того, как я скажу им, что наша любовь закончилась. Ты их больше не увидишь, поэтому сочини легенду о работе или расскажи о театре. Тебе есть чем гордиться.

– Вдруг ролики смотрел кто-то из гостей? – Я попыталась вырваться, но Джон сильнее сомкнул руки на моей талии. Сдаваясь, я прохныкала: – Они будут тыкать в меня пальцами!

– Что за синдром главного героя? Ты актриса посредственной студии, а подписчиков у тебя меньше, чем у начинающего блогера.

– Ты искал мой профиль?

– Случайно наткнулся, – пробормотал Джон. – И вообще, какая разница? Всем плевать. Осуждают те, кто сам хотел бы творить безумства, но слишком труслив. Ты Патриция, мать твою, Болдуин. Мужчины пожирают тебя глазами, потому что ты красива, а женщины завидуют. Ты шикарна, что бы ни делала, и ты…

Он осекся, заметив, как близко мы стоим. С каждым словом Джон подходил все ближе. Выдохнул мне в губы:

– Ты лучшая фальшивая невеста в мире.

Напряжение поменялось из нервозного в сексуальное. Воздух между нами искрил, дымился. Джон будто это почувствовал. Он отпустил меня и сделал вид, что поправляет идеально уложенные волосы.

Я неловко отступила. Щеки горели.

– Спасибо… Клоун.

Мы улыбались. Держались за руки. Изображали счастливую пару.

Я ловила себя на мысли, что почти не притворяюсь. За исключением статуса, все казалось правдой.

Знакомство с родителями Джона прошло неплохо. После прибытия всех гостей объявили ужин, и вот тут-то мне пришлось попотеть.

Ресторан на втором этаже выглядел не менее роскошно: круглые столы застелены белоснежной скатертью и украшены живыми цветами, на бордовых стенах – картины морских пейзажей, а за роялем – музыкант, который беспрерывно играл классические композиции.

Я была готова увидеть очередную помпезность, поэтому и не выругалась от восторга, но меню… гребаная подстава – все блюда на французском языке! Просмотрев страницы вдоль и поперек, я пролепетала:

– Мне то же, что и Джону.

– Две порции «Омар Термидор» и два бокала красного вина, – сказал Голдман и захлопнул меню. Он сочувственно мне улыбнулся.

Да уж…

Что заказали его родители, я прослушала. От нервного напряжения в голове перекати-поле. Скорее бы уйти в каюту и лечь спать. Но я взяла себя в руки ради Джона: интересовалась жизнью Голдманов, улыбалась, придумывала на ходу истории о театре, учебе, о нашей безграничной любви.

Мама Джона, Лилиан, оказалась приятной женщиной, со светлыми волосами и теплой улыбкой, но его отец – стереотипный ворчливый богач. Уверена, с Джозефа Голдмана срисовали Скруджа Макдака, и я ничуть не удивилась, почему Джон не горел желанием с ним общаться.

Я пыталась не заляпать платье, разделывая здоровенного омара, когда в редкой паузе от моей болтовни Джозеф задал вопрос:

– Патриция, чем занимаются твои родители?

Лгать и быть кем-то другим – моя работа. Но я не придумала красивую легенду, растерялась и ответила правду:

– Отец руководил новостным каналом в Нью-Йорке до того, как… – горло пересохло, и я торопливо сделала глоток вина, – до того, как вышел на пенсию.

– Журналисты, – проворчал Джозеф.

Я понимающе кивнула. Я привыкла, что моего отца заочно считают стервятником, и меня тоже, ведь я пойду по его стопам.

– Как зовут твоего отца? – спросил Голдман-старший, медленно разрезая стейк. – Может быть, я его знаю?

– Джо, не веди допрос, – попыталась разрядить обстановку Лилиан, но замолчала под суровым взглядом Джозефа.

– Патриция? Ответишь?

– Карл Коннолли.

Моя кожа вспыхнула: мельком глянув на Джона, я увидела его плохо скрытое любопытство и приподнятую бровь.

