Патриция Болдуин

До будильника оставалось несколько часов, но я уже проснулась. Сквозь занавески пробивался неяркий свет. Я взяла мобильный и, снизив яркость экрана, посмотрела на время – пять утра. Голдман все-таки приучил меня к ранним подъемам. Сегодня воскресенье, прошли сутки с похода в театр, а я до сих пор вспоминала вечер пятницы с теплотой.

Сетуя на несправедливость – у меня выходной! – я попыталась заснуть снова, чтобы выспаться, но тщетно. За эти дни случилось столько всего – голова кипела. Также я постоянно вспоминала вечер, изменивший мое мнение и о театре, и о Джоне. Если с театром я примерно понимала, как действовать, но боялась ошибиться, то симпатия к Джону не поддавалась логике и пугала до чертиков.

Я встала, потянулась, распахнула занавески.

Из тихого района плохо виден центр города, с шумными дорогами и высокими зданиями, но я отчетливо представила, как небоскребы тонут в предрассветном тумане, а по улицам гуляет ветер. Он кидает из стороны в сторону вчерашние газеты и караулит первых людей, чтобы сильным порывом едва не выбить кофе из их рук. Таким я обычно видела Нью-Йорк, когда возвращалась домой после ночных вылазок с друзьями. Одинокий мегаполис, он будто снимал маску успешного и сильного. Он был слабым, только когда его никто не видел. Моя родственная душа.

Измученная жаждой, я приоткрыла дверь. Услышала голос. Джон с кем-то разговаривал? Я прокралась по коридору и заглянула в арку кухни: увидела, что Голдман ходит из стороны в сторону, прижав мобильный к уху. Секунду фокусировалась на его обнаженном торсе и приспущенных у тазобедренных костей домашних брюках, но заставила себя посмотреть выше – и заметила тень гнева на гладковыбритом лице.

– Ты, черт побери, серьезно? Мама… – он рычал, словно раненый озлобленный хищник. – Управление магазином – это было его условие, – Джон говорил и зло, и растерянно. Взъерошил волосы, сжал переносицу, провел ладонью по лбу.

Я вернулась в коридор и вжалась в стену. Попыталась успокоить подскочивший пульс. Нужно уйти в комнату. Не подслушивать – это некрасиво и чревато последствиями. Но ноги словно вросли в пол, слух стал острее, а любопытство – сильнее. Сильнее страха быть пойманной.

Также я оправдалась тем, что все равно проснулась бы, когда Джон в порыве ярости закричал:

– Жениться?! Его новое условие – я должен жениться?! Ему нужны наследники?! – Голдман затих и повторил с горькой усмешкой: – Ему нужны наследники… Он безумный старый ублюдок! – Джон расхохотался, но в его смехе не было веселья. Таким смехом легко резать стекло. Джон бушевал: – Он позволит мне самому выбрать пассию? Я польщен! Только чтобы она была приличной? Не ему говорить о приличиях, мама…

Секунду Джон слушал ответ. Разобрать слова собеседника не удавалось, но женщина на том конце провода заплакала.

– Этому не бывать! Пусть засунет наследство себе в задницу! – Джон кинул мобильный в стену, за которой я пряталась.

Подпрыгнув от грохота, я выругалась.

Идеальный момент сбежать…

– Долго там стоишь, Пат? Выходи.

Его властный голос-лассо притянул меня в кухню, как глупую добычу. Я выглянула из своего укрытия и подошла к Джону. Сразу поднять глаза не решилась. Пару секунд перебирала пальцами край футболки и придумывала достойное оправдание, но лгать не повернулся язык. Стыд сделал голову пустой и тяжелой. Когда я все-таки рискнула посмотреть на Голдмана, мои руки замерли и повисли вдоль тела.

Мужчина напротив больше не был веселым Клоуном, от него исходила опасность. Он стал Доминантом… садистом. От его потемневшего взгляда бросило в холодный пот.

Я попятилась.

– Не бойся. Это меня возбуждает.

– Что ты сказал? – в горле запершило.

– Твоя паника поднимает мой член, сладкая. Я хочу перегнуть тебя через стол и трахнуть. Поэтому успокойся. Дыши глубже. И мне, и тебе не нужны проблемы. – Джон подмигнул, а я вдохнула и выдохнула, подчиняясь его спокойному баритону. – Умница. Так что ты слышала?

– Не очень много. – Я была абсолютно дезориентирована. Сжав руки в кулаки и отвлекаясь на боль, когда ногти впились в ладони, я смогла выдавить ответ: – Ты говорил с мамой? Что-то случилось с твоим отцом?

