Джон Голдман
– Милли?
– Да, Тигр.
– Ты знаешь мое имя, – хрипло смеюсь. – Зачем эти прозвища?
– Они нравятся мне больше, чем Верхний или Хозяин. Ты не мой Хозяин. Ты не единственный мой Верхний.
Глотаю обиду, словно горькую пилюлю, и предлагаю альтернативу:
– «Сэр» звучит хорошо.
Милли подпрыгивает на кровати, наваливается на меня, прижимает к матрасу. Челка падает ей на глаза, она сдувает волосы, ее и без того пухлые губы похожи на раскрытый бутон розы.
– С другими – да, но со мной ты – Тигр. Мой тигр.
Она захватывает в ловушку мои запястья. Шиплю от боли, когда ее острые ногти вонзаются в кожу и давят на сухожилия. Она единственная, кому я разрешаю причинять боль мне.
– Кто же тогда ты, Милли? – Закрываю глаза. Позволяю ей немного контроля, зная, что через пару секунд перехвачу инициативу и заставлю ее умолять о большем. – Кто?..
Жмурюсь, заинтригованный.
Ее дыхание опаляет мне губы.
– Твой ночной кошмар. Ты никогда не сможешь меня забыть.
– Разумеется, ты будешь всю жизнь маячить перед моими глазами! – Резко распахиваю веки, так же резко вырываюсь из ее хватки.
Секунда – и Милли уже подо мной. Я знаю, что боль только доставит ей удовольствие, поэтому решаюсь на реальную пытку – начинаю щекотать. Худенькое тело дергается, а сиплый голос переходит на визг. Будто маленький сладкий поросенок, она мечется по кровати и визжит:
– Хватит! Хватит, Джон! Умоляю! Ты мой Хозяин, Доминант, Мастер… Ай! Кто угодно.
Отпускаю ее, и она тяжело дышит. И смеется. Громко смеется. Мое сердце сжимается, я испытываю то, что никогда не должен. Только не к сабмиссиву. Есть правила.
Но я понимаю, что привязался к ней.
– Ты уйдешь сегодня?
Она приводит себя в порядок: теребит челку, поправляет короткое черное платье. Едва сдерживаюсь, чтобы снова не сорвать с нее одежду.
– Да, клиент оплатил всю ночь… Что с тобой, Тигр? Ревнуешь?
– Я ничего не сказал, куколка, – пытаюсь звучать беспечно. Пытаюсь развязать узел в своем желудке. Мне самому неприятно испытывать то, что мешает нам получать удовольствие от нашей ни к чему не обязывающей связи.
– Куколка? Мне нравится. Я хороший учитель.
Милли наклоняется и оставляет поцелуй на моих губах. Смотрю в ее огромные карие глаза – она точно кукла. Моя игрушка.
Опускаю взгляд ниже, ее тонкая бледная шея уже покрылась красными пятнами от моих пальцев. Член в полной боевой готовности, и я тяну Милли обратно на кровать.
– Нет-нет-нет. – Она ловко выпутывается и грозит мне пальцем. – До следующей сессии.
– Точно. Клиент. Прости.
Она мягко улыбается. Если бы я попросил, она бы осталась со мной навсегда? Хмурюсь. Одергиваю себя. Никаких отношений в Теме – правило Милли. Я согласен, но порой думаю, что был бы не против запереть ее в подвале. Ей бы понравилось. Возвращаю себя в реальность, прикусив внутреннюю сторону щеки. У меня нет ни подвала, ни денег, чтобы обеспечить моей игрушке беззаботную жизнь, ни подобной власти над ней.
Но кое-что я все-таки могу. Встаю и провожу ладонью по ее шее. Сжимаю пальцы, чувствую, как бьется жилка. Знаю, что Милли снова становится влажной. Она трет ноги друг о друга, а ее губы краснеют. Я опьянен порочной властью над ее телом. До сих пор не верю, как мне повезло войти в Тему с такой прекрасной нижней.
Но я отпускаю ее и слегка, одобрительно, хлопаю по бедру.
– Иди, вольная птичка.
– Завтра в восемь?
Киваю. Милли нетвердой походкой направляется к выходу из комнаты.
