Патриция Болдуин

Последний месяц весны ворвался в Нью-Йорк удушающей жарой. Я брала все меньше смен в книжном магазине, чтобы проводить больше времени в театре. Ребекка не предлагала мне новые роли, но я старалась не переживать: смотрела репетиции, общалась с актерами – Ребекка создала дружелюбную и теплую атмосферу, – а также я снова и снова исполняла роль служанки в конце спектакля «Золушка». Многие роли на бродвейских постановках предполагали пение и танцы, поэтому мне пришлось записаться на курсы при театре, что не пошло на пользу моему бюджету. Я надеялась, что съемки у Вейхона покроют все расходы. Мысль о работе с режиссером-садистом пугала до чертиков, и я старалась не думать о неизбежном.

Встретиться в БДСМ-клубе вновь я и Джон решили только спустя неделю. Мы не обсуждали сессию – такой пункт был в контракте – и редко виделись. У Джона было много работы: всего через пару недель открытие клуба. Порой я забывала, что «Эль-Эль» принадлежит Дереку Ричардсону – Джон знал каждого сотрудника, решал любой вопрос и проводил все свободное время в стенах клуба. Иногда я готовила для Джона выпечку, но чаще – мясные рулеты или овощные запеканки, опасаясь, что сосед-трудоголик умрет от голода раньше, чем выполнит свою часть сделки.

В преддверии новой сессии я проснулась с огромным воодушевлением. Мое тело требовало разрядки, а возможно, и боли.

Заглянув в кухню, я громко взвизгнула: на столе лежала виниловая пластинка Ланы Дель Рей, альбом «Ultraviolence». Я совсем забыла, что шутливо попросила Голдмана купить мне ее.

– Почему кричишь? Я тебя и пальцем не тронул, – из спальни показался Джон. Он спешно запахнул шелковый черный халат.

– Спасибо! Спасибо! Спасибо! – я протанцевала к Джону и обняла. – Господи, пластинка с автографом! Как ты ее достал?

Джон приобнял меня на краткий миг, окутав приятным ароматом.

– Не «Господи», а «Голдман». Знаю, это синонимы…

– Клоун!

– Ладно, ладно. – Джон прошел на кухню и включил чайник. – Пришлось попотеть и выложить кругленькую сумму, но оно того стоило?

– Определенно, – я прижала к груди пластинку с черно-белой обложкой. «Ultraviolence» нравился мне темной, меланхоличной эстетикой. – Почему ты выбрал этот альбом?

– Понравилось название, – Джон поиграл бровями.

Точно. «Ультранасилие», или, в толковании концепта альбома, мягкое насилие. Лана посвятила пластинку нездоровым отношениям с лидером нью-йоркского культа. Он нежно подводил ее к краю, изменял сознание…

Я посмотрела на своего соседа, и у меня пересохло во рту.

– Мой отец смертельно болен, но все равно собирается сам приехать в Штаты, чтобы провести переговоры с партнерами по бизнесу. Упрямый сукин сын… – В голосе Джона мелькнуло восхищение. – Нам предстоит двухдневный круиз по реке Гудзон в компании самых богатых людей Америки и Англии, – сообщил Голдман, заваривая чай. – Не боишься воды, Кошечка? – Он с вызовом дернул уголком губ и налил в кружку молоко. К счастью, не заметив, что мои мысли на несколько секунд утекли в опасное направление.

– Нет, Клоун. Меня пугает, что придется провести выходные рядом с тобой без возможности уйти, – огрызнулась в ответ.

Но внутри зародилось беспокойство. Впишусь ли я в элитное общество? Я девчонка из Бруклина. Смогу ли впечатлить родителей Джона? Он-то со своей работой справлялся. После сессии мне три ночи подряд снилось, что он снова доводит меня до оргазма.

– Кхм… – Я стиснула край виниловой пластинки. – Как мне себя вести? Актрисам перед съемками выдают сценарий или рассказывают о герое.

Джон отмахнулся.

– Будь собой. Это твоя лучшая роль.

Я цокнула языком.

– Обманщик! На самом деле моя роль в «Маджестик» тебе не понравилась! – Но губы растянулись в улыбке, а щеки загорелись.