– Он умирает. По прогнозам, ему осталось несколько месяцев.

– Соболезную.

– Скорее бы уже.

Я приоткрыла рот, но не знала, что сказать, и облизала пересохшие губы. Джон хмыкнул. Он отвернулся, налил стакан воды и протянул мне с ласковой улыбкой.

– Все сложно, Кошечка. Не забивай свою умную голову. Не спится?

– Я шла попить.

– Как точно я угадал, – его бархатный голос сквозил сарказмом. – Пей и уходи спать. Еще рано.

Но я осталась стоять, стиснув стакан в ладонях. Жажда узнать правду сильнее физической жажды. Уверена, сейчас мне и кусок в горло не полезет. Вместо этого я чертовски сильно хотела узнать, что Джон скрывает. Гены отца-репортера играли злую шутку: мне необходимо докопаться до правды.

Джон не спешил уходить или заняться уборкой – металлический корпус телефона валялся в углу кухни, – он оперся о столешницу и неотрывно смотрел на меня, будто ожидал действий.

– Вы не ладили? – задала я вопрос.

– Можно и так сказать. Я бастард.

– Бастард?

– Ты точно не смотрела «Игру престолов»! Бастард. Ублюдок. Неродной сын.

Он рассмеялся, и спокойствие окутало волнами, словно море в солнечный день. Сосед-Клоун вернулся. Его глаза вновь казались ореховыми, а тьма кухни не пугала: теперь полумрак создавал доверительную атмосферу. Город спит, и никто не подслушает наши тайны.

Джон сел на стул и закинул ногу на ногу.

– Моя семья долгие годы владеет ювелирным бизнесом в Лондоне, но отец отдаст мне наследство, только когда я выполню все его условия. Одно из них я уже нарушил.

– Какое?

– Я поставил под сомнения идеалы Голдманов. Подобно ссылке для неугодных творцов, я осужден руководить магазином в маленьком городе на севере Миннесоты. Одиноко прозябать вдали от мирских удовольствий. Отец считал, там я научусь смирению, но он понятия не имел, как сильна моя воля. Со мной поехал Дерек – по счастливой случайности к городку примыкал университет Берроуз. Отец собирался сломить меня, но я умею выжидать, я приспособился. И должен был уехать назад, в Хейстингс, через пару дней после нашей с тобой встречи, но я остался, и ты поселилась у меня.

– Извини…

– Твою милашку, – Джон хмыкнул, – ты тут абсолютно ни при чем. Я надеялся, что смогу пережить существование в захолустье и редкие поездки в крупный город. Но я начал сходить с ума. Плесневеть, как неухоженный дом. Огрызок лучше вечного застоя.

Я прикусила язык, когда он снова оскорбил Нью-Йорк. Лишь кивнула, потому что отлично понимала: для меня Луксон был такой же трясиной. Выхода всего два: либо смогу выбраться, либо сгину под обломками.

Но ему и в Нью-Йорке не по душе. Джон, наверное, мечтал совсем о другой жизни. Я испытала укол сочувствия и попыталась его приободрить:

– Может, твой отец одумается.

– Да, одумается, – перебил Голдман. – Или я найду хорошенькую жену, чтобы его задобрить. – он оскалился, а я зарделась.

Специально выбрал те же слова, которые я сказала ему перед походом в театр? «Ты придешь на спектакль с хорошенькой женой».

– Ну… – Я замялась. – Ты прав. Пойду спать.

– Иди. – Джон достал из кармана сигареты и зажигалку. Прикурил. Уставился в окно. На его лбу залегла глубокая морщинка.

Джону, скорее всего, хотелось побыть одному. Я вернулась в свою комнату, легла на диван и уставилась в потолок. Не то чтобы я много думала о жизни своего соседа, но он казался мне счастливым человеком. Сегодня я увидела его в ином свете – задумчивый, рассерженный… властный. Сколько новых граней он скрывает? В тщетных попытках заснуть я вспоминала вчерашний день, чтобы окончательно принять решение.

Вчера

– «Моя киска на вкус как пепси-кола…»

Не лучшая идея ставить на звонок «Cola» Ланы Дель Рей. Во-первых, когда-нибудь я попаду в неловкую ситуацию, а во-вторых, я заслушалась и едва успела ответить на звонок. Кто в здравом уме звонит в девять утра?! Сегодня у меня выходной, но я совсем не выспалась: прокручивала в голове, как мне понравился театр, и в самых смелых мечтах я выступала на сцене. Также в мысли настойчиво проникал Джон и наше не-свидание… Все. Хватит. Никаких мыслей о Клоуне!