Какого черта я не придумала достойную легенду о своей семье?! Рассказала бы, что мама и папа жили на ферме. Или умерли в автокатастрофе. Тысяча вариантов, но прошлая жизнь казалась мне сном, и, вероятно, я искала повод вспомнить – все было на самом деле.

– Они жили… живут в Бруклине. Мама работает бухгалтером, а папа продолжает заниматься журналистикой: ведет независимые расследования, публикует рецензии. Они… счастливы.

– Боюсь показаться невежливым, но Джон представил тебя под другой фамилией, – скрипучим голосом напомнил Голдман-старший.

О да, мать твою. Чертовски невежливо.

– Отец, – вступился Джон, но я помотала головой.

Это моя часть сделки – улыбаться и отвечать на неудобные вопросы.

– Все верно, мистер Голдман. Я взяла фамилию матери. Фамилия Коннолли слишком длинная.

– Кажется, есть актер с фамилией Болдуин? – спросила Лилиан. – Надеюсь, и тебя, Патриция, мы скоро увидим в большом кино.

– Спасибо, миссис Голдман.

– Просто Лилиан, – отмахнулась она. Тепло ее улыбки согревало.

– У этого актера дурная слава, – заметил Джозеф. – Как там звали того идиота-стрелка?

– Алек Болдуин, – подтвердила я, но не повелась на провокацию. – Это был несчастный случай, и актер понес наказание.

– Опасная работа, – хрюкнул Джозеф.

Знали бы вы, какая работа у вашего сына! Но я вновь улыбнулась.

– Буду осторожна, спасибо за беспокойство.

Отец Джона залился в хрипящем кашле, и Лилиан спешно дала ему маску от кислородного баллона. Не знаю, каким был Джозеф Голдман раньше, но сейчас он не вызывал ничего, кроме жалости. Особенно его попытки демонстрировать власть. Он втянул воздух, откинул маску и заворчал на исполнение пианиста. Джозефу показалось, что тот подобрал недостаточно хороший репертуар.

Я вздрогнула, когда теплая рука под столом коснулась моей ладони. Джон переплел наши пальцы, и мы вцепились друг в друга, молчаливо поддерживая и молясь, чтобы ужин скорее закончился.

На верхней палубе особенно волшебно, а главное, безлюдно. Мне перехотелось идти в каюту, и я наслаждалась морской прогулкой, раскинув руки вдоль широких перил. У носа корабля пустовали белые шезлонги.

Приглушенная музыка из главного зала дополняла мелодичный плеск волн. Корабль обогнул Манхэттен, проплыл мимо Статуи Свободы и шел вверх по реке. Я смотрела на огни большого города, вновь сравнивая себя с героиней красивого фильма. Будто по самому романтичному сценарию, к простой девчонке подошел богатый наследник.

– Потанцуем? – Джон подал мне руку.

– Танцуют внизу, – ответила я без особого энтузиазма.

После ужина Голдманы пожелали нам доброй ночи и ушли в каюту. Не было никакого смысла притворяться парой наедине.

– Значит, палуба только наша. Если ты не умеешь танцевать, я никому не скажу, – подтрунил Джон. Опять бросил мне вызов!

Он снял пиджак. В белой рубашке и черных брюках напоминал мне хорошо знакомого Джона. Обаятельного, уверенного, легкого на подъем. Ветер ерошил его волосы, разбив аккуратную укладку, а дерзкая усмешка согревала меня изнутри, несмотря на пронзительный ветер.

Я вложила ладонь в его руку. Делать все равно нечего. Я никого здесь не знала, а «жених» еще не показал мою каюту.

– Прости за отца. – Джон вел, покачиваясь в такт музыке. Репертуар сменился с живой музыки на радио мелодичной волны. – Мне следовало предупредить, какой свиньей он бывает.

– Твоя мама милая женщина. Не думаю, что она выбрала бы свинью. Твой отец кажется глубоко несчастным человеком.

От меня не скрылось сожаление в глазах Голдмана-старшего. Когда Джон смотрел на него, Джозеф надевал на лицо маску презрения, но стоило Джону отвернуться, и его приемный отец мрачнел. Они были похожи сильнее, чем думали: оба упрямые и гордые.