Не думала, что увижу подвал БДСМ-клуба так скоро. Здесь холоднее. Мрачнее. Такой же коридор, как на втором этаже, но если те комнаты напоминали дорогой отель, то внизу «Эль-Эль» будто находилась тюрьма с пятью камерами и металлические двери с кодовыми замками. Джон открыл первую. Я шагнула вперед, оглушенная грохотом закрытой за мной двери. Словно захлопнулась крышка гроба. Назад пути нет. Хозяин меня не отпустит.

Яркий свет резанул по глазам. Никакого полумрака. Наверху флуоресцентные линейные лампы, словно мы попали в операционную. Стены и пол из черной плитки. Мебель либо железная, либо деревянная. Исключение – гинекологическое кресло с ремнями, обитое черной кожей.

Меня замутило, но я постаралась не подать виду. Когда глаза привыкли, то ладони вспотели от увиденного. По центру свисали цепи с наручниками, внизу – такие же цепи для ног. Огромный комод в углу – в нем могло быть что угодно. Там же скамья, деревянные колодки, различный бандаж. На стене уже знакомые мне плетки, флоггеры и прочее.

– Веселье начинается, – Джон улыбнулся, – садись.

Если он собирался меня напугать, то у него не получилось. В подвале именно то, чего я ждала от нашей сделки: боль, кровь… и, возможно, экстаз. Но это издержки сделки! Как оргазм на съемочной площадке.

Я никак не отреагировала на увиденное и села на скамью. В первую сессию, признаю, растерялась. Но сегодня буду сосредоточенна.

Прежде чем мы начали, я пристала с вопросами:

– Объясни, кто те девушки, что приходят в Тему? Зачем им Доминант?

Джон провел пальцами по длинным хлыстам, задумчиво перебрал кисточки флоггера, потрогал деревянную палку. Он открыл несколько ящиков, погремел содержимым и, наконец, обернулся:

– Ты точно не журналистка? Я не даю интервью.

В горле образовался ком.

– Нет, – для убедительности я покачала головой, – мне важно составить в голове портрет такой женщины. Чтобы реалистично ее сыграть.

– Вопросы задаешь как профи, – сомневался Голдман. – И зачем тебе это? Разве в порно не все равно, что ты чувствуешь?

Вопрос похож на пощечину – она и то оказалась приятнее. Я с трудом проглотила обиду. Джон Голдман… прямолинейный. Мудак.

– Хочу сниматься в длинных порнофильмах. Там есть сюжет, предыстория… – Какого хрена я оправдываюсь?! – Так ты скажешь или сам не в курсе?

Джон хмыкнул и вернулся к подготовке. Он опять был в белой рубашке, и я смотрела, как перекатывались мышцы его спины, когда он доставал из ящика длинные тонкие цепи, и напрягались руки, когда он распутывал черные провода. Что он задумал? Я похолодела, напряглась и едва расслышала комплимент:

– Репортером ты бы стала отличным, Кошечка!

Сдержать эмоции не получилось – я выругалась.

– Пат? – Джон нахмурился. – Зачем ты спрашиваешь?

– Зачем – я уже объяснила, а говорю так, потому что мой отец был журналистом. Это семейное.

– Был? Он умер? Соболезную.

– Нет! – я замотала головой, словно прогоняя сигнал для вселенной. – С моими родителями все нормально. Им пришлось сменить работу, – все, больше он ничего не узнает. – Ты ответишь на мой вопрос?

Он разложил на комоде цепи с острыми прищепками и черные провода. Я недоверчиво смотрела на игрушки.

– Зачастую женщины-сабмиссивы либо очень контролируют свою жизнь, либо, наоборот, инфантильны. В первой категории женщины на руководящих должностях, многодетные матери или матери-одиночки, а также женщины с больными родственниками и все в таком духе. Они несут огромную ответственность в обычной жизни, поэтому им необходимо место, где они могут почувствовать себя в безопасности, где не надо ничего решать и можно передать контроль…

– В безопасности? Ты бьешь их!

Джон погрозил мне пальцем.

– Бью и мучаю. Но с их согласия, Кошечка. У сабмиссива намного больше власти, чем кажется со стороны. Подумай: если нижний не захочет, игра вообще не начнется.

– Логика в этом есть, – пробормотала я.

– Вот именно. Вторая категория – избалованные девицы в поисках острых ощущений, или недолюбленные дочери, или травмированные души. Им, по сути, необходимо то же самое: яркий сабспейс и забота после.