– Алло? – пробормотала я в трубку.

– Здравствуйте. Вы девушка с рыжими волосами? Вчера вы сидели в театре «Маджестик», на спектакле «Золушка». В бельэтаже.

– Я что-то забыла?

– Нет-нет. Вас беспокоит ассистент режиссера, меня зовут Тамми. Мы хотели бы пригласить вас на роль…

– Вы шутите? – Я вмиг проснулась и вскочила. – Это розыгрыш?

Если Джон решил так меня утешить…

– Нет, я серьезно, – Тамми ничуть не смутилась, а ее хрипловатый голос не дрогнул. – Пол, один из актеров, сказал, что видел вас в Академии киноискусств.

– Да. Я там… училась.

– Не волнуйтесь, роль маленькая, она не потребует много времени. Дело в том, что наш режиссер ценит естественность, поэтому ищет актрис среди простых людей. Ему очень понравился ваш типаж, и вы прекрасно проявили эмоции в финале спектакля.

– Не понимаю… – Я запуталась в одеяле и свирепо скинула его на пол. Помотала головой. Ущипнула себя. Будь это сон, то мое подсознание – это альтер эго маньяка. Чересчур жестоко так шутить!

Тамми прощебетала в трубку:

– Вы сможете прийти сегодня на пробы?

– М-м-м… – В конце концов, что я теряю? – Хорошо, приду.

Тамми продиктовала адрес – и тот совпал с адресом театра «Маджестик»! Мы согласовали время, и я упала на подушки, закрыв лицо руками. Мои первые пробы в театре. На Бродвее! Но радость сменилась тревогой. Отказы, словно шрамы, не видны, но ощутимы. Вдруг надежда опять приведет к разочарованию? Легче отказаться, не действовать, закрыться в своем коконе… «Я не видел тебя на сцене, но то, как ты жонглируешь эмоциями в жизни, – впечатляет. Ты харизматична и способна на многое, Патриция Болдуин». Я улыбнулась. Джон в меня верил. А мне, несмотря на неудачи, хотелось верить Тамми. Кроме того, я слышала истории, когда будущих топ-моделей находили в супермаркетах. И один из актеров сказал, что видел меня в Академии. Ладно. Рискну. Ведь успешные люди всегда идут на риск.

По пути до Бродвея тревога вновь вцепилась лапами в мою грудную клетку. Я пыталась читать дарк-роман, чтобы отвлечься, но буквы сливались. Что я делаю? Истинная страсть отключает рассудок. Не случайно творцы готовы неделями писать картины или сочинять стихи, забывая о сне и пище.

Утром Нью-Йорк казался пустынным, а «Маджестик» не выглядел величественным. Обычное здание с неприметной вывеской. Но все же это легендарный театр, поэтому колени тряслись, а ладони вспотели. Я разгладила бордовую юбку и натянула на запястья рукава зеленого свитера. «Всегда можно незаметно сбежать через черный ход», – успокоила себя, перед тем как зайти в широкие двери.

– Чем могу помочь? – Охранник выключил телефон, но я успела заметить, что он смотрел «Остаться в живых», и мысленно поставила галочку напротив пункта «Хороший парень».

– Здравствуйте, – голос охрип от волнения, – меня зовут Патриция…

– О, вот и ты! – ко мне по каменным ступеням бежала низенькая брюнетка с щелью между зубами. – Привет. Я Тамми. Я звонила тебе.

– Привет, – напряжение слегка спало. Тамми существует. – Меня правда позвали на прослушивание?

– Ну, – Тамми поморщила курносый нос, – прослушивание – громко сказано, нам сейчас важнее твой типаж, чем талант, но все зависит от режиссера. Идем.

Ее слова укололи не так сильно. На кастингах всегда скептически относились к моим актерским способностям, и каждый раз это ранило. Но сегодня восторг выступил подобно обезболивающему. В груди трепетала надежда. Вдруг за внешностью наконец-то увидят талант?

По словам Тамми, мы направлялись в один из небольших залов на втором этаже: там проходили менее популярные спектакли, а также репетиции. Стены длинного коридора украшали фотографии актеров и кадры известных бродвейских постановок. Я жадно разглядывала фото, а когда Тамми открыла двери в зал, я едва сдержала радостный писк. Вокруг царила суета: техники носили оборудование и ставили свет, пять актеров репетировали на сцене, а в воздухе витал пудровый аромат грима.

