Патриция Болдуин

Резковатый запах краски из баллончика заполняет легкие, а приятное шипение распылителя ласкает слух. Калеб рисует на стене бордовым оттенком. Его движения плавные, уверенные, завораживающие. Смотрю на то, как перекатываются мышцы загорелой спины под его майкой. Поднимаю взгляд: красивое лицо сосредоточенно, а темные кудри блестят на солнце. Калеб то и дело поглядывает на меня, и я чувствую, как в животе порхают бабочки. Они парят выше, бьют крыльями по ребрам, и мне становится жарко. Когда подхожу ближе, запах краски смешивается с ароматом цитрусовых. Так пахнет Калеб.

Касаюсь пальцами едва подсохшего рисунка:

– У тебя талант.

– У меня красивая модель.

Не думала, что мой портрет когда-нибудь украсит улицу Бруклина. Потрясающее сходство, будто смотрю в зеркало.

Талант у моего парня к рисованию невозможно отрицать. Но с умением тонко видеть мир ему досталась и способность тонко чувствовать. Мы вместе несколько месяцев, и с каждым днем Калеб все сильнее тонет в ненависти – он презирает наш мир за несправедливость.

– Коди и Марко опять увезли в полицейский участок: гуляли ночью, выглядели подозрительно, – Калеб выплевывает слова, крепко сжимает баллончик, кривит губы. От него вибрациями исходит раздражение.

Кладу ладонь ему на плечо.

– Сколько на улицах будет твориться беспредел? – спрашивает, будто я могу дать ответ. – Им тринадцать, Патти. Всего тринадцать, – голос Калеба надламывается, а баллончик выпадает из рук и катится по асфальту к сточной трубе. – Если копы продолжат обвинять всех вокруг, ребята натворят бед, только чтобы их не мучили зря.

Двоюродная сестра Калеба – чернокожая, друзья и он сам – мексиканцы. Он постоянно видит, как белые полицейские издеваются над цветными от скуки. Калебу тоже достается: когда его ловят за граффити, упоминают местные гангстерские группировки. Блюстители порядка хотят, чтобы пятнадцатилетний парень сдал им верхушку бандитского мира. Но я знаю, что Калеб и близко не подходит к гангстерам – его старший брат погиб в перестрелке.

– Пат, твой отец может помочь. Попроси его.

– Он не шериф. – Если отец узнает, что я в отношениях с Калебом, то закроет меня дома до совершеннолетия.

– Он журналист, – напоминает Калеб. В такие моменты я чувствую себя никчемной. Словно у меня в руках мощное оружие, а я не хочу им воспользоваться. – Ах да, – Калеб откидывает мою руку, идет к трубе и поднимает баллончик. Снова смотрит. Зелень его глаз похожа на темные джунгли. – Твой отец гребаный расист. Ирландская самовлюбленная задница.

– Вовсе нет…

– На его новостном канале нет цветных, и он упорно игнорирует все проблемы, связанные с такими, как я или Дэни. Он пишет о гребаной политике и дерьмовых шоу, идущих в прайм-тайм.

За эти темы он отвечает.

Хочу возразить, но не решаюсь. А также игнорирую тупую боль от оскорблений. Если мой отец – ирландская задница, то и я тоже? Все белые, мы виноваты, что полицейские Бруклина творят беспредел?

Пару месяцев назад я перекрасила волосы в темно-красный цвет, чтобы Калеб меньше думал о моем происхождении, и я бы хотела ему помочь. Но чувствую себя такой беспомощной.

Подхожу и обнимаю Калеба. Он вздрагивает, обнимает в ответ, и мое сердце сжимается. Я так его люблю… Когда мы окончим школу, то уедем в Лос-Анджелес – я буду покорять Голливуд, а Калеб станет вторым Бэнкси[32]. Мы забудем обо всем плохом.

– В субботу шествие против полиции Бруклина. – Калеб нежно переплетает наши пальцы. – Я хочу, чтобы мы пошли. Все наши будут.

«Наши», но я мало с кем знакома. Расизм работает в обе стороны – я чужая для близких Калеба. Но его двоюродная сестра Дэниэла мне нравится. Иногда мы гуляем втроем, и я с интересом слушаю, как зажигалка с афрокосичками рассказывает о своих планах: уехать в Лос-Анджелес и выиграть «Американ Айдол»[33]. Дэни всего двенадцать. Я немного завидую: и ее родители, и родители Калеба поддерживают безумные мечты, в то время как мой отец только и говорит, что мне нужно помнить о стабильности, а следующим летом обещает устроить меня на практику.