– Как ты поняла, что я ревную?
Она оборачивается.
– Любого тигра можно приручить, – и уходит за дверь.
Мой член снова рвет брюки. Лишь контракт, который мы подписали и силу которого я, тематик, уважаю, не позволяет мне броситься за ней, схватить и затащить в постель. Трахать ее. Кусать. Душить. Оставлять свои отметки. Делать безумные вещи…
Словно рассеивается дымка, и я понимаю, что однажды Милли перестанет ходить к другим. Она будет либо только моей, либо ничьей. Эта мысль призвана напугать, но я испытываю глубокое удовлетворение.
Не знаю, почему вспомнил Милли. Она заслужила свой финал, и мне ее ничуть не жаль. Оглядываясь назад, я понимаю, что исход наших отношений был фатальным с самого начала. Мое мнение неизменно: все нетематические отношения обречены на провал. Эмоции все портят. Кто-то привязывается. Кто-то уходит. Легче заключить контракт и соблюдать правила.
Но из головы не выходили слова Пат.
«– Это сложно?
– Что – это?
– Обучиться Теме».
Про что она говорила? Нет, опасно думать в подобном направлении. Она не случайная девушка для сессий. Она – неприкасаемый объект.
Я взглянул на часы. Шесть утра. Спорт сейчас казался самым верным решением, чтобы избавиться от вязких мыслей о прошлом и прилипчивых, будто жвачка, воспоминаниях о Патриции Болдуин. Поэтому я надел спортивную форму, достал из шкафа кроссовки для бега, а также взял телефон и наушники. Все мои знакомые давно перешли на беспроводные, но я любил методично распутывать провода, чувствовать их кожей, наматывать на пальцы. Провода казались мне надежными, как наручники на запястьях нижней.
Я пошел в парк недалеко от дома. Там провел разминку, включил любимый плейлист и побежал вперед. На пути мне встречались только рассветные лучи солнца и редкие прохожие. Единственное время, когда я любил Нью-Йорк: он совсем не напоминал гудящий мегаполис, и я мог забыть, что на каждой улице меня поджидал призрак Милли…
Мотнув головой, я ускорился. Современная музыка не в моем вкусе, но иногда по радио я слышал песни, цепляющие мотивом или голосом, а порой и текст становился отражением внутренних терзаний. Сегодня в наушниках играла песня Исака Даниэльсона «I Don't Need Your Love». Я бежал и бежал, подстроившись под ритм композиции. Слова били в цель, рассказывали о том, что я не мог признать. «Мне не нужна твоя любовь. Что бы ты ни сказала, я буду выше этого. Наконец-то я чувствую, что с меня хватит, и теперь я иду дальше»[28].
В коридоре витал сладкий аромат, будто на кондитерской фабрике прогремел взрыв. Я уловил сахарную пудру, корицу, ванилин – они смешались с запахом моего пота, и я принял душ, чтобы оставить только теплый, обволакивающий аромат выпечки.
Перед тем как пойти на кухню, я застыл перед зеркалом в спальне, раздумывая, надеть футболку или смутить Патрицию голым торсом. Она забавно реагировала на мою наготу, но… мы соседи. Всего лишь соседи. Мы не испытываем друг к другу никаких чувств, особенно теплых, которые вдруг пробудились в сердце, когда я понял, что она приготовила для меня выпечку. Снова.
Чертыхнувшись, я все же надел футболку и брюки. В конце концов, нет ничего плохого, что я становлюсь более человечным.
Заглянув в арку кухни, я перестал испытывать тепло – внутри разгорелся гребаный пожар. Патриция стояла у столешницы в белом коротком платье, сверху она повязала синий фартук, скрыв вырез на груди, но ее стройные ноги и без того сводили с ума. Пат смахнула муку с носа, поправила высокий хвост и несмело улыбнулась. Она выглядела так… мило. Я прикусил язык, чтобы не произнести комплимент вслух.
– Ты вовремя, бегун, – сказала Патриция вместо приветствия.
Она выполнила обещание – приготовила булочки «Синнабон». Подрумяненные, украшенные глазурью, они ждали меня на столе.