– Саб… что?

– Особое трансовое состояние, – разъяснил Джон. – Никогда не был в роли саба, но могу предположить, что это грань, когда боль становится удовольствием – психика защищает нас. У Доминантов есть свой домспейс: состояние эйфории. В этот момент мы властители всего мира. Главное, не заиграться… – Джон на миг нахмурился и посмотрел на меня с улыбкой: – Еще вопросы?

Я нервно почесала щеку.

– А ты? Почему ты в БДСМ?

– Я? Или Доминанты в принципе?

– Есть разница?

– Конечно. Например, Дереку нравится контроль. Он ответственный тип, защитник. Астрид повезло. А тебе – не очень.

– Почему? – Кровь в венах будто застыла. Взгляд Джона изменился, стал холоднее. Привычная улыбка покинула его губы.

– Потому что я люблю причинять боль. Мне всегда это нравилось. На одной из вечеринок я увидел, как несколько пьяных одноклассников насиловали девчонку. Она кричала, сопротивлялась, плакала, но никто ей не помог. Она была из «простых»: училась в гимназии по стипендии. Кто-то привел ее, чтобы развлечься. Все понимали, несчастную ждет гадкая участь. Все, кроме нее.

Меня затошнило.

– Ты к ним присоединился?

– Что за мерзость! – Он театрально схватился за сердце. – Я снял видео на телефон и сдал уродов полиции.

Облегчение волнами прошлось по телу.

– Тебе, наверное, пришлось несладко. Они узнали? Посчитали стукачом?

– Преступники должны сидеть в тюрьме, – твердо сказал Джон. – Глупцы поплатились за свою глупость. Их отмазали, а мне пришлось сменить школу. Но в тот день я приобрел намного больше. Это видео, оно осталось на моем телефоне.

– Ты…

– Да. Я смотрел его много раз. Приятное зрелище. Но я не собирался тратить все деньги на адвокатов, скрываться всю жизнь, озираться, бояться… и, разумеется, я не хотел быть запертым в клетке, как животное.

– Ты все равно заперт в клетке, – напомнила я. – В клубе.

– Мне за это платят, и я могу выйти, когда захочу.

– Знаешь, как называют таких, как ты? Психопатами!

Джон хрипло рассмеялся.

– Приму за комплимент, Кошечка. Будь я психопатом, живой бы ты отсюда не вышла. Итак, достаточно разговоров! Приступим?

– Надеюсь, сегодня будет что-то серьезнее шлепков по заднице, – проворчала я. Нападение – лучшая защита.

– Как скажет моя королева, – он отвесил шутливый поклон и гаркнул: – Раздевайся.

Несколько минут я смотрела на цепи с прищепками. «Джон знает, что делает», – пришлось повторить десяток раз, чтобы выполнить приказ.

Я сбросила платье.

– Белье тоже.

Когда я обнажилась, он подвел меня к свисающим с потолка цепям с наручниками. Джон действовал как врач на осмотре: его сильнее интересовала техническая часть вопроса, чем моя нагота, поэтому я немного успокоилась. И напряглась снова: он закрепил мои руки и ноги наручниками, заставив раздвинуть ноги и руки, а также лишив подвижности. Достал кляп-перекладину и вложил мне в рот. Я замычала – так мы не договаривались.

– Не могу позволить, чтобы ты откусила язык: как же без него ты будешь осыпать меня проклятиями? – отметил Голдман, и его нарочито-заботливый баритон вызвал мурашки вдоль моего позвоночника. Джон поменялся на глазах, стал Доминантом. – Покажи два пальца, если захочешь прекратить сессию. Понятно?

Я кивнула. Сердце неистово билось. Ладони мокрые. Дыхание поверхностное. Это слишком. Чересчур. Не для меня. Панический ужас захлестнул, и я подняла руку, собираясь показать два пальца, но остановила себя. Мысль, что я должна сделать это ради съемок у Вейхона, отошла на второй план. Другая, извращенная часть меня доверяла Джону и молила идти дальше. Увидеть. Понять. Прочувствовать на себе.

– Будет больно. – Джон провел ладонью по моим волосам, убирая их от лица. – Но, обещаю, скоро ты потеряешься в этих ощущениях.