– Мы пойдем? – Калеб целует мои запястья, и я готова последовать за ним куда угодно. – Ты сможешь сделать то, на что не решается твой отец. Рассказать правду.

Отец считает: правда никому не нужна. Люди хотят слышать то, что их успокоит. И я видела по телевизору, как страшны протесты, поэтому мотаю головой:

– Там опасно, а мы несовершеннолетние. На протест придут журналисты из других изданий, они могут…

Калеб меня не слушает.

– Мы войдем в историю, Патти. Только подумай. Ты напишешь статью или сделаешь репортаж: отец будет гордиться тобой и одобрит желание стать актрисой. А я сделаю что-то значимое, покажу пример другим. И вместе, – Калеб целует меня, – мы сделаем мир лучше. Что может случиться? Правда на нашей стороне.

Он рассуждает категорично, не остается в стороне, думает о других. Он уже сделал мир лучше – мой мир. И в тот момент я не думаю, как безрассудны его решения. Я киваю.

Действительно. Что может случиться?

Послышался хлопок – велосипедист наехал передним колесом на пластиковую бутылку. Я вздрогнула, очнувшись от воспоминаний. Столько воды утекло… Я больше не хотела переехать в Лос-Анджелес. Перестала мечтать о Голливуде. После смерти Калеба я поняла, что хочу жить в Нью-Йорке – в городе, в котором была счастлива и любима.

Сквозь низкие кроны деревьев проникали лучи полуденного солнца, в воздухе витал аромат крепкого кофе, а вдали рычали моторы проезжающих машин. Жизнь в Бруклине продолжалась, словно насмехаясь над моими чувствами. Я прогуливалась по улицам и рассматривала граффити: они украшали многие кирпичные дома, – но ни один рисунок и близко не был похож на самобытное творчество Калеба. Глаза увлажнились, и мне пришлось промокнуть их салфеткой, чтобы не размазалась тушь.

Сегодня годовщина смерти моей первой любви. Думала, что пережила потерю, но на смене в магазине едва находилась в сознании – меня тянуло в Бруклин, в прошлое, поэтому я сослалась на плохое самочувствие и отпросилась. Розмари сочувственно кивнула, а меня одолел стыд – неправильно лгать начальнице, но я все равно не смогла бы сосредоточиться на работе. Литература… Книги, как и любое другое искусство, казались мне ложью. Вечная любовь? Счастливый конец? Не всегда и не для всех.

– Паттз!

Обернувшись, я увидела Дэниэлу. Двоюродная сестра Калеба почти не изменилась, только афрокосички стали длиннее, а карие глаза потеряли озорной блеск – она повзрослела. Но вот Дэни широко улыбнулась, и я вспомнила, почему раньше все называли ее «солнышко».

– Реально ты. – Дэни встала напротив и оглядела меня, тоже выискивая изменения. – Молодец, что вернула родной цвет. Всегда говорила: рыжий идет тебе больше. И… – Дэни нахмурилась. – Сестра, ты потеряла пару дюймов роста?

– Чаще ношу кроссовки, – рассмеялась я и притянула Дэни к себе. От нее по-прежнему исходил аромат улицы: жирный фастфуд, краска из баллончика, городская пыль. В носу засвербело, я осознала, что соскучилась: – Рада тебя видеть, Дэни. Ты живешь где-то поблизости?

– Ага. – Ее объятия так же сильны, как и характер. Дэни стиснула мои ребра и отстранилась. – Живу на соседней улице. Воспитываю двух сыновей.

– Ох, – я не смогла скрыть удивления, – поздравляю.

– Ага, – повторила Дэни. – Работаю медсестрой. – Она осмотрелась и воскликнула: – Помнишь, как после учебы мы танцевали на такой же скамейке? Я представляла себя победительницей «Американ Айдол», а ты была звездой моего нового музыкального клипа.

Мы рассмеялись наивным мечтам двух подростков.

– Калеб хлопал нам так, как не хлопал бы ни один стадион, – добавила я шепотом. – Иногда мне не хватает той беззаботности.

– И Калеба?

Я поперхнулась воздухом. Дэни никогда не сглаживала углы. Ее вопрос звучал упреком. Справедливым, заслуженным, но все равно неприятным.

– Почему ты уехала, Пат? Сразу после суда.