– Отец может купить весь наш квартал, Пат. Он не несчастен.

– Ах, Клоун… – Я погладила Джона по гладкой щеке и тут же отдернула руку. – Не в деньгах счастье.

– Как наивно. Разве не ты готова пойти на унижения ради денег?

Я посмотрела на ночной город – в Нью-Йорке разбивались мечты, там же сбывались желания. Нет белой полосы без черной.

– Ты прав. Но есть вещи важнее, чем деньги. Не согласен?

Джон хмыкнул в знак протеста.

Я вспомнила: он рассказывал о девушке, которая привела его в Тему. Ранее Голдман виделся мне бесчувственным болваном, никогда не знавшим любви. Но Джон прятался в клетке не только в рамках сессий. На замок он закрыл и свое сердце. Могла ли я освободить Джона? Помочь ему? Да, условие сделки – всего лишь изображать влюбленных, но…

Ладони скользнули по его крепкому телу: мышцы пресса сократились под моими пальцами.

– Что ты делаешь? – сквозь зубы процедил Джон.

– Трогаю. – Я расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки и коснулась горячей кожи. – Сегодня моя часть сделки. Я делаю то, что считаю нужным. Расслабься.

– Пат… Патти, – он замотал головой, не смотря мне в глаза, а я водила ладонями: гладила твердую грудную клетку, очерчивала кубики пресса. В моих действиях не было похоти. Я даровала ласку, о которой он забыл, бесконечно упиваясь властью Доминанта. – Нет, – Джон сделал шаг назад – и я последовала за ним, – остановись. Сейчас же.

– Упс. Мы не обговорили стоп-слово, – насмешливо ответила я.

Джон промолчал, только недовольно раздул ноздри. Хм. Мои прикосновения настолько неприятные? Вряд ли. Не позволю ему провести меня. Вне сессий. Вне обязательств. Всего на пару дней, пока его родители в городе, Джон Голдман поймет, что быть с кем-то – это не слабость.

Я прислушалась к музыке – что-то романтичное, медленное, тягучее. Похоже на «American» моей любимой Ланы Дель Рей. Я обняла Джона и скрестила руки у него на шее. Положила голову ему на грудь и сказала:

– Ты теплый.

– А ты ненормальная, – проворчал он.

– Да-да, сладкий. Все для тебя.

Он фыркнул.

– Непослушная стерва. Выпорю тебя, будет уроком.

Задница помнила удары, но это небольшая плата за победу над ним. Джон пару секунд неровно дышал, будто пытался смириться с неизбежным, и накрыл ладонями мои бедра. Слегка погладил, возвращая ласку и нежность. То, чего априори не должно быть в наших отношениях.

Как бы мне ни хотелось показать ему силу трепетных, искренних чувств, что я хранила в сердце, и я, и Джон понимали: мы – это пламя, а не безопасный огонь в застекленном камине. Если мы продолжим в таком духе, то сгорим и станем пеплом. Вместе или порознь. От нас ничего не останется.

– Я горжусь тобой, – привстав на носочки, я поцеловала его в щеку. – Ты идеально справился с заданием.

Его ладони опустились ниже и угрожающе стиснули мои ягодицы.

Да. Мы обречены. Но сегодня, вопреки здравому смыслу, нас не волновали последствия.

Каюты находились на нижнем этаже, потому что там меньше всего ощущалась качка. Джон открыл дверь, и я выругалась.

В каюте был искусный дизайн под стать всему кораблю. Лазурно-белого цвета стены, черный паркет. Шкаф и комод из темного дерева. Круглое окно, из которого видна гладь реки. Еще одна дверь – вероятно, в ванную. Огромная плазма. И… двуспальная кровать. Всего. Одна. Кровать.

– Мы пара. Неужели думала, что мы будем спать отдельно?

– Конечно, отдельно! – зашипела я, боясь разбудить других гостей корабля. Я ткнула Джона в лоб: – Мы ненастоящая пара.