Тамми провела меня вдоль кресел, и я смогла получше рассмотреть сцену: актерам на вид не больше двадцати пяти, они репетировали танцевальный номер, а руководила ими женщина с выкрашенными в платиновый блонд волосами. Ей около сорока, но внешний вид выдавал бунтарку: кожаная куртка, грубые ботинки, рубашка в клетку и узкие джинсы, макияж смоки айс. Наверное, это хореограф – на сцене держится уверенно. Женщина бросила взгляд на меня и воскликнула:

– Перерыв! – И, спрыгнув со сцены, подошла ко мне и Тамми.

Женщина явно вдохновлялась панк-роком семидесятых и напоминала вокалистку группы Blondie. Я представила, как хореограф прогоняет своих танцоров под хит «Call Me», и усмехнулась.

– Приятно, когда режиссера встречают с улыбкой, а не с лицом, перекошенным от ужаса.

– Вы – режиссер?!

– Ну вот, теперь ее лицо перекошено от ужаса, – засмеялась Тамми и представила нас: – Бекки, это Патриция Болдуин. Та самая девушка из бельэтажа. Патриция, это Ребекка Смит – наш режиссер.

– Очень приятно, – выдавила я.

В моей голове режиссер – это всегда мужчина. Так было в Академии, на кастингах, в порностудии… Часто эксцентричный, средних лет. В лучшем случае странный, в худшем – опасный.

Ребекка Смит разбивала все стереотипы в моей голове.

– Тамми, спасибо. Ты свободна. Когда Патриция отойдет от шока, мы все обсудим.

Ассистентка кивнула и убежала по делам.

– Простите. – Я пожала руку Ребекки. – Так неожиданно…

– Понимаю. – Она ничуть не обиделась. – Надеюсь, скоро у руля будет больше сильных женщин. Пол сказал, что видел тебя в Академии и ты произвела на него впечатление яркой и сильной духом девушки.

– Мне пришлось уйти…

– Но ты поступила, да? – Ребекка подмигнула. – На первичное интервью приглашают жюри не только из Академии, поэтому кастинг справедливый. В Киноакадемии же преподают одни придурки.

Как точно сказано.

Ребекка добавила:

– Чутье меня редко подводит.

– Или ты наконец-то согласилась, что я даю хорошие советы, – подметил высокий темноволосый парень.

Он спрыгнул со сцены и направился к нам легкой, уверенной походкой. Парень выглядел так, словно сошел со страниц сказки: атлетическое телосложение, серые глаза, обаятельная улыбка, ямочка на левой щеке.

– Пол Доэрти, – представился он.

– Привет, Пол, – я подала ему руку, и он галантно поцеловал тыльную сторону моей ладони. Смутившись, я добавила: – Спасибо, что помог мне.

– Жаль, что ты ушла из Академии. Рад снова тебя увидеть.

– Какие-то проблемы в Академии? – Ребекка скрестила руки на груди. Ее голос приобрел железные нотки, и по моему телу растеклось тепло. Она едва знала меня, но уже была готова защищать.

Я вспомнила, на что променяла учебу, и промямлила:

– Ничего особенного… финансовые трудности.

Да, наверное, я слабачка, раз сдалась под гнетом плохих слов и отказов. Все же индустрия развлечений жестокая русская рулетка, и мне следовало быть настойчивее. Выгрызать место под солнцем и дальше. Мои плечи поникли, а глаза заволокла пелена. Сейчас Ребекка скажет, что я недостойна и шанса…

– Правильно, – махнула ладонью Ребекка. – Давно пора провести реформы. В Академии много давления на юных актеров. – Ее глаза зло сверкнули в свете прожекторов, но Ребекка тут же вернула улыбку и профессиональный тон: – Так, за дело! – Она обратилась к другим актерам: – Уступите сцену Патриции. Пусть покажет, на что способна.

– Я думала, моя роль без слов…

– Если тебе этого достаточно. – Пол хмыкнул, а я воинственно вспыхнула. Вызов – это то, что всегда подстегивало меня.

– Могу исполнить монолог из «Джейн Эйр».

– Скучно, – отрезала Ребекка. Она по-доброму насмехалась. Идеальный наставник – заноза в заднице. – Ну же, Патриция. Я верю, что ты способна на роль посложнее, чем кроткая Джейн.

До сих пор помню попытку попасть в постановку по мотивам книги Шарлотты Бронте. Я учила роль несколько недель, репетировала перед зеркалом, просыпалась среди ночи, чтобы вновь рассказать о любви к мистеру Рочестеру, но… Режиссер отдал роль моей главной конкурентке. Тогда Астрид сказала, что мне больше подойдет своенравная Кэтрин Эрншо. Я прочитала «Грозовой перевал», и он оказался одной из немногих историй, зацепивших меня. Под впечатлением я выучила монолог Кэтрин. Но справлюсь ли я с напором страстей? Смогу ли вжиться в роль отчаянно влюбленной и сгорающей от чувств?..

