Джон Голдман

Когда дверь в спальню захлопнулась, я несколько минут восстанавливал пульс – он нервно бился жилкой на виске. Физическое возбуждение смешалось с воодушевлением, словно я выиграл в лотерею… Вернее, видел, как кто-то рядом выиграл в лотерею.

Пригласить Патрицию на спектакль – спонтанное решение. Пат выглядела расстроенной в тот вечер, когда вернулась, предполагаю, со съемок, и была до умиления ворчливой, когда поделилась со мной вкуснейшей выпечкой. Я подарил ей билеты в театр и сквозь маску сильной духом девушки увидел глубоко запрятанную суть: Патриция Болдуин – мечтательная девчонка. И радость, что я стал причиной ее положительных эмоций, сменилась на горькое, неуместное чувство. Пат смотрела на меня, будто я был ее героем. Но моя роль всегда шутовская.

Оттого безопаснее перевести все в юмор: назвать выход в свет «не-свиданием», беспечно улыбаться, делать вид, что не скрывал стояк после поездки в тесном салоне такси. Наверное, этот вечер своеобразный белый флаг. Хлипкое перемирие, пока Патриция снова не взбесится из-за моего музыкального вкуса или раннего подъема, а я не захочу ее трахнуть. Я одернул себя: тот единственный раз – глупое стечение пьяных обстоятельств, и подруга девушки моего друга – это самая неподходящая партия для человека, ломающего все, к чему он прикасается.

Но было бы так сладко ее испортить…

Ты нормальный, Джон?! Я посмотрел в зеркало. Озадаченно потер подбородок. Свежая щетина колола пальцы. Больно. Нам обоим будет больно, если мы сейчас же не прекратим флиртовать и проводить время вместе… Черт побери. Бессмысленно отрицать химию между нами. Увы, мы живем в разных мирах. Я люблю причинять боль, но не планирую ее испытывать. Особенно душевную – однажды пришлось, и мне не понравилось.

Я отвел взгляд от зеркала. Посмотрел в стену: представил, что Пат разделась, легла на диван… Член отозвался болезненной пульсацией. Я выругался. Нужно сказать, чтобы съезжала. Нет. Нужно свалить из города. Вернуться в Хейстингс. Там мое место. А ей оставлю квартиру, пусть Дерек платит. Он тот еще благотворитель… Даже в теории подобный расклад бил по самооценке. Мне пришлось обратиться к Ричардсону, чтобы достать билеты на спектакль, и вкупе с благодарностью я испытывал чувство, словно меня поимели. Дерек отличный парень. Он не кичился богатством, не стал относиться ко мне иначе, но для меня его новый финансовый статус – очередное напоминание о том, что упустил я. Но обязательно верну.

Тихо шумел кондиционер, я прислушался. Наверное, Пат уже легла. Мне бы тоже заснуть, но член настойчиво требовал разрядки. Я сел в кресло. Планировал поискать на сайте тематиков подходящую сабу – съездить на сессию возможно в любое время дня и ночи. Пальцы сами набрали в поисковике «Патриция Болдуин». Мне выпали ссылки на ее социальные сети, но все они были закрыты. Только на одну страничку я смог попасть, став спонсором и отправив сотню долларов за подписку.

На меня посыпались ее фото. В платьях, в красивом белье, без… белья. Я сглотнул, рассматривая снимки. Подтянул к себе коробку с салфетками и вытащил одну. На всякий случай. Той ночью я был слишком пьян, чтобы рассмотреть Пат, а теперь видел ее во всех ракурсах, и зрелище мне понравилось до боли в паху.

Ее подтянутое тело, шелковая кожа, красивая грудь, упругая задница… Если я сейчас же не кончу, то взорвусь. Да пошло оно все. Я расстегнул брюки, достал член и сжал его в кулаке. Провел по стволу, погладил головку. Зацепился за снимок, на котором Патриция прикована к кровати цепями. Господи… Она сведет меня с ума. Я смотрел, как покраснела кожа на ее запястьях. Рыжая чертовка выглядела беззащитной, и фантазия мигом отправилась в полет. Находясь на пике удовольствия, я прикрыл глаза.

Номер в отеле. Она стонала и требовала, чтобы я ее трахнул. Картинка сменилась. Она в комнате тематического клуба, на широкой кровати. Привязана. А в моих руках кожаный ремень. Я обхватил ремнем ее шею. Затянул. Сам задержал воздух, словно представил, что она чувствует. Ее легкие иссушаются. Кислорода почти не осталось. Я тяну… тяну…

Шумно выдохнув, я кончил. По салфетке и пальцам потекла теплая жидкость. Я вытерся и хотел пойти в ванную, помыться и прояснить мысли, но картинка вновь сменилась. Теперь со мной была не Патриция.