Легкие сжал медный обруч, а радость от встречи испарилась, уступив место удушливой панике. Я постаралась улыбнуться, чтобы обмануть организм – доказать: не происходит ничего страшного. Но улыбка не получилась, и я беспомощно развела руками.

– Мой отец решил, что нам нужно начать новую жизнь. – Лгать Дэни оказалось легче, чем я думала. Чувство вины – искреннее, а слова… просто слова. – Родители выбрали деревню, и мне пришлось переехать с ними, но как только я стала совершеннолетней, то вернулась в Нью-Йорк.

Дэни снова обняла меня. Теперь мы не испытывали ностальгии по светлым временам. Мы оплакивали ту боль, что испытали по воле судьбы.

– Рада была повидаться, – сказала Дэни, когда мы прощались у входа в метро. – Забавно, все, что осталось от нашей истории, – поблекшие граффити…

– …и воспоминания, – закончила я и пошла к лестнице.

– Паттз! – Голос Дэни разрезал тишину. – Никто не смог отговорить Калеба от участия в протесте. Не смей думать, что он умер из-за тебя.

Я застыла. Фактически она права. Я свидетель. Не исполнитель. Не подстрекатель. Но нам всегда кажется, что мы могли бы исправить произошедшее. Я повернулась и сказала:

– Спасибо, Дэни.

Поездка из района, в котором я выросла, была наполнена сожалениями и слезами. Сегодня моя первая сессия, или, другими словами, урок с Джоном. Я испытывала поразительную легкость и свербящее меж ребер предвкушение. Я заслуживала боли. Я ее ждала.

Мне пришлось по памяти искать клуб среди одинаковых неприметных зданий. Без десяти минут пять я стояла у входа в «Эль-Эль» и вспоминала, сколько раз Джон постучал в дверь, чтобы ему открыли. Два раза? Три? Я занесла кулак, но дверь распахнулась.

– Твою милашку, какого хрена тебя не было на работе?!

Я едва не постучала Джону по лбу и застыла с поднятой рукой, наблюдая за излишне, по моему мнению, эмоциональной реакцией. Его ноздри раздувались при частом дыхании, рыжие волосы взлохмачены, а белая рубашка грозилась порваться на груди.

– П… прости, – ответила я, запинаясь. – Уезжала по делам. – Растерянность уступила недовольству. Скрестив руки на груди, я прохладным голосом объяснила: – Приехала на метро, дошла пешком. Ни один таксист не узнал адрес клуба. Зачем драматизировать…

– Драматизировать?! – заорал Голдман. Он потянул меня внутрь, чтобы случайные зеваки не обратили лишнего внимания на нас и на его (не его) драгоценный клуб. – Ты не подходила к телефону. Водитель не увидел тебя у книжного. Ты едва не опоздала. Это я драматизирую?!

Отдернув руку, я стиснула пояс плаща.

В клубе никого не было – даже бармена, – но я все равно не хотела чувствовать на себе чужие взгляды. Посмотрела на взбешенного Джона. Его взгляд – исключение. Мне едва удалось придать голосу ровный тон:

– Клоун, со мной все в порядке.

Он только выругался и манерно помахал в сторону второго этажа.

Джон беспокоился? Почему? Я не подставила его, не опоздала на сессию… Сердце будто пронзила огненная стрела, когда я представила аналогичную ситуацию, где ждала бы его, а он не выходил бы на связь. Джон беспокоился, потому что это я. Ему не все равно.

– Ты прав. Извини. Следовало предупредить.

Голдман дернул плечами, направляясь дальше по коридору.

– Отличный повод наказать тебя, Кошечка.

Я закатила глаза.

– В другой раз предупреждай. – Он остановился у неприметной двери, обитой тканью. – Ясно?

Дождался кивка и открыл дверь.

Когда я шагнула за порог, первым желанием было уйти. Это не для меня. Это комната пыток. Пол и стены, кроме одной – зеркальной, – черные. Полумрак разбавляли темно-фиолетовый неон, похожий на цвет в главном зале, и светильники по углам. В центре находилась кровать с пологом, а вокруг – много девайсов, о которых я бегло прочитала в интернете. На стене Андреевский крест, рядом – крючки, на которых висели разные флоггеры[34], паддлы[35], кнуты, палки, наручники, маски. Напротив двери комод со стеклянной дверью, где я заметила вибраторы, цепи, веревки. Другие ящики были скрыты, и я боялась предположить, что находится внутри.