– Ага, – рассеянно ответил. – Я сбросил калории, нужно наверстать.
Пат отвернулась, вымыла руки и начала колдовать над напитками.
Мое жилье преобразилось: на крючках висели яркие полотенца, а на подоконнике стояли горшки с цветами. Я не стал иронизировать над магнитами, приклеенными на холодильник: «Люблю Нью-Йорк», «Нью-Йорк город мечты», «Все дороги ведут в Нью-Йорк».
– Мне взять билеты на новый спектакль?
– Я повышаю ставки. Перепишешь на меня свое завещание?
В иной ситуации мысли о наследстве вызвали бы во мне ураган неприятных эмоций, но я только кивнул.
Пат поставила на стол две кружки.
– Кофе? Спасибо.
– Тебе – отвратительный чай с молоком.
Я засмеялся.
Она сводила с ума. Каждой улыбкой, каждым колким словом, каждым проявлением заботы. И я поощрял безумие, несмотря на риск стать зависимым от нее.
Когда я доел четвертую булочку, то заметил – Патриция не съела ни крошки. Проглотив кусок, я воскликнул:
– Твою мать! Они отравлены?
– Что? – Пат растерянно заморгала. Ее брови сдвинулись на переносице, и она пробормотала: – Нет, Клоун. Ты нужен мне, чтобы платить аренду.
– В чем тогда дело? Ты как скисшее молоко.
– Спасибо, мастер комплиментов.
Она прикусила губу. Опустила глаза. Нахмурилась.
– Патти?..
– На ужине я рассказала, почему ушла из Киноакадемии.
– Помню.
Мне не нравилось, к чему она клонит. Я снова хотел убивать.
– На роль в спектакль я попала не потому, что проходила мимо «Маджестика». Меня заметил один из актеров, мы виделись в коридорах Академии.
– Так…
– Он сказал, что запомнил меня. Но тогда почему не запомнили режиссеры? Почему не брали на роли? – Пат взяла булочку и принялась медленно разворачивать ее, слой за слоем. Мелодичный голос звучал глухо: – Первый год я не переживала. Мы все были в равных условиях. Но спустя время однокурсники получили роли: сначала в массовке, следом – эпизодические, а кто-то дорастал до главных. Мне же не везло совсем. Ни в стенах Академии, ни за ее пределами. – Я схватил Пат за руку, перепачкав и свои пальцы в белом креме, и выразительно посмотрел. Она оставила несчастную выпечку на тарелке и заговорила снова: – К третьему учебному году я поняла, что похвастать нечем. Внешность яркая, но я недостаточно талантлива…
– Слова каких-то придурков, а не режиссеров со всего мира, – напомнил я. Патриция проигнорировала мою реплику.
– Все началось, когда я перешла на второй курс. Я два года, – всхлипнув, она секунду молчала, – два! – пыталась пробиться на сцену. Можешь представить? Ни одной роли. Никчемная.
Она ринулась к раковине и пару минут смывала под проточной водой крем с пальцев. Ее плечи тряслись от рыданий, а я будто прирос к стулу. Ненавидел женские слезы. Они ставили меня в тупик, если не я был им причиной. Когда Пат повернулась, то ничего, кроме слегка покрасневших век, не говорило о ее слезах. Она вновь сосредоточилась.
– Однажды мне сказали: вы красивая, но мы вам не верим. В вас нет трагедии. О, знали бы они… – Патриция осеклась, будто сообщила лишнюю информацию. Поджала губы, коротко улыбнулась. – Поэтому я пошла в другой бизнес. В грязный бизнес. Все началось с фотосессий. Красивое белье, удачный свет. Я красивая. Правда, Джон?
Я прищурился. Мой ответ не требовался. Конечно же, мать ее, она красивая. Даже красивее, чем я хотел бы.
– В порно морально разлагаются. Актрисы распадаются на куски.
О чем она? Что за дерьмо? Стиснув руки в кулаки, спросил:
– Они принуждают тебя к чему-то?
– Нет. Договоры прозрачны. Но я хочу большего. Понимаешь?
Я отрицательно помотал головой. Ни хрена я не понимал.