Он не дал мне ни секунды. На мои соски по очереди опустились холодные прищепки. Я заорала сквозь кляп. Словно острое лезвие вцепилось в нежную плоть.

– Вот так, дыши. – Контраст его теплых слов и жестоких действий сводил с ума. Джон гладил большим пальцем мою щеку. – Скоро соски онемеют, и станет легче – до момента, пока не сниму зажимы. Чувствительность будет возвращаться, и тогда… – он вскинул бровь, – это будет незабываемо. Готова продолжить?

Это еще не все?!

Мое сердце отбивало дробь по ребрам. Рваные вдохи чередовались со всхлипами. Будь я на съемках, с незнакомцами, умерла бы от ужаса, но присутствие Джона… Оно иррационально подгоняло следовать за ним. В безумие. В агонию. В удовольствие.

Его руки спустились вдоль моей шеи, по груди и животу. Он остановился у лобка, погладил клитор. Я дернулась. Касание тут же воспламенило, отвлекая внимание от пульсирующей боли.

– Да, именно так, – его горячий шепот заставил между бедер пылать. – Тебе и хорошо, и плохо – разве это не прекрасно? Испытывать столько всего и сразу. – Я подалась навстречу, и он скользнул пальцами в мою промежность. – Как считаешь, милая, ты способна вытерпеть усложнение или зажимов достаточно?

Пару секунд я думала, а он ласкал и расслаблял меня. Джон был прав: соски онемели, лишь слегка тянули вниз. С такой болью я справилась, и он дарил мне чувство безопасности на каждом этапе.

Я промычала что-то утвердительное.

– Один палец – да. Два пальца – нет. Вся ладонь – закончим сессию.

Я показал один, и Джон присвистнул.

– Хорошая девочка. Я восхищен тобой.

Никогда не думала, что похвала способна так возбудить. Но в уязвленный момент приятные слова казались высшей наградой. Я попыталась сжать бедра, несмотря на цепи, и застонала.

– Думаю, ты способна выдержать небольшие разряды тока. Согласна? – Он взял провода. – Самый слабый режим. Будет не слишком больно, но я готов увеличить, если ты попросишь.

Я фыркнула. Конечно, садисту нужен только повод.

Он приклеил два провода с квадратными наконечниками к зажимам, а третий – к половым губам. Другой конец проводов заканчивался в черной коробке с кнопками. Джон нажал на одну из них, и по телу растеклось тепло. Оно мягко обволакивало онемевшую грудь и промежность. После той резкой боли от зажимов было действительно не больно – или я привыкла?

– Сильнее, согласна?

Он нажал на другую кнопку, и разряды тока стали реже, но интенсивнее. Я дернулась. Ток проник под кожу, до самых костей. Глаза застилали слезы. Зубы впились в перекладину. Пальцы на ногах поджались, а руки свело судорогой. Я быстро моргала, пытаясь разглядеть Джона: он стоял с пультом в руках. Прямая осанка, вздернутый подбородок, губы плотно сжаты. Я не видела признаков возбуждения, но ему явно нравилось наблюдать за тем, как я извиваюсь и кричу.

– Три… – сказал он без единой эмоции в голосе.

Разряд тока выбил из моих легких воздух.

– Два…

Я не успела отдышаться, получила разряд сильнее и продолжительнее.

– Один!

Мой Доминант выключил ток, подошел, снял провода и зажимы.

К соскам прилила кровь, тело полностью расслабилось, а сознание заполнилось пустотой. Я потерялась в пространстве. Боль оказалась настолько сильной, что я перестала ее испытывать. Адаптировалась… почувствовала благодарность – все закончилось – и повисла на цепях.

Когда я моргнула, то лежала на деревянной скамье.

Джон сидел рядом. Его лицо ничего не выражало.

– Я потеряла сознание?

Он кивнул.

– На пару минут.

– Это был… сабспейс?

Джон присел передо мной. Он дал мне бутылку воды, и я жадно выпила половину. Голова немного кружилась, тело потряхивало, но эмоционально мне было чертовски хорошо – особенно от осознания, что я разделила сабспейс с ним. С тем, кто поймет и не осудит.

– Куда ты? – спросила, когда Джон встал.

– Все хорошо. – Он вернулся с мазью и бережно намазал мои покрасневшие соски. – Ты справилась.