– Твою мать.

– Типичная игровая комната, – отозвался Голдман. От меня не укрылось веселье в его голосе, и я до боли в костяшках стиснула руки в кулаки. Нет, капитуляции он не дождется. – Проходи, Пат. В подвале веселее, но надо же с чего-то начинать.

– Угу, – пробормотала я.

– Раздевайся.

Скинув плащ, я тут же обняла плечи, чтобы скрыть глубокое декольте на платье без бретелек. Но заставила себя опустить руки, чтобы Джон рассмотрел мой наряд. Я надела черное мини-платье из искусственной кожи – нашла на «Ибей». Край платья заканчивался под ягодицами.

– Нормально? – мой голос охрип.

Джон раскраснелся, хотя в комнате работал кондиционер. Я так на него действую? Но развить мысль не успела. Джон вернул на лицо ухмылку, вернее, маску придурка, и спросил:

– Белье, надеюсь, ты не надела?

Теперь щеки горели у меня.

– Понял. Снимай. Оставь на скамье.

В животе закрутился тугой узел. На съемках я раздевалась сотню раз, но сейчас… с ним… получилось особенно интимно.

– Платье снять?

– Оставь. – Он взглядом прожег меня насквозь. – Так интереснее.

Я кивнула, избавилась от белья и встала перед Джоном.

– Тебя когда-нибудь связывали?

Его тон стал деловым. Он вел себя профессионально, и я смогла вдохнуть полной грудью: аромат дорогой кожи, латекса и мужского парфюма – все заполнило легкие, вскружило голову.

– Нет, никогда не связывали.

– Понял. Возьмем наручники. Тебе нужно привыкнуть к ограничению движений, и к тому же, зная твой нрав, я действую в интересах своей безопасности. Вытяни запястья.

Я показала ему язык и протянула руки.

Джон достал из комода кожаные черные наручники, защелкнул и на секунду воспламенил мою кожу холодными пальцами. Я подергала руками: цепочка оказалась тонкой, но прочной, а также короткой – я едва могла раздвинуть запястья. Пришлось опустить ладони на уровень живота и смириться, что руки сегодня мне не понадобятся.

– Цвета помнишь?

– Красный – ты заканчиваешь сессию.

– Верно. Желтый?

– Действуешь медленнее.

– Правильно. Зеленый мы не используем. Мне неинтересно, хорошо тебе или нет.

Ага, конечно. Что я узнала о Джоне, так это то, что к Теме он относится серьезно, а нижняя заботит его сильнее, чем он хочет показать.

– Садись в кресло и не поворачивайся.

Я посмотрела на «кошмар перфекциониста» – темно-зеленое кресло со скошенной спинкой и мягкими подлокотниками. Тело била дрожь, но я пыталась убедить себя, что дело в прохладном воздухе. Опустившись в мягкий бархат, я прикрыла глаза. Открыла их, когда ощутила на лице широкие кожаные полосы. Они сходились в крепкой рукояти.

– Это классический флоггер, идеально для начинающих и разогрева перед экшеном. Мы испробуем много интересного, например, есть плеть с названием «кошка».

– А с названием «придурок»? – вырвалось у меня.

Я втянула носом воздух, когда флоггер опустился к декольте. Готовилась к боли, но касание оказалось приятным. Если бы на месте Джона был кто-то другой, я бы поверила, что он нежен. Но я знала Голдмана – он не любил, когда ему ставили условия. Я поплачусь за свою дерзость.

Но эта мысль вызвала не страх, а искристый разряд предвкушения.

Джон пару раз провел флоггером по моим ключицам, словно проверял, запаникую я или нет. Ожидание удара – страшнее самого удара. Дыхание сбилось, губы пересохли, но я держала спину прямо, а зубы – крепко стиснутыми.

Джон одобрительно хмыкнул и отложил флоггер. Зашумел, взял что-то еще. Я не обернулась. Не показала ему, как мне любопытно и… волнительно.

– Начнем с простого. Кто твой Хозяин?

– Э-э-э…

От серьезности его тона меня пробило на смех, но Джон не улыбнулся. Он медленно приподнял левую бровь, а пальцами правой руки сильнее сжал рукоятку инструмента.

– Что это? Мухобойка?

Голдман выглядел комично, а я, уверена, абсолютно глупо.