– Вот мы и подобрались к главному, Джон…
Вытирая ладони салфеткой, я замер. Мне не по душе ее пауза.
– Обучи меня, – попросила Патриция. – Хочу понизить свой болевой порог. В порноиндустрии лучше всего продается жестокость и боль. Я не хочу, чтобы меня травмировали любители. Я не доверяю никому.
– А мне ты доверяешь? – Едва сдержал смех, провел ладонью по взмокшему лбу, напоминая: – Тебе отвратительно все, что я делаю!
– Верно. – Она подошла и щелкнула меня по носу. – Чем отвратительнее, тем дороже.
Секунду я думал. Клянусь, сомневался. Она горячая. И до сих пор в памяти тот пьяный секс. Та ночь, когда я почувствовал себя нормальным. Было хорошо.
– Нет.
– Нет? – Патриция отпрянула. – Что значит – нет?
Я улыбнулся. Приятно ее осадить.
– Нет значит нет. Я не буду этого делать.
Пат выглядела довольно милой с нахмуренными бровями и приоткрытым ртом. Мой член дернулся, когда я посмотрел на ее губы.
– Кошечка, БДСМ – это призвание. Ты должна любить Тему, искренне. Иначе сломаешься и сойдешь с ума.
– Я уже сумасшедшая! – закричала она. – Я трахаюсь на камеру и лгу родителям… лгу подруге! Чего тебе стоит показать, что меня ждет? Пошлепать меня пару вечеров? Тебе же нравится!
– С тобой – нет. – Член протестующе запульсировал от ее предложения. Какое счастье, что я сидел и она не видела мой позорный стояк. Я намекнул: – Запишись на курсы, если хочешь войти в Тему.
Патриция покраснела. От злости? Прикусила губу. От стыда.
– Ты трахаешься на камеру, но стесняешься прийти на учебу к мастеру? Он уважает личную жизнь своих учеников. Астрид не узнает…
– Дело не в Астрид.
– Тогда в чем?
Любопытство едва не заставило меня передумать.
Пат скрестила руки на груди и посмотрела с вызовом – зеленые глаза прожигали насквозь, и кровь в моих венах закипела подобно лаве.
– Мы закончили, – бросил я, пока не произошла очередная глупость.
Но, склонив голову, Пат выпалила:
– Ты прав. Нечего стесняться. Завтра поеду в Лондон и расскажу твоему отцу, чем ты занимаешься.
Теперь похолодел я.
– Что ты несешь, соплячка?
Она даже не моргнула, услышав оскорбление.
– Твой отец хочет, чтобы его сын образумился и привел в дом невесту. Много желающих? – Рыжая сучка демонстративно обвела ладонью пустую кухню. – Поможем друг другу?
В голову закралось подозрение: она обыграла меня.
– Друг другу? На хрена мне ты, Кошечка?
Патриция грациозно обошла стол, встала за мной, положила ладони мне на плечи. Я так некстати подумал: она бы хорошо смотрелась с плеткой. Ради нее я бы, возможно, рискнул стать свитчем.
– А то, мой дорогой Клоун, – горячий шепот щекотал ухо и приподнимал волоски на руках, – я стану твоим алиби. Буду посещать с тобой приемы. Мило улыбаться. Говорить о будущем. Изображать приличную невесту. Ты знаешь, как ложь ослабляет бдительность, а значит, и контроль.
Я зарычал.
Отец всю жизнь пытался мной управлять, переделать меня, изменить. До момента, пока я не уехал. В этом мы похожи с Дереком, но моя проблема, что я, в отличие от Дерека, падок на богатства. И теперь как единственный наследник рассчитывал получить все после кончины отца. А ему осталось недолго. Надеюсь.
– Извини, но нет. Я могу найти другую девушку, более спокойную.
Пат может сколько угодно делать вид, что управляет ситуацией, но главным был и остаюсь я. Всегда.
– Да, но… – Ее рот беспомощно приоткрылся. – Ты прав. Прости.