– Я кричала, и наверняка на кляпе остались отпечатки моих зубов…

– Просто эмоции, – перебил Джон. – Реакция организма. Ты не можешь это контролировать.

Закрыв глаза, я отдышалась. Боль уходила.

– На сегодня все?

– А ты хочешь продолжить? – он рассмеялся.

– Да, – ответила, не задумываясь. – У меня есть силы.

– Кошечка…

– Кто говорит финальное слово? Саба.

Я села.

– Кто отвечает за твою безопасность? – парировал Голдман.

Но от меня не скрылось, что его щеки покраснели от предвкушения.

Сказать честно, мне хотелось кончить от его руки, снова.

– Прими душ, – кивнул в сторону соседней комнаты.

Когда я вернулась, Джон указал на гинекологическое кресло. Там он связал мне руки и ноги кожаными ремнями. О черт…

– Готова продолжить? – Он проверил, чтобы ремни несильно впивались в запястья. – У наших сессий нет лимита.

Лимит есть. Через две недели я должна прийти на кастинг Вейхона и показать все, на что способна.

– Боишься кончить не вовремя? – поддразнила я.

Вытянув голову, попыталась оценить его стояк, но свободные черные брюки не дали мне такой возможности. Я упала затылком на мягкий подголовник и уставилась в потолок.

– Мне нравится твоя дерзость, – Джон рассмеялся. – Возбуждает почти так же сильно, как и твоя боль.

– Я нашла твой новый фетиш.

– Может быть.

Он отошел и вернулся с металлическим подносом, на котором лежали… бельевые прищепки. Около пятнадцати штук.

– Твою мать.

– Цвет? – насмешливо уточнил Джон. Он знал, что я не могла спасовать перед открытым вызовом. – Без шрамов, сладкая, я помню.

– Зеленый.

Джон опустился на колени, а меня охватило неуместное смущение, когда он оказался совсем рядом с моей обнаженной, раскрытой для него плотью, но Джон будто бы не обратил никакого внимания на мою влажную вагину. Словно внимательный хирург он оттянул кожу на животе и нацепил три прищепки. Я вскрикнула, но поняла, что ощущение похоже на укус москита: кожа адаптировалась, и боль прошла. Четыре прищепки на внутреннюю сторону бедра. Остальные – на внешнюю.

– Ты произведение искусства, – сделал вывод Джон.

Он поставил поднос на пол и… опустился к моей промежности.

– Что ты делаешь?! – заорала я во все горло. – Джон!

Он посмотрел мне в глаза, насмешливо склонив голову.

– Заканчиваем сессию?

– Нет, но…

– Заткнись.

Возбуждение стекало по бедрам: я отчетливо помнила, что за магию он творил своими пальцами. Но тут… находясь перед ним, в его власти…

– Расслабься, – прошептал он. – После того, что мы сделали, неужели это – самое страшное?

Да, мать твою! Мне понравится. Я буду представлять в своих жалких фантазиях, как ты снова и снова доводишь меня, и фантазии не станут реальностью, ведь мы закончим сессии, разойдемся и…

– Хозяин, пожалуйста.

Он коснулся языком моего клитора, и протестующее «пожалуйста» превратилось в молящее «пожалуйста». Он водил губами по складкам, слегка прикусывал, сосал, дразнил. Мои глаза закатились. Я поджала пальцы на ногах и попыталась отстраниться, но ремни не позволили вырваться, а прищепки тут же сместились и причинили резкую боль.

– Ублюдок! – Мое дыхание сбилось. – Нет… Нет…

Джон ввел в меня палец, а губами коснулся внутренней стороны бедра. Поцеловал мою кожу и сказал:

– Это не стоп-слово, а значит, я могу продолжить.

Из груди вырвался всхлип. Я выгнулась, испытала боль от прищепок, опустилась на стул и сжала зубы.

– Сволочь… Скотина… Мудак…

– Когда я порол тебя, ты выражалась не так скверно.

Мой Доминант, Хозяин, садист и мучитель – он снова лизнул мою плоть. Клитор запульсировал, и я не сдержала протяжный стон. Идеально. Он все делал идеально. Возносил к вершине. Угадывал желания.

– Расслабься, – задвигал во мне пальцами, – я не сделаю тебе больно.

– Это хуже, – пробормотала в ответ.

– Тебе не нравится? – В его голосе звенела насмешливая обида.