– Патриция? Кого ты выбрала?

– Пусть будет сюрпризом. – Я зашагала на сцену под отбивающий барабанную дробь пульс.

– Она мне нравится, – прокомментировала девушка со сцены – ее волосы напоминали одуванчик: пушистые и светлые.

Другие актеры не отреагировали на реплику и не поддержали меня улыбкой. Конкуренция есть конкуренция, я не могла винить их, но и пасовать не собиралась. «Ты харизматична и способна на многое, Патриция Болдуин», – слова Джона всплыли в памяти, вызвав на лице улыбку.

Когда актеры покинули сцену, на меня направили луч прожектора.

– «Я хотела бы держать тебя так… пока мы оба не умрем! – Прикрыв глаза, я увидела Калеба. Разговаривала с ним. Наша история не токсична, но разрушительна, мы тоже заплатили сполна. – Как бы ты ни страдал, мне было бы все равно. Мне нет дела до твоих страданий. – Я открыла глаза, наполненные слезами, и прикусила дрожащую губу. Тот день, когда я потеряла Калеба… Все могло быть иначе, не будь мой любимый таким упрямым. – Почему тебе не страдать? Ведь я же страдаю! Ты забудешь меня? Будешь ты счастлив, когда меня похоронят? – Потянувшись ладонями к свету прожектора, я всхлипнула. Он ушел первым, но я была готова последовать за ним. Не из-за долга или тоски, а по воле рокового случая. Калеб поступил эгоистично. Любил ли он меня на самом деле? Набрав в грудь побольше воздуха, я закончила монолог: – Ты, может быть, скажешь через двадцать лет: “Вот могила Кэтрин Эрншо. Когда-то давным-давно я ее любил и был в отчаянии, что потерял ее; но это прошло. С тех пор я любил многих других; мои дети мне дороже, чем была она; и на смертном одре я не стану радоваться, что иду к ней; я стану печалиться, что разлучаюсь с ними!”… – Сдавленным голосом я воскликнула: – Скажешь, Хитклиф, да?!»[27]

Скажешь, Калеб? Ну? Объяснись! Почему ты всегда рядом? Ходишь за мной, словно привидение. Почему не оставишь в покое?!..

Щурясь от луча прожектора и утирая слезы, я посмотрела в зал: актеры замерли в креслах. Ребекка же стояла перед сценой, скрестив руки на груди. Я гнала прочь все отказы и неприятные слова, но те всплывали в памяти. Ты недостойна. Бездарна. Я едва не потеряла сознание от тревоги, и вдруг Ребекка захлопала. К ней присоединились актеры. Они хлопали мне, а когда закончили, Ребекка сказала:

– Патриция, мы берем тебя на роль и будем ждать ответ завтра. Напиши Тамми, если согласна играть в спектакле.

Я не призналась Джону, как именно получила роль, а солгала, что гуляла по Бродвею и попала на репетицию, где впечатлила режиссера. Я не до конца верила в произошедшее и вовсе не собиралась делиться с ним радостью, но он единственный человек в мире, кто понял, как для меня важна эта волшебная случайность. Слова вырвались против воли, и поцелуй… в щеку, но все же поцелуй! Я совсем себя не контролировала.

Между нами искрило напряжение, и в напряжении точно была сексуальная окраска, а это выводило из равновесия. Он выводил меня из равновесия – тем, что после похода в театр наши взаимоотношения изменились. Я кинулась ему на шею, испытала ощутимую волну благодарности и… похоти, когда на весь коридор заиграла песня Ланы Дель Рей. Будь проклята эта песня. Воздух будто сгустился вокруг нас, закрыв дымовой завесой от остального мира, и напомнил о той первой ночи, когда…

– Пат? – позвал Дориан. Он склонил голову, и сальные темные волосы закрыли его впалые щеки. – Тебя все устраивает? Работа со мной?

– Да. – Я кивнула, хотя не особо понимала, зачем он попросил меня приехать. Значит ли это, что его не устраивает моя работа?

Дориан откинулся на спинку стула.

– Хогарт доволен, ты знаешь? Он восхищен тобой.

– Мне тоже понравилось у него сниматься.

Тревога сдавила ребра. Я пискнула:

– Что-то не так?

– Напротив, Пат! Хогарт хотел бы сделать тебя одной из своих девочек. Ты будешь сниматься не только в его фильмах, но и в рекламе студии.