Внутри что-то дернулось. Едва заметно шевельнулось. Она снова считает, что ее недостаточно. Я тихо выругался. Гребаная благотворительность. В самом деле, это только сделка. Патриция в любом случае полезет в Тему, раз вбила себе в голову. И в моих силах сделать для нее все максимально безопасно. Когда-то Милли привела меня в Тему, а сейчас я приведу туда Патрицию. Тематиками не рождаются, ими становятся.
– Ты подпишешь договор, – сказал я, скинув ее руки. Развернувшись, встал и прижал Пат к стене. Когда она резко выдохнула, я улыбнулся. – Договор сабы и Дома. Я гарантирую, что физически с тобой все будет в порядке. Но если ты закончишь дни в психушке – это твои проблемы.
Она прогнала страх, исказивший ее красивые черты. Вздернув подбородок, улыбнулась и ответила:
– Без проблем, милый. Ты подпишешь договор в ответ.
– Какой же? – вырвалось со смехом.
Кошечка выскользнула из моей хватки.
– После окончания контракта мы навсегда разбежимся. Ты не позовешь меня замуж или что-то вроде.
– И не собирался, – выпалил, уязвленный.
Мысль, что я потеряю ее, отдалась в груди неприятным покалыванием. Но когда я подумал, что она совсем-совсем не хочет мне принадлежать, стало почти больно. Я потер грудную клетку.
– Ты ничего не расскажешь Астрид и Дереку, – добавила Патриция. – Каждый из нас получит желаемое – деньги, – и наши пути разойдутся.
– Звучит прекрасно, – ответил я. – Подготовлю договор. Только посмей не прийти.
Она прищурилась. Колебалась. Наверняка думала, не зашла ли далеко. Но все же кивнула и гордой походкой покинула кухню.
Не обернулась. Не попрощалась. Кошечка гуляет сама по себе.
Ха. Уверен, мне понравится надеть на нее ошейник.
«Для меня гнить в земле – худшее, что можно представить. Я бы хотела после смерти дружить с ветром: помогать детям запускать бумажных змеев, а у взрослых выбивать из рук зонты и шляпы – пусть бегают и вспоминают о юности».
Планам Милли не суждено было сбыться.
Я стоял напротив ее надгробия, расположенного на бруклинском кладбище Грин-Вуд, недалеко от озера и в окружении ветвистых деревьев. Опустившись на колено, я коснулся холодного камня: на гранитной плите написано только имя и две даты. Мне бы хотелось исполнить ее мечту: развеять прах в живописном месте, а урну поставить в один из величественных склепов, недалеко от часовни, чтобы мне было куда приходить. Но судьбу Милли решили родители, которые отказались от нее; которые не принимали; которые смогли обеспечить ей место на старинном кладбище. Что оставалось мне? Молить о прощении, сожалеть.
Переезд в Америку и встреча в ресторане – будто судьба, подтолкнувшая нас в объятия друг друга: абсолютно непохожих внешне, но слепленных из одного теста. По словам Милли, ей тоже нравилось насилие. Никаких трагедий и психологических травм. Она часто дралась и попадала в полицейский участок. В восемнадцать родители выгнали ее, отреклись, лишили наследства. Свободная от предрассудков, она сразу отыскала способ реализовать свой потенциал и заработать. Впитывала информацию о БДСМ, училась, практиковала. Милли была универсальным солдатом – свитчем. Под ее руководством я обучился всему, что умею. Она бы далеко пошла. Она бы стала королевой нью-йоркских тематиков, если бы ей не встретился монстр.
Порыв ветра взъерошил волосы, и мне показалось, что я услышал запах красных апельсинов и сигарет. Ее запах. Прикрыв глаза, вспомнил в деталях: черные прямые волосы, густая челка, глаза карие, огромные, губы пухлые, чувственные, и кожа… мраморная. Десяток родинок и податливое тело, на котором, словно по волшебству, заживали все раны. Милли была создана для Темы, создана для… меня. Она мечтала стать ветром и ускользнула, а я не смог ее удержать.
Милли была игривой, послушной, дисциплинированной. Патриция совсем другая: дерзкая, своенравная, независимая. Она по своей природе не вписывается в рамки Дом/саб отношений. Пат не подчинится, и я понятия не имею, что буду делать с ней на сессиях. Кошечка любит спорить, играть на нервах, бросать мне вызов. Но… Ее внутренняя сила возбуждает так сильно, как возбуждала многогранность Милли.