Мне оставалось совсем немного до сокрушительного оргазма, когда Джон убрал руки, оттянул пару прищепок и под мой визг произнес:

– Скажи «красный», и я больше никогда не дотронусь до тебя языком.

Я едва вновь не потеряла сознание. Измученный организм требовал разрядку, и помочь мне могли только пальцы и губы Джона.

– Сделай это, – голос охрип.

– Сделать – что? – издевался он.

– Все… – его язык вновь на моем клиторе, – все что… – он запустил пальцы глубже, а к языку добавил зубы. – Все что угодно… сэр.

Мышцы сократились, из глаз посыпались искры, а горло заболело от криков – теперь это были крики удовольствия. Джон быстро развязал ремни, и я смогла сомкнуть ноги, чтобы продолжить волну оргазма.

Когда я закончила сотрясаться всем телом, он аккуратно снял прищепки, обработал кожу спиртом и снова отправил меня в душ.

Я вернулась, надела платье. Джон убрал игрушки и сидел на скамье. Он довольно улыбался, а для меня удовольствие опять сменилось стыдом. Липким, отвратительным. После съемок в порно я привыкла, что испытывать удовольствие – грязно и неправильно. Я не имела права на оргазм – у нас был урок, сессия, а не подтверждение: все, что делает со мной Джон Голдман, чертовски восхитительно.

Поэтому я вновь встала в защитную позицию.

– Почему ты не нашел такую же сумасшедшую, как ты? – спросила, потирая запястья. Мне до сих пор казалось, что я в тисках. Ему удалось подчинить своенравную Патрицию Болдуин. Я раздраженно воскликнула: – В чем твоя проблема?!

– Проблема? – Джон поднялся и схватил меня за волосы. Он заставил встать перед ним на колени, нагнулся и выдохнул мне в губы: – Привязанность… Эмоции… Зачем нам лишний шум на фоне?

Я вцепилась в его запястье и дернула. Он разжал пальцы и, когда я выпрямилась во весь рост, все еще смотрел на свою раскрытую ладонь, словно не верил – я вновь его ослушалась.

– Сессии с тобой приносят мне головную боль, – поморщился Голдман.

Я втянула носом воздух. Мне бы рассмеяться: «Ах, Клоун! Не много ли на себя берешь?» Но я таяла под его пристальным взглядом, словно ведерко мороженого, забытое на солнце. Вероятно, это та самая деформация. Облегченная версия стокгольмского синдрома. Я привыкаю к нему. Подчиняюсь. Вопреки всякой логике.

– Да, сэр, – нарочито мягко подтвердила и без его требований опустилась на колени. – Прошу меня простить. Иногда я бываю несдержанна.

Он закатил глаза и жестом приказал встать.

Мы вышли из темницы и направились в главный зал, там Джон сел на диван и похлопал по бархатной обивке, но я осталась стоять. Его молчание сбивало с толку.

– Я сказала что-то не так?

– Сабмиссивам в принципе не позволено говорить без разрешения, – лениво объяснил Джон, словно я обязана знать все эти правила для извращенцев. – В порно вряд ли кто-то будет вести с тобой беседы, верно?

Голдман закинул ногу на ногу и посмотрел снисходительно, отчего я почувствовала себя грязной. Черт побери. Я была грязной, несмотря на то что приняла душ.

Я развернулась, чтобы уйти.

– Стоять. Я разрешал уходить?

– В порно я не обязана делать то, что не хочу, – ответила с вызовом, но голос предательски дрогнул, как и губы. Не повернулась, но вытерла ладонью щеку. На пальцах остались слезы. – И, к твоему сведению, в порно есть сюжет. Один раз мне пришлось запомнить пятьдесят реплик.

– Я впечатлен. Настоящая работа актрисы.

Невыносимый. Урод. Клоун.

Другой мужчина извинился бы. Понял бы своей тупой башкой, что зашел слишком далеко. Но этот… Все же я осталась на месте. На перепутье. Уйти я не могла – тогда бы все, что мы делали прежде, оказалось напрасным. Остаться не позволяла гордость. Те крупицы гордости, что у меня остались.