Я дернула плечами.

– Это хорошо… Наверное.

– Очень хорошо. Денег будет много, но и времени придется тратить намного больше. Тебе придется отказаться от других съемок.

– Отказаться? – переспросила я и нахмурилась. – В последнее время я и так снимаюсь только у Хогарта. Иногда у Питерса…

– Только. Хогарт.

Голос Дориана звучал недовольно, словно он знал, что я была на прослушивании в «Маджестике»… Нет, мне показалось. Он едва ли интересовался моей жизнью. Все дело в том, что сейчас все мои мысли крутились вокруг театра. И если работой в магазине книг я не дорожу, то спектакль на Бродвее – тот билет, который я не могу (и не хочу!) упустить.

– Прости, мне такой вариант не подходит. – Я помотала головой. – Пусть все останется как есть. Найдем других режиссеров, если Хогарт меня выкинет…

– Пат. – Дориан начал отбивать ногой рваный ритм по соседнему стулу. – Ты знаешь, какая тесная эта сфера. Слухи вмиг разлетятся по студиям Нью-Йорка, а может, и за пределами города. Ты станешь ненадежной дивой, никто не захочет с тобой связываться.

Холод прошелся по позвоночнику. Я стану невидимкой даже здесь.

– Хм. Могу я подумать?

– Конечно. – Собеседник смягчился. – Дам тебе дружеский совет: соглашайся. Или скоро придется забыть о легких деньгах.

Что он может знать о легких деньгах?! Разве он стирает свою вагину до мозолей и харкает кровью от глубокого минета?!

Но я промолчала. Может быть, меня и не возьмут на Бродвей. Откажут в последнюю минуту. Так бывало с несколькими рекламами, кастинги которых я находила в рассылке. Иногда сразу отказывали, иногда давали надежду, но в итоге говорили, что выбрали кого-то другого. Кого-то более подходящего. Или меня пошлют после первого спектакля. Ребекка увидела во мне потенциал, но всего лишь на пробах. Через пару дней я сыграю в массовке «Золушки», и если Ребекка позовет меня на другую роль, то я откажу Дориану, а если нет… пусть в моих руках останется синица.

– Спасибо за шанс, – сказала я максимально вежливо. – Ты столько для меня сделал, Дориан, и я благодарна. Прошу, дай мне пару недель подумать. Мне нужно… утрясти некоторые дела.

– Хорошо, Пат. – Он не стал больше давить, а я испытала тошнотворную благодарность за его великодушие. – Это все, созвонимся.

Из квартиры Дориана я вышла настолько погруженная в мысли, что не заметила на лестнице фигуристую брюнетку. Врезавшись в ее внушительную грудь, я пискнула и начала извиняться. Девушка подняла на меня огромные голубые глаза, но не успела сказать и слова.

– Пат! Привет! – за ее спиной стоял…

– Кен?! – выпалила я.

Сердце сжалось, а в носу засвербело от непрошеных слез. Я и представить не могла, что так соскучилась по сумасбродному соседу, пока его не увидела. На Кене были его любимые потертые джинсы и белая футболка, а темные волосы он зачесал назад в модную укладку, словно уже был кинозвездой.

Мы обнялись.

– Знакомься, Белла, – представил Кен черноволосую красавицу. Ее ухоженная внешность напоминала о кинодивах шестидесятых: бледная кожа, родинка над пухлой верхней губой, застенчивый взгляд. – Она из куколок Вейхона. Мы пришли, чтобы забрать и прогулять ее деньги.

Белла показала Кену средний палец, а мне улыбнулась.

– Привет. Друзья Кена – мои друзья. Если у тебя есть свободное время, после встречи с Дорианом мы пойдем в ресторан на углу. Пойдешь с нами?

Я сомневалась всего несколько секунд. Предложение стать постоянной актрисой определенного режиссера осело камнем в желудке. Я не хотела решать, вернее, не знала, какое решение принять, поэтому отложила трудный выбор на другое время.

– Подожду вас на автобусной остановке.

– Мы быстро. – Белла обольстительно улыбнулись, и у меня перехватило дыхание. Она выглядела уверенной и точно знала себе цену. Что она забыла в логове больного ублюдка Вейхона?

Я спустилась вниз, села на скамейку и вцепилась ладонями в деревянную поверхность. Белла – девушка Вейхона. Его постоянная модель, такая же, какой меня хочет видеть Хогарт. Но есть весомое отличие – сценарии. И деньги, конечно же. Все всегда упирается в деньги.