– Ты, – вырвалось с хрипом.

Прелестная брюнетка с прямой челкой смотрела на меня пустыми карими глазами. На ее шее затянут грубый кожаный ремень. Ее соблазнительный рот приоткрыт, но из горла не вырвется ни единого выдоха. Она застыла, словно кукла. Навсегда. Мне не поиграть с ней снова.

Я резко распахнул глаза. Заморгал. Огляделся. Все так же сидел в спальне со спущенными штанами и эякулированным членом. Сперма текла по пальцам, а сердце било по ребрам. Я провел ладонью по белой рубашке и торопливо снял брюки. Под душем долго намыливал тело и шептал слова, что повторял как мантру уже много лет:

– Прости меня, Милли.

На службе я занимался распределением доходов: моих скудных знаний со школы с экономическим уклоном, а также силы убеждения хватило, чтобы быть полезным и найти время на изучение Темы и курсов по анатомии в медпункте части. Спустя годы я стал как рыба в воде во всех перечисленных сферах, и сейчас подготовка к открытию клуба не выглядела чем-то трудным. Я был в своей стихии.

Ночью меня терзали давно забытые кошмары. Когда я приехал в клуб, то не стал делать вид, что мне интересна презентация дизайнера, поэтому молча принял проект с минималистичным оформлением: фиолетовый, темно-синий, зеленый и черный цвета. Мебель и девайсы подвезут позже.

Дерек назвал клуб «Эль-Эль», в честь своей матери Люси и матери Астрид – Луизы. Забавно, что мою мать также звали на «Л» – Лилиан. Посмеиваясь совпадению, я зашел в кабинет. Временно мой, через пару месяцев – кабинет Дерека. Это было единственное место, где собрали всю мебель: широкий стол из красного дуба, шкаф с книгами, черное кожаное кресло, такой же диван и мягкий бордовый ковер на темном паркете. Думать не хочу, чем Дерек планирует заниматься здесь со своей девушкой.

Я открыл ноутбук и приступил к работе. Меня выгнали из БДСМ-клуба, где я играл последние недели. Та милая саба, с которой я отказался проводить новые сессии из-за ее навязчивости, настучала владельцу о моих планах – открыть конкурирующий клуб. Камеры наблюдений записывали звук и подтвердили ее слова. Что ж, двери для меня были закрыты, и я испытывал досаду – играть там мне нравилось. Но, главное, я успел переманить хороших тематиков, с которыми и планировал сегодня провести собеседование. Пообещал им увеличить заработную плату, повышение квалификации и процент за обучение новеньких.

Результат собеседований меня устроил. В обед я ел острый рамен и рассказывал Дереку о потенциальных сотрудниках. Мы созвонились по видеосвязи, и я застал друга за тренировкой в спортзале.

– Это Фил, – указал палочками на фото коренастого бритоголового парня. – Он, конечно, не Трой, но тоже неплох. Садомазохист в лучшем смысле этого слова. Я его натаскаю. Немного практики, и получится отличный мастер по эджплею[21].

– А что с Троем? – спросил Дерек. – Почему он не согласен?

– Его семья в Сент-Поле, он не хочет переезжать.

– Обидно, – Дерек нахмурился. – Идем дальше.

Я переключил слайд.

– Энджел – Домина, – представил брюнетку восточной внешности с пронзительными голубыми глазами. – Успели поболтать за коктейлем. В Теме недавно, но по-хорошему кровожадна. Есть постоянные клиенты.

Дерек соглашался со всем. Спустя пять кивков на мои блистательные презентации я отодвинул пустую тарелку из-под рамена и серьезно спросил:

– Друг, ты уверен, что хочешь свой клуб? Деньги твоего отца можно вложить во что-то более перспективное, например, в акции…

– Нет-нет, – перебил Ричардсон, остановив беговую дорожку. Он промокнул полотенцем лоб и сел на край низкого подоконника. За спиной Дерека я увидел туманный Хейстингс, и сердце кольнуло.