– Увы, разные каюты выглядели бы подозрительно. – Он развел руками, но всем видом продемонстрировал, что ни черта ему не жаль. Улыбка от уха до уха, озорной блеск в глазах. Клоун. Гребаный клоун!

Джон открыл чемодан и начал разбирать вещи, а я, пыхтя от негодования, уселась на край матраса. В теории можно спать вдвоем и не столкнуться ногами или руками посреди ночи. Только в теории!

Черт, Джон прав, как бы ни хотелось это признавать. Нам нужна общая каюта, чтобы поддерживать легенду. Но если я возмущалась открыто, то Джон будто бы не испытывал никаких неудобств. Он перестал воспринимать меня как женщину? Обида ударила в голову, и я выпалила:

– Извини, что тут я. Ты наверняка хотел представить родителям другую девушку. Милли, да? Ты повторял ее имя во сне.

– Часто стоишь под моей дверью, пока я сплю? – перебил Джон.

– Нет, но…

– Ее звали Эмили Браун. Она умерла.

Во рту я почувствовала привкус железа. Язык защипало.

– Милли привела тебя в Тему?

– Именно так. – Джон медитативно раскладывал на полки свои вещи, будто мы беседовали о чем-то незначительном.

Но это было значительным. Первый шаг – напомнить, что у него есть эмоции. Второй шаг – поговорить о причинах. Раз мы затронули тему его возлюбленной…

– Винишь себя в ее гибели?

Я приготовилась к обидам, злости, крикам.

Но Джон повернулся и беззаботно ответил:

– Зачем мне себя винить? Это был ее выбор.

– Но… – Я осеклась. Подумала о Калебе. В таком контексте о трагедии я не думала. Он сам принял роковое решение, и Дэни сказала так же. Никто из нас не смог его остановить.

– Кошечка, проецируешь на меня свою историю? – подтрунил Джон. Но его темные глаза не улыбались. – Винишь себя за что-то?

Я помотала головой.

– За кого-то, – вырвалось шепотом.

Джон рассказал мне. Я видела, как белели его скулы и блестели глаза. Ему было трудно, но все же он рассказал. Мне следовало ответить тем же. Хотя бы частью правды. Неопасным кусочком. Что я уяснила из наших ненормальных недоотношений – взаимность важнее всего.

– Мне было пятнадцать, когда я влюбилась. Я чувствовала очень много, и любовь опустошила меня. Не знаю, найду ли я снова подходящего человека, но счастье стоило страданий. Теперь, спустя годы, я это понимаю. Мне бы хотелось снова… полюбить кого-то. А тебе?

Он прикрыл глаза ладонью. Прятался от меня. Жил во тьме. Я встала, дернула его и заставила убрать руку. Он искоса глянул, хрипло спросил:

– О чем ты, мать твою?

Я выдохнула его слова, сказанные им после сабспейса:

– Просто эмоции. Реакция организма. Ты не можешь это контролировать.

Секунду Джон медлил. Вспоминал – да, черт возьми, он сказал эти слова про меня, про боль, про удовольствие. Мне нечего стыдиться. Значит, и ему тоже. Но Джон нахмурился:

– Это другое.

– Разреши себе чувствовать. Признай, что ты любил Милли…

– Это другое!

Я видела перед собой не строгого Доминанта, не опасного хищника, не веселого клоуна. Он был человеком в плену своих сожалений.

Его челюсть напряглась, а когда я попыталась погладить его по запястью, Джон сделал выпад и схватил меня за шею. Ощутимо сжал.

– Видишь? – прохрипел он. – Я могу вырвать твою трахею и ничего, – сжал сильнее, – ничего не почувствую.

Он отпустил меня так же быстро, как и схватил. Я отпрянула, закашлялась. Упала на кровать. В последнюю секунду подставила руки и оперлась на локти. Пальцы утонули в мягком покрывале. Нет. Так не пойдет. Я свирепо стиснула ткань и села ровно.