Джон резко убрал верх моего платья, слегка размахнулся, и квадратная подушечка стека опустилась на мою обнаженную грудь. Не больно, но я дернулась от прикосновения к чувствительной части. Соски затвердели… от холода, разумеется.

– Кто твой Хозяин?

– Никто. – Мне становилось скучно. – У меня нет Хозяина, и если мы будем разыгрывать сцену из книги с плашкой восемнадцать плюс, то развяжи меня, твою мать. – Я подергала руками.

Джон покачал головой:

– Невербальные унижения недооценены и очень популярны в порно. Так кто твой Хозяин, глупая соплячка?

Я заскрипела зубами так, что наверняка стерла эмаль. Джон насмешливо смотрел, чуть склонив голову, а стек касался моих губ, не позволяя им закрыться.

– Какой же ты…

Он размахнулся и ударил меня стеком по груди. Теперь амплитуда была больше, а удар – ощутимее. Я вскрикнула.

– Больно!

– Веришь, что кто-то будет церемониться с тобой на съемках? – Его голос бил так же больно. – Ты не Патриция Болдуин, а я не Джон Голдман. Я. Твой. Хозяин. Поверь в это. Тупая сука.

Сглотнув ком в горле, я кивнула. Он прав. Мне нужно прятать подальше свою личность, если хочу сохранить психику.

– Ты мой Хозяин, – пробормотала, опустив взгляд.

Думала, мы пойдем дальше, но «Хозяина» ответ не устроил. Он отбросил свое орудие и схватил меня за щеки пальцами. Я шумно вдохнула, встретившись с его глазами – в них заледенел ад.

– Повтори. Кто твой Хозяин?

Отпрянув, я стукнулась затылком о спинку кресла. Связанные руки заныли: наручники впились в кожу.

– Ты. Больше тут никого нет.

Я не могла… не могла признать его Хозяином! У меня не получалось поверить в свои слова. Я никудышная актриса. В носу засвербело от слез.

Хлесткий удар по щеке привел в чувства. Я ахнула, голова накренилась вбок. Джон ударил снова, по другой щеке. Лицо пылало, слезы размыли комнату. Но боль от удара отвлекла от жалости к себе. Если сдамся на такой мелочи, смогу ли выдержать работу у Вейхона? Вряд ли.

– Повторю вопрос в последний раз. – Джон демонстративно зевнул. Вот кому действительно скучно. – Либо ты ответишь так, что меня удовлетворит ответ, либо мы прекращаем сессию. Кто твой Хозяин?

– Ты… – Снова удар по щеке. Больно, с размаху. Я прикусила губу. Кожу жгло. Он имел право обращаться со мной таким образом, потому что я позволила. Я отдала ему власть, а значит… – Ты! Ты мой Хозяин!

Внутри что-то надломилось. Раскрошилось. И срослось заново.

На секунду я захотела, чтобы он снова стал Джоном, моим соседом. Ворчливым, раздражающим и абсолютно безвредным. Но в новом образе он нравился мне не меньше. Доминант играл свою роль. Играл достойно.

– Уже лучше, – холодно сказал Голдман что-то вроде похвалы. – Ты утомила меня, Кошечка. Мы потеряли много времени.

– Простите… сэр?

Улыбнулся шире. Надеюсь, он доволен. Удары по лицу были болезненными, но хуже – они унизительны.

Я с неясным трепетом ждала, что Джон сделает дальше. Низ живота сотрясали легкие, приятные спазмы… похоти?

Низкий голос вернул меня с тропы опасных мыслей:

– Вставай.

Джон указал в сторону кровати, сел на ее край, резко схватил меня за бедра и… перекинул на свои колени. От неожиданности я выругалась, вытянув руки вперед, и оперлась локтями в мягкий матрас.

– Тебя когда-нибудь пороли?

– Родители меня не наказывали.

– А парни во время страстного секса? Шлепали?

Я поерзала, ощутив его твердость.

– У меня… – слова царапали горло, – до съемок у меня не было… много опыта.

Джон фыркнул, но все равно не скрыл усмешку. Я лягнула его ногой по бедру, целясь в пах. Джон тихо зарычал и похлопал меня по спине.

– Очаровательно. Люблю быть первым.

– Самовлюбленный садист… Простите, Хозяин.

Он задрал мое платье, и ягодицы обдало прохладой. Я судорожно вдохнула, а его голос снова приобрел стальные ноты:

– Пять ударов за непослушание, пять за ругательство. Готова?