Я скучал по власти, но не скучал по управлению оптикой – это вызывало скуку. Сейчас главным был окулист, мистер Донован. Когда я только получил магазин, то нанял Донована, так как не смыслил (и не хотел смыслить) в линзах и оправах. В итоге я изучил необходимый минимум и занимался финансовыми и маркетинговыми вопросами, а за проверку зрения и рецепты отвечал мистер Донован. Я видел, как горели его глаза, в то время как я делал все на автомате. И не мог отрицать, что здесь, в клубе, во мне просыпался азарт.

Дерек тем временем продолжил:

– Мне нравится преподавать и нравится то, что мы будем первым заведением тематиков, в котором будет отдел психологической помощи, но… – он рассеянно усмехнулся. – Я ни черта не понимаю в бизнесе. Спасибо, что возишься со всем этим. Я бы хотел, чтобы ты и дальше руководил «Эль-Эль»…

– Исключено, хитрый сукин сын.

– Брось! Ты даже кабинет обустроил по своему вкусу.

– Неправда, – проворчал я, ощутив, как краснеют уши.

Ричардсон дерзко вздернул бровь.

– Я не люблю ковры, – сказал Дерек.

– Все любят ковры, придурок! Они мягкие.

Схватив ноутбук, я опустил экран вниз, чтобы Дер увидел.

– Сижу без обуви, и мне не холодно!

Этот идиот захохотал в голос. Отсмеявшись, он дождался, когда я поставлю ноутбук на стол, и сказал:

– Подумай над моими словами.

Я ненавидел его профессорский тон, и я понимал Астрид – иногда Дерек говорил с такой уверенностью, что хотелось безоговорочно ему подчиниться.

– Кстати, о деньгах. – Я поерзал на стуле. – Когда получу наследство, то все отдам. Я веду таблицу, что и сколько трачу по твоей карте…

– Брось, Джон. – Друг отвел глаза, и неловкость повисла в воздухе, словно грозовое облако. – Долгих лет твоему старику. Мне плевать на деньги, твой профессионализм стоит намного дороже. Я уже говорил, что вычту те суммы из твоей будущей огромной зарплаты.

Я кисло улыбнулся.

– Спасибо, Дер. Всегда знал, что ты ценитель благотворительности.

Квартира встретила меня тишиной.

Несколько минут я ходил из комнаты в комнату и пытался понять, что не так. Это мое убежище, сюда я сбегал от суетливого Нью-Йорка, но сейчас чего-то не хватало. Кого-то. Я коротко рассмеялся и пнул журнальный столик. Настолько привык, что рыжая Кошечка всегда рядом, поэтому комнаты без нее выглядели зловеще пустыми. Интересно, куда ушла Пат? Она говорила, что сегодня у нее выходной от работы в книжном. Она на съемках взрослых фильмов? Я подавил неуместное раздражение. Проанализировать свое открытие я не успел, входная дверь распахнулась.

– Джон, меня взяли в спектакль! На Бродвее! – закричала Патриция, переступив порог. Оказывается, слышать счастье в ее голосе так же приятно, как и чужие крики боли.

Пат бросилась в мою сторону, когда я пошел ей навстречу, налетела на меня, ойкнула и отступила. Аромат сладкой выпечки затуманил мысли, поэтому я не сразу расслышал ее сбивчивые слова:

– …на сцене… – она хватала ртом воздух, и я не мог не обратить внимание, как под тонкой водолазкой поднимается и опускается ее грудь. Пришлось впиться ногтями себе ладони, чтобы прийти в чувства. – Роль небольшая, но я понравилась режиссеру! Впечатлила монологом из «Грозового перевала». Астрид оказалась права: Кэтрин подходит мне больше, чем Джейн. Вдруг я когда-нибудь смогу сыграть главную роль?

Пат говорила и говорила. Она рассказала, что после смены в книжном поехала гулять по Бродвею и осмелилась зайти в «Маджестик».

– Я чуть не описалась от страха!

– Звучит сексуально…

– Клоун! – Кошечка ударила меня в плечо, но в ее действиях не было враждебности, только безграничный восторг. Лед между нами определенно треснул после похода в театр. – Спасибо, Джон.

– Пора менять фамилию с «Голдман» на «Спасибо»?

Пат громко засмеялась, переполненная эмоциями, будто подожженный фейерверк. Она коснулась ладонями моих плеч, привстала на цыпочки и… поцеловала меня в щеку. Кожа загорелась, словно от смачной пощечины.

– Ой… – Патриция отскочила. Ее пухлые губы задрожали, а лицо почти слилось с оттенком волос. Но долго она не смущалась. Снова затараторила, охваченная радостью: – Не задерживайся на работе, или куда ты там идешь, я испеку булочки «Синнабон».