Да, я подписывала контракты и не позволяла плохо с собой обращаться, но… сам факт порноиндустрии – унизителен. Нас всю жизнь учат, что наше тело – храм. Половая неприкосновенность – право, которое никто не смеет у нас отнять. А когда мы отнимаем это право сами, то будто предаем себя. Я предполагала, что Джон жестокими словами добивался того, чтобы вновь напомнить, как мне не подходит порноиндустрия. Она сломает меня сильнее пыток. В фильмах для взрослых мне не место. Но… Кто он такой, чтобы осуждать? Трус. Прячется в своей камере пыток.

Секунду поразмыслив, я не придумала ничего лучше, кроме как обернуться и ударить его словами:

– Привязанность ни при чем. Ты одинок, потому что жалкий неудачник. Никто не хочет быть с тобой просто так. Ты платишь или тебе платят. Какая разница? В конце дня ты всегда засыпаешь один.

Собственно, как и я.

Джон провел ладонью по лицу.

– Сядь рядом, – сказал он. – Прошу.

– Ты просишь? – я засмеялась. – Доминант что-то просит?

Он долго смотрел мне в глаза, склонив голову. Рыжие пряди упали ему на лоб, а губы скривились в подобии легкой ухмылки.

– После сессии я обязан дать тебе заботу.

– На хрен твою заботу! Ты серьезно?

– Предельно, – он кивнул, поднялся и ушел к барной стойке, а когда вернулся, то держал в руках… плитку шоколада? Захрустела упаковка. Джон сел на диван и отломил кусочек. – Иди. Сюда.

Больше заинтригованная, чем покоренная, я подошла к дивану. Бедра немного закололо, когда я села на мягкую обивку.

– Открой рот.

Я подчинилась, и он положил мне на язык молочный шоколад. Сладость таяла, наполняя вкусовые рецепторы приторным вкусом. Секунды спустя настроение слегка улучшилось – магия шоколада.

– Спасибо. Вкусно.

– БДСМ я обучился у девушки по вызову, – объяснил Джон, глядя в стену темным взглядом. – Другими словами, обучился у сабы-проститутки. Она приходила и уходила, а я отпускал ее, потому что не имел никаких прав. У нас были свободные отношения. Но однажды она ушла и не вернулась.

– Она… – В горле пересохло.

Нет. Не говори. Не хочу знать.

Джон повернулся. Его глаза прожгли дыру во мне.

Я опустила голову. Легко перестать смотреть на то, что нервирует. Жаль, не закрыла уши.

– Да. Один из клиентов перестарался и задушил ее.

– Мне жаль, – сорвалось с губ шепотом.

То, как он говорил о ней – с сожалением, с трепетом, – подсказывало: их связывало большее, чем свободные отношения. С его стороны точно.

– Позже, после армии, я решил: буду преподавать Тему, чтобы уменьшить количество несчастных случаев, – пояснил Джон. – Поэтому я взялся обучить тебя. В моем мире много насилия, и не всегда оно добровольное. Надеюсь, ты не столкнешься с мрачной стороной этой субкультуры, и когда выполнишь свои планы, сможешь все забыть.

Мне вдруг стало тесно в собственной коже.

– Извини… Я не… не знала, что все так.

– Ты не могла знать. Сессия окончена. Можешь идти.

Его бесцветный голос показывал боль сильнее, чем крики или слезы. Отсутствие привычной насмешки ранило в самое сердце.

Джон дал мне еще кусочек – я послушно съела. Подтаявший. Сладкий. Я опустила взгляд: пальцы Джона блестели от шоколада, и мне захотелось облизать их. Медленно, с чувством. Отвлечь его от грустных мыслей. Я нахмурилась. Приятели так не поступают. Приятели – или соседи по квартире – выбрали бы развеяться в баре.

– Если ты скажешь что-нибудь сочувствующее, меня вырвет.

Джон вновь улыбался, и узел в моей груди ослаб.

– Спасибо. За сессию. – Я вскочила и направилась к выходу.

– Ага, – в его голос вернулись беззаботные нотки, – до встречи. Кстати…

Я застыла.

– Что?

– Откровение за откровение. Жду твою душещипательную историю.

– У меня ее нет.

Джон рассмеялся.

– Ох, Кошечка… Лгать своему Мастеру – дурной тон. Иди.

Я убежала, словно он мог догнать не только меня, но и мои мысли. Узнать мою историю. Не душещипательную, а мерзкую. Ту, из-за которой я оказалась в этой точке. В БДСМ-клубе. Рядом с ним.