Моя вагина тут же увлажнилась. Какого… черта?

– Еще пять за отказ ответить, когда тебя спросили.

– Да… Ай!

Задницу обожгло.

– Считай.

– Один… – снова удар.

– Я использую ладонь лодочкой, для первого раза.

– Что бы это ни значило… Два!

– Это значит, что в другой раз тебе будет больнее.

– Три! – я прикусила губу. – Четыре… пять…

Удары были хлесткими, уверенными, точными. Но самое унизительное, они возбуждали. Себе я могла в этом признаться и беспомощно наблюдать, как влага капает из промежности на пальцы моему Дому. Будто случайно, Джон задевал мою вагину и прижимал к своим ногам, чтобы создать дополнительное трение.

– Пятнадцать, – прошептала я.

Думала, отпустит, но он мягко растер щипавшую кожу на бедрах. Его пальцы направились выше. Горячая ладонь накрыла мою шею, а пальцы сомкнулись на горле, и я прерывисто вдохнула. Мой пресс сократился, посылая в клитор волны предстоящего удовольствия. Я задвигала бедрами и если бы могла, то положила бы свою ладонь сверху на его руку, чтобы надавить. Я могла выдержать. Я хотела…

Джон резко разжал пальцы.

– Все в порядке. Зеленый.

– Нет, – отозвался без всяких эмоций.

Точно. Табу. Но вдруг он пересмотрит свое решение?

– Джон, мне нравится…

Он ударил меня по заднице, в этот раз всей ладонью, и я поняла, что значит настоящая боль от шлепков. В моем крике потерялась его едва различимая фраза:

– Ты не умрешь из-за меня.

Я не успела спросить, что он имеет в виду. Джон погладил мои обожженные шлепками ягодицы. Вдруг он плавно скользнул пальцем внутрь вагины – тот легко проскользнул, настолько, оказывается, внутри было мокро. Я дернулась.

– Т-ш-ш… Расслабься.

– Я не, – стенки сжимались вокруг его пальца, – не собираюсь… спать с тобой.

– Интересно. – Голдман убрал руку, и я ощутила пустоту. Болезненную, нестерпимую. Джон добавил: – Потому что и я не собираюсь. Тебе придется просить, чтобы я тебя трахнул. – Его пальцы снова во мне, теперь сразу два: они сгибались, задевали точку G. – Оргазм – лучшее обезболивающее. Заткнись и расслабься.

– Пошел… к черту.

Мне до ярости не нравилось, что он мог управлять мной. И меня до одурения бесило, что он оказался прав – боль притупилась, а сознанием завладела жажда получить разрядку. Горящие от порки ягодицы добавили перчинки неспешной, приятной стимуляции.

– Закрой рот и не будь упрямой дурой. Это часть сессии.

Он достал пальцы и снова засунул в меня – теперь три, а большой палец положил на клитор. Дразняще погладил. Другой ладонью прижимал меня к своим коленям, чтобы я не вздумала дергаться. Но я не могла… Я больше не могла сопротивляться. Оргазм похож на лавину.

Я громко застонала, заглушив унизительные хлюпающие звуки, и кончила от рук мужчины, о котором мечтала последние несколько недель. Будто мы снова в номере отеля, принадлежим друг другу. Не думаем о будущем, не вспоминаем прошлое.

Перед глазами замелькали черные точки.

Когда я вернулась с небес на землю, то лежала на спине, а Джон расстегивал наручники.

– После сессии, чтобы восстановиться, тебе нужно…

– Отвали. – Только он снял оковы, я поправила платье. Дымка экстаза рассеялась, на ее место пришел стыд. – Достаточно на сегодня.

– Не согласен, – Джон чуть склонил голову. – Но ты главная.

– И я тут не ради удовольствия.

Меня трясло. Лихорадило. Хотела ли я, чтобы сессия закончилась так? Однозначно нет. Понравилось ли мне? Определенно да.

– Я получил огромное удовольствие, спасибо, – насмешливо отозвался мой гребаный Доминант. – Не кончил, как ты, но морально доволен.

Фыркнув, я схватила вещи и на плохо гнущихся ногах ушла из комнаты под трек The Limousines – «Swrdswllngwhr (Wishing Well)». Я любила эту песню, но ее перебивал гремевший в ушах пульс. По телу разлилась приятная слабость, ноги дрожали. Мне необходимо выспаться и все обдумать.

Успокаивала одна мысль: Джону не удалось кончить.