– Опять хочешь на спектакль? – отшутился я, но не смог скрыть довольную улыбку. До переезда в Америку для меня готовили только гувернантки. – Наведаюсь-ка я в спортзал, а то с твоей выпечкой скоро буду вкатываться в игровые комнаты. Увидимся вечером.

– «Моя киска на вкус как пепси-кола…»[22]

Я осекся, а Патриция покраснела сильнее. Она принялась бить себя по карманам и бормотать:

– Прости… черт… звонят с работы.

– «А глаза распахнуты широко, как у девственницы. Я предпочитаю мужчин постарше…»

Волна греховного желания опустилась в мой пах, туда прилила и кровь. Певица не стеснялась в выражениях, а я не мог не провести ассоциацию между песней и девушкой напротив. Пат искала мобильник, кусала губы, сбивчиво дышала. Я же думал только о том, какая на вкус ее киска. Сладкая… Наверняка сладкая, как ее духи. В ту ночь я торопился и корил себя за пьяную спешку: столько всего мог бы с ней сделать…

– Алло? Дориан? Да, конечно, я подъеду. – Патриция сбросила вызов. С ее щек не сошел румянец, и она напоминала спелую вишенку… нет, ей бы подошел красный перец чили. Острая и пикантная. – Мой сутенер… то есть, мой агент попросил приехать. До вечера.

– Конечно. Мне тоже пора идти.

Но вместо спортзала я выберу тематическую сессию. Минутное помутнение прошло, и я вспомнил, с кем стою в коридоре, – моя сексуальная соседка не-сабмиссив. Моя проблема, что я давно не трахался и не играл, а БДСМ-сессии держат в тонусе и помогают мне выглядеть нормальным. Патриции лучше не видеть другую сторону веселого клоуна. Ведь нельзя забывать, что именно клоуны часто становятся антигероями в слэшерах[23].

Я долго выбирал, с кем хочу провести экшен[24]: листал тематическое приложение, смотрел форумы. В итоге позвал блондинку, из-за которой меня выгнали из БДСМ-клуба. Мне требовалась разрядка, а по опыту я знал, что никто не справится лучше, чем виноватая нижняя.

Для предстоящего наказания мне не требовались специальные игрушки или оборудование, поэтому я снял номер в недорогом мотеле на севере Бруклина. Здесь никому нет дела до женских криков.

– Простите мою навязчивость, сэр. Я очень хотела вас увидеть, – пролепетала саба и покорно опустилась на колени. – Накажите меня.

О да. Именно этого ты и ждешь, дорогая. Но разве это будет наказание, если я выполню твою просьбу?

Сабмиссив обвела взглядом номер и снова уставилась в пол. Она совершенно не знала, чего ожидать, а я мучил ее неведением: сидел неподвижно в глубоком бархатном кресле и смотрел в телефон – закрывал ссылки браузера. На пару секунд задержался на странице Пат… закрыл и ее, но перед глазами еще пару секунд мелькал образ рыжей чертовки. Следом почистил кэш в приложениях и навел порядок в фотопленке.

Когда сабмиссив была в шаге от того, чтобы забиться в истерике из-за моего безразличия, я кинул телефон на комод, а из брюк достал складной нож. Щелкнул, и лезвие вылетело, сверкнув в лучах закатного солнца.

– Ты не против порезов?

Она шумно сглотнула, но не сдвинулась с места.

– Нет, сэр. Главное, чтобы не осталось шрамов.

– Учту и не буду резать глубоко. – Я встал, медленно обогнул ее, словно акула жертву, и опустил на окно тяжелые металлические жалюзи. – Тебе всего пару недель придется лицезреть мои отметины.

В полумраке она казалась еще беззащитнее. Я дождался кивка, подошел сзади и полоснул лезвием по ее голому плечу – не сильно, проверяя, не храбрится ли она просто так. Саба шумно выдохнула, но промолчала. Хищник во мне ликовал. Нечем гордиться – я доводил до паники девушку, – но я никогда не считал себя хорошим парнем.

– Ложись на ковер. Ко мне лицом. Голая.

Она сняла сарафан и выполнила приказ. Ее бледное тело блестело от лосьона и пахло лилиями. У меня заболела голова. По душе бы пришелся сладкий запах, например, выпечки… Я мотнул головой. Нахмурился. Приступил к работе.