– Признай, что испытываешь вину за смерть Милли. Тебе станет легче…

– Нет, не станет. Я не чувствую себя виноватым. Ее выбором было пойти к тому ублюдку. Она могла остаться со мной.

– Почему не осталась? – Меня захлестнуло его самомнение.

Все люди – пешки для его прихотей? Богатый придурок.

Но Джон произнес с надломом в голосе:

– Я не дал ей финансовой стабильности, которую она ждала. – Он отвернулся, сдавил переносицу. – Да, Милли была дорога мне, и я ее упустил. Я так борюсь за наследство, чтобы больше никогда не чувствовать беспомощность. – Когда он повернулся, его карие глаза снова смеялись. – Похоже, ты знаешь, каково это, испытывать за кого-то вину?

Он быстро сменил тему, ударил моими же словами.

Я растерялась. Родители или Калеб? Первое казалось менее опасным.

– Маме и папе пришлось переехать в Луксон из-за меня. Я сделала кое-что… противозаконное. Мы откупились и сбежали. Папа сказал, что давно устал от мегаполиса, но я каждый день видела в его глазах разбитые мечты, – слова лились из меня, прорвали плотину, а Джон внимательно слушал. – Поэтому я хочу сниматься у Вейхона. Он заплатит столько, что я смогу купить родителям дом. Новую жизнь взамен той, что они потеряли из-за меня.

– Патти, а ты спросила у них? Они нуждаются в твоей жертве?

Джон проявил тактичность и не спросил, что я сделала, и я была благодарна. Но решила уточнить:

– Они никогда не признаются. У меня нет другого выбора. И да. Я никого не убила.

– Хорошая новость, – Джон улыбнулся, в уголках его глаз появились морщинки. У меня перехватило дыхание, каким живым он мог быть. Настоящим. Ранимым. Человечным. И до хрена вредным, конечно. Голдман завел старую пластику: – Выбор есть всегда. Я из тех людей, кто считает, что в Тему должны идти люди, кому это искренне нравится, а не ради выгоды или денег, но кто я такой, чтобы осуждать.

– Да, – бросила я. – Не смей осуждать.

Мне нравится. С тобой.

Но если он узнает, то его эго пробьет потолок.

Всплывшие на поверхность воспоминания вызвали тяжесть на сердце. Я вновь вспомнила суд, хмурое лицо отца, мои крики, разбитая прошлая жизнь… Отец выбрал потерять все, но не репутацию.

– Спокойной ночи, Кошечка.

Джон выдернул меня из круговорота мыслей, и я была рада слышать его голос. Снова с ним ругаться. Быть в моменте. Я уперла руки в бока и возмутилась:

– Ты собираешься спать со мной в одной кровати? Ни за что!

– Боишься, проснусь от твоего храпа?

Джон поиграл бровями и скрылся в ванной. Зашумела вода, а я легла на подушки и зажмурилась. Боюсь, тело меня подведет. Но лучше думать о потере гордости, чем предаваться жалости. Когда Джон вернулся, я поперхнулась воздухом – на нем были только черные боксеры.

– Ты будешь спать в этом?!

– Обычно я сплю голым, но ради тебя сделал исключение, – отшутился он. Часть меня возмущалась, другая – благодарила. Мы вновь спорили, ругались и были собой.

– Клоун! А если твой стояк будет упираться мне в зад?!

– Не могу ничего обещать, но если ты наденешь те короткие пижамные шортики…

– Извращенец! – я кинула в него подушкой.

– Да, – он ловко поймал снаряд. Кинул обратно. – И?

– И-и-и… – Я стиснула подушку. Аргументы закончились. – Не знаю! Ты спишь на полу!

– Ни за что. У меня болит спина после тренировки в зале. Так что двигайся и засыпай как можно скорее. Вдруг я храплю.

После этих слов он обошел кровать, откинул одеяло, лег и отвернулся к стене. От возмущений я не нашла слов, но день, и правда, выдался тяжелым. Чтобы не тратить силы на очередные препирания, я сходила в душ, надела длинную скромную пижаму, забралась под одеяло и отвернулась к другой стене. Всего две ночи. Я справлюсь.