– М-да, – я стыдливо отвел глаза. – Прости.
Что со мной не так? Думаю о другой женщине перед могилой. Но мне нужно исповедаться: Пат всколыхнула те части меня, от которых я отрекся. Хотелось попросить у Милли совет: моя не по годам мудрая наставница всегда знала, что сказать. Но ответом послужила тишина.
Я направился к ветвистому клену, прислонился к стволу и закурил, наслаждаясь тем, как кора царапает лопатки через ткань. Не стоило думать о Патриции в контексте каких-либо отношений, тем более тематических. Только взаимовыгодная сделка Мастера и ученицы. Она не подходит на роль сабмиссива, и ей точно не нужен такой Доминант, как я. Скоро она сама убедится в моих выводах.
Докурив, осознал: я прямо сейчас могу вернуться в Хейстингс или найти другую невесту, чтобы уехать в Лондон и порадовать отца.
Но вместо этого поеду в «Маджестик»: увидеть Пат на сцене, поддержать ее, а позже помочь «снизить болевой порог» и доставить удовольствие. Чтобы она выполнила свою часть сделки, а я получил наследство? Ха. Идиотизм. Зачем мне такие сложности?..
Порыв ветра выбил из пальцев окурок и подтолкнул меня вперед. Я спешно наступил на сигарету ботинком, затушил ее, поднял… усмехнулся. Понял, Милли. Я тебя понял.
«Маджестик» встретил посетителей яркой вывеской. Нарядные гости обсуждали предстоящий спектакль, и меня распирала гордость: совсем недавно Патриция и я сидели среди зрителей, а теперь я увижу ее на сцене. Поправив бабочку и лацканы пиджака, я проскользнул мимо очереди, заболтал дедушку-охранника и проник за кулисы.
Все пять дней до спектакля Пат нервничала. Когда она нервничала, то пекла выпечку. Мне пришлось питаться только круассанами, пирогами, «Синнабонами», вафлями, печеньем… Кажется, придется поселиться в спортзале, но я искренне надеялся, что Пат справилась с волнением. Сегодня я трижды пожелал ей удачи, но решил сказать снова, перед спектаклем.
За кулисами бегали техники, ассистенты и актеры. Прежде чем найти Пат, я столкнулся с Ребеккой Смит – режиссером спектакля. Женщина с жесткими чертами лица, но мягким взглядом улыбнулась.
– Друг? – секунду Ребекка вспоминала. – О, точно! Патриция прелесть. Талантливая и харизматичная.
– Я сказал ей так же…
– Клоун, что ты здесь делаешь?! Зрители должны быть в зале!
Пат подбежала к нам, подхватив подол длинного черного платья с белым передником, и уперла руки в бока. Почти все ее огненные волосы скрыты на макушке косынкой – преступление, я считаю.
– Пришел пожелать удачи, – я поднял руки в примирительном жесте.
– Успех – это результат нелегкой работы, – заметила Ребекка, но в ее глазах сверкнули веселые искры. – Но стерва-удача важна, это верно. Удачи! – Ребекка похлопала Пат по плечу и ушла вглубь кулис.
Мы остались наедине, и воздух будто сгустился – так всегда происходило рядом с Кошечкой. Я театрально присвистнул, а Патриция закатила глаза, но я видел, что она рада меня видеть и смотрит с благодарностью. Я потянулся к ее руке, но в поле зрения показалась помощница режиссера. Темноволосая девушка позвала актеров на сцену.
– Начинается. – Пат потеребила передник. – Спасибо, что пришел. Ты съел лимонный пирог? Я оставила кусочек на столе…
– Съел, – соврал я. Ее волнение передалось и мне, поэтому сегодня я голодал, еще и Милли… Я отмахнулся от воспоминаний. – Ты справишься. – Я наклонился, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись.
Пат отдернула руку, но ее щеки стали розовее. Как бы мне ни хотелось по-дружески дотронуться до нее, я кивнул и ушел в зрительный зал.