Я открыла меню ресторана, и мои глаза полезли на лоб: цены накрутили подобно счетчику обнаглевшего таксиста в самом сердце Таймс-сквер!

– За мой счет. – Белла достала из кошелька несколько крупных купюр, и теперь мои глаза полезли уже не на лоб, а на затылок. – Гулять так гулять!

– Тебе не жалко… – начала я, но Белла перебила:

– Аванс никогда не жалко. Через пару недель Дориан отдаст всю зарплату, ее и положу на счет.

Моя челюсть мысленно валялась на полу.

– Это… тяжело? – спросила я, старательно подбирая слова. – Работать на… Вейхона? – подмывало сказать «извращенца», но я сдержалась.

Белла заказала несколько дорогих блюд и повернулась ко мне:

– В прошлом я несколько месяцев работала в БДСМ-клубе моделью. На мне неопытные Верхние отрабатывали приемы. Поверь, после них уже ничего не страшно, – Белла смеялась, а мои внутренности леденели с каждым ее словом. – На съемках тебе гарантируют безопасность, а если что-то идет не так, дают щедрые чаевые. – Она отодвинула край топа, провела по рубцу размером со спичечный коробок и объяснила: – Актер увлекся, мне заплатили тысячу долларов. Неплохо за незначительное увечье, да?

Я пожала плечами. Вероятность получить увечье – это уже плохо.

– Главное осознать, куда ты идешь, и желательно иметь низкий болевой порог. Его нетрудно понизить, – утешающе добавила Белла, когда мне не удалось подавить нервный смех. – Я научилась получать удовольствие от процесса. В жестких сценах все темные желания обретают смысл, а тормоза слетают. Любопытное зрелище.

Да уж…

Аппетит пропал, и я вяло ковырялась вилкой в салате: заказала самое дешевое блюдо, но и оно не лезло в горло. Нет. Абсурд. Я не могла понять Беллу, как не могла понять Джона, Дерека и… Астрид.

Поэтому осмелилась спросить:

– Тебе не кажется, что все происходящее с тобой – это… насилие?

– Пат. – Кен предупреждающе дернул головой и обратился к Белле: – Пат бывает ханжой. Не понимаю, как ее занесло в порно.

Белла лишь рассмеялась.

– Родители верили, что я стану врачом, а мне больше нравится, когда иглы втыкают в меня. – Белла съела кусочек сыра с плесенью и указала на меня вилкой: – Пат, я люблю свою работу, как и многие другие актрисы ее любят. Не следует нас жалеть. А если это не твое, что ж… не волнуйся. Хогарт ванильный режиссер. Ты ведь у него снимаешься? Отличный вариант, когда тебе не нужны большие деньги…

Стиснув вилку до побелевших пальцев, я сменила тему. Мне нужны деньги. Много и быстро. Тогда бы я смогла сосредоточиться на карьере в театре. Мне так понравилось присутствовать на репетиции. Я потерла виски. Голова разболелась. Слишком много информации для одного дня.

Весь ужин Белла и Кен болтали и делились сплетнями. Например, я узнала, что один порнорежиссер снял короткометражку о дикой природе и над ним смеялось все сообщество – как он посмел считать себя серьезным режиссером! А некая актриса поставила очередной мерзкий рекорд.

В нужные моменты разговора я кивала, но мыслями уплыла далеко – в квартиру к Джону, где я могла быть собой: готовить выпечку, смущать его современными песнями, дразнить за любовь к опере… и не думать о своих неудачах.

Джон выглядел более расслабленным. Он говорил, что пойдет в спортзал, но я догадалась, что он был на сессии, и эта мысль вызывала противоречивые чувства. Мне по-прежнему отвратительно все, чем он живет, но слова Беллы и воспоминания о горячем рыжем двойнике будто сместили фокус. Я поздоровалась с Джоном и спряталась в свою комнату. Не хватало снова возбудиться или сотворить какую-нибудь глупость.

Забравшись с ногами на широкий подоконник, я взяла телефон.

– Привет, мам.

– Патти! Как дела?

Голос мамы всегда был бесцветным. С самого детства я не могла разгадать ее интонацию. Она злилась? Обижалась? Расстраивалась? Или испытывала безразличие? Последнее ранило сильнее всего, поэтому я предпочла думать, что мама расстроена. Конечно же, из-за меня.

– Патти?

– Да, мам. Все хорошо. Меня взяли на Бродвей, представляешь? В спектакль! Я сыграю небольшую роль…

– В городе тихо после ухода шерифа, – перебила мама. – Все судачат, шепчутся. Мэр тоже планирует подать в отставку.

Я мысленно танцевала. Этот жирный циничный урод тянул Луксон на дно. Если мэром станет кто-то честный и справедливый, у города появится шанс на будущее.

– В магазине все как всегда. – Мама зевнула. – Считаю чужие покупки и выручку за день. Когда-то я работала главным бухгалтером в крупной компании…

Мой желудок сжался.

– Скоро, мам… Скоро вы сможете вернуться в Нью-Йорк. Я обещаю.

Мама вздохнула.

– Не волнуйся. У нас все в порядке. Твой отец пишет статьи в местную газету. Это, конечно, ниже его достоинства, но его тянет к любимому делу. Ты же понимаешь, да? Ты пошла в него. Этим я оправдываю все, что случилось. Тебя так тянуло на ту демонстрацию…

– Хватит, – вместе со словами из горла вырвались рыдания. – Мам, пожалуйста. Мне очень жаль. Я все исправлю. Потерпите чуть-чуть.

– В Нью-Йорке вечер? Спокойной ночи, доченька. Мы тебя любим.

– И я вас люблю.

Зазвенели гудки, но я едва слышала их сквозь рыдания. Меня будто оглушили молотком. Я положила телефон и закрыла ладонью рот, чтобы Джон не услышал всхлипы. Пару минут я тряслась и глотала слезы, но, как и всегда, единственным возможным вариантом было идти вперед.

Часть меня планировала послать далеко и надолго Дориана с его мерзкими делами, эта же часть надеялась, что опыт на Бродвее станет началом большого карьерного пути. Может быть, я создана для сцены, а не для камер? Мое призвание – живые эмоции зрителей, а не десяток одинаковых дублей? Телевидение присутствовало в моей жизни с самого детства, и я верила, что если стану актрисой кино, родители примут мой выбор, примут меня. Казалось, это было моим желанием, но вдруг я ошибалась?

Другая часть меня, та, что испытывала невыносимое чувство вины, мечтала скорее заработать много денег. Но даже если я буду работать у Хогарта годами, мне едва хватит на квартирку в Южном Бронксе, а родители заслуживают большего. Особенно после всех страданий, что я им причинила.

Ноги сами привели меня в комнату Джона.

– …тогда я отхлестал ее по сиськам, – засмеялся он в трубку. – Девчонка орала и плакала, но оно того стоило. Советую использовать шланг. Да. Садовый. Только с опытными сабами! В Теме развелось столько соплячек, перечитавших романтизированную чушь… – Джон осекся, когда увидел меня в дверном проеме. – Пат? – Голдман попрощался с собеседником и положил телефон в карман. – Прости, Кошечка. Ты не должна была это услышать.

– Мне не пять лет, – огрызнулась я, нервно потирая ключицу. – И мне абсолютно плевать, чем ты занимаешься. Главное, никого не убей.

– Боишься, что я сяду в тюрьму и покину тебя? Как мило.

– Разумеется, боюсь. Мне придется платить за аренду.

Джон хрипло рассмеялся, а по моему телу пронеслись мурашки. Я отмахнулась и задала прямой вопрос:

– Это сложно?

– Что – это?

– Обучиться Теме.

– Патти… – Я вздрогнула. Так меня называли мама и… Калеб. Ласковое прозвище выбило из легких весь воздух, а Джон как ни в чем не бывало продолжил: – Ты сильная. Если бы я захотел… если бы зациклился на тебе, как безумный, все равно не смог бы тебя сломить. – Он поднялся, накинул на плечи пиджак и пошел к выходу из комнаты.

– Ты куда?

– В клуб. Нужно подучить одного Верхнего. – Джон поравнялся со мной и убрал прядь волос мне за ухо. – Выкинь из головы подобные мысли. Тебе не место в Теме. Там… только потерянные души. Кстати, надеюсь, что дождусь булочек «Синнабон».

– Да, ведь я обещала, – ответила, не задумываясь.

Мысли витали далеко от выпечки.

Джон Голдман думал, что я сильная. Он восхищался моей смелостью. Принципами. Характером. Но знал бы он, как сильно я ненавидела себя. Каждый. Чертов. День.

Сегодня

Решение принято. Оно мне не нравится, но это возможность освободиться. Я взяла мобильный, написала Тамми: «Спасибо за шанс, я согласна на роль» – и прислонила телефон к груди. Вдохнула, и выдох вырвался из груди с необычайной легкостью. Я умылась, надела симпатичное белое платье и пошла на кухню готовить Джону Голдману булочки «Синнабон» и делать самый безрассудный выбор в своей жизни.