Позолоченные арки, красный бархат кресел, хрустальные люстры. Театр сверкал, но его блеск мерк перед Патрицией Болдуин.
– Каждая из нас – принцесса! Мы достойны счастья! – воскликнула Пат, когда Золушка и принц покинули сцену. Следом Патриция скинула косынку, освободила огненные волосы и мечтательно улыбнулась.
Ей досталась маленькая роль служанки, а я хлопал так, будто она только что исполнила главную партию в «Призраке Оперы». Пат повезло, что она выступала последней, и ко мне быстро присоединились другие зрители, иначе я был бы тем идиотом-другом, вгоняющим в краску молодых актеров.
Кошечка заметила меня, и уголки ее губ дрогнули в улыбке. Я обожал видеть ее счастливой: она не думала о проблемах, о деньгах, о будущем. Она наслаждалась любимым делом.
– Как я справилась? – Пат вылетела из дверей, на ходу застегивая куртку и поправляя растрепанные волосы.
– Ты была… – я сделал паузу, и ее лицо побледнело, – самой горячей служанкой.
– Ой! Заткнись, Клоун.
Мы, не сговариваясь, пошли по Бродвею, чтобы продолжить, как в тот раз, наш вечер. Город сверкал десятками огней, но Патриция сияла намного ярче. Сбылась ее мечта, и будь я проклят, если на том все закончится. Режиссеры в Киноакадемии – придурки. Надеюсь, Пат это поняла.
Но похвалы не бывает много, поэтому я сказал:
– Честно, мне понравилось, как ты держалась на сцене.
– Льстишь? – Ее голос дрогнул.
– Нет. Ты же Патриция Болдуин – девушка, которая… – я задумался, подбирая слова, – которая возьмет от жизни все, что захочет.
Она хмыкнула, но я видел: ей нравятся мои комплименты, мое общество… Нравлюсь я?
– Кхм. Не вздумай расслабляться, Кошечка. Впереди много ролей, и я намерен быть на всех твоих спектаклях. Достанешь место в первый ряд?
– Только если, – она задумчиво прикусила губу, – купишь мне виниловую пластинку Ланы Дель Рей!
– Считай, уже купил.
Мы рассмеялись.
Да, мне взаимно приятна ее компания, но в глубине души я знал: то, что я испытывал, – больше, чем поддержка или начало дружбы. Глубже, опаснее… и я не мог дать определение своим чувствам.
Поэтому направил разговор в прагматичное русло:
– Ты хочешь видеть меня своим Учителем. Я польщен, но почему ты отказалась пойти в клуб к анонимному Мастеру? Разве так не будет проще?
Пат замерла. Пару секунд она смотрела вдаль.
– Я… предам саму себя. Пока это работа и наше соглашение, я могу оправдать себя тем, что…
– Тебе нравится.
Простой вывод, но будто взорвалась бомба. Если Пат действительно нравится мир БДСМ, то мой самоконтроль окажется под угрозой.
– Нет! – она отпрянула. Для нее откровение такой же взрыв. – Мои родители католики!
– Но тебе нравится подчиняться? – парировал я. – Или когда тебя называют похотливой сучкой? Грубо берут? Связывают? Ну, расскажи, я не буду осуждать. Мы теперь в одной лодке…
– Нет! Мне не нравится! – перебила, забавно поморщив носик. – На съемках подобное было всего один раз, и это был сценарий.
Сценарий, значит… Хорошо. Так легче принять свои желания. Назвать их сценарием или, что мне ближе, ролевой игрой.
– Пусть будет сценарий, – подыграл я. – Но со мной, Кошечка, не будет ни камер, ни режиссера.
– Ага. Только придурок в главной роли.
– Никогда не везло с партнерами?
Пат засмеялась и сменила тему: предложила вновь поужинать в итальянском ресторане, а я согласился и не стал на нее давить. Прелесть БДСМ в том, что тайные желания побеждают, стоит дать им волю.
Интересно, выйдет ли так, что Пат будет умолять не только об очередной сессии, но также и о полноценном входе в Тему? Смогу ли я стать ее настоящим Доминантом?
Возбуждение прокатилось по всему телу, а поводок затянулся туже.
Затянулся на ней? Или на мне?