Я выводил на ее теле замысловатые узоры. Вправо, влево, вверх, вниз. Ее живот блестел от алых капель. Ее руки и ноги в порезах. Чем больше линий, тем выше поднимался мой член. Когда плоть в брюках затвердела, я провел ладонью по бедру сабмиссива и собрал капли. Они пахли железом и окислились. Провел по губам сабы: она покорно открыла рот, собирая языком свою кровь. Ее аккуратная маленькая грудь поднималась и опускалась от тяжелого дыхания – и замерла, когда я коснулся острым ножом левого соска…

Да. Я увидел что хотел. Ужас в ее глазах. Страх. Панику.

Мы не в клубе. Ее никто не защитит, не спасет. Я могу отрезать ей соски и заставить их съесть, а если она подавится, то я закопаю ее на ближайшем пустыре. Уверен, именно эти мысли терзали ее измученный тревогами разум, а меня – возбуждали до предела.

Ей повезло, что я не собирался становиться убийцей.

– Вставай.

Она вскочила. Кровь текла по ее телу, смазываясь, сливаясь. Нижняя облегченно улыбнулась: вероятно, подумала, что все закончилось.

Но я был зол на эту соплячку. Я сел в кресло и расстегнул ширинку. Она знала, что делать. Она была хорошей сабой. «И будет чьей-то хорошей сабой», – мысленно добавил. Никаких убийств: годы в бегах или тюрьма – это не входит в мои планы.

Сабмиссив опустилась на колени, стянула боксеры, взяла набухший член. Она провела языком по головке.

– Глубже. Продемонстрируй, как тебе жаль.

Саба активно задвигала ртом, упираясь ладонями в мои колени. Не хватало оперы – заглушить мерзкие хлюпающие звуки. «Опера? Тебе семьдесят?» – зазвенел в голове насмешливый голос Патриции. Я намотал на кулак волосы сабы и сильно сжал. Она давилась, стонала, но брала до конца – теперь я касался головкой ее горла. Сабмиссив старалась, и вскоре меня покинули все ненужные мысли: я думал только про удовольствие, что накроет меня совсем скоро.

Когда я кончил, излился и одним только взглядом приказал все проглотить, нижняя осталась сидеть на коленях. Она ждала дальнейших указаний и была права.

– Ты подумала, что порезы – твое наказание? Нет. Это была прелюдия для меня, чтобы заставить мой член работать в твоем присутствии, – осадил ее ледяным тоном. – Ты ничего хорошего не заслужила.

– Вы правы, сэр.

Послушная? Или неинтересная? Я выругался. Так и должно быть, верно? Она подчинялась: осознала свою ошибку и готова на все, лишь бы снова стать хорошей девочкой. Отдала мне в руки всю власть, но я испытал раздражение. С чего бы?.. Хмурясь, застегнул ширинку и сосредоточился на сессии. Проведу самоанализ в другой раз. Сейчас меня ждет занимательная демонстрация чужой фрустрации.

– На кровать. Возьми нижнее белье.

Сабмиссив легла к изголовью, а я достал из кармана футляр, в котором был небольшой компактный вибратор. По форме он напоминал пулю, а по отзывам – отправлял женщин на другую планету. Недавно Дерек подарил похожую игрушку своей нижней и очень рекомендовал мне.

Глаза сабы расширились. Она словно хотела спросить: так просто? Но сдержалась, и я положил вибропулю к ее клитору, а следом приказал надеть белье, чтобы вибратор не упал. Далее я взял телефон, выбрал в приложении низкую скорость: игрушка завибрировала, а я постепенно увеличил темп.

Саба стонала, извивалась, сжимала простынь.

– Могу я кончить, пожалуйста? – прошептала сухими губами.

– Ты считаешь, что заслужила кончить? – уточнил с усмешкой.

Она просипела что-то невнятное, и я выключил вибратор.

– Нет. Нет, сэр! Я виновата. Так виновата. Простите. Позвольте…

– Ты не имеешь права просить. Сегодня я контролирую твой оргазм. – Вибропуля опять ласкала, а вернее, мучила ее клитор. – Наказание не должно быть приятным. Если твои прошлые Верхние считали, что наказание – это очередная ролевая игра, то мне жаль их.

Саба стиснула зубы. Она едва меня слышала и, очевидно, плохо понимала. Наивная соплячка. Пришла играть во взрослые игры.

Что будет, если я выберу последнюю скорость? Ее ноги затряслись, из промежности засочилась жидкость, испачкав белье и простыни. Она готова.

Перед тем как обрушится оргазм, есть доля секунды, чтобы все испортить. Забрать парашют у прыгающего со скалы и посмотреть, как он упадет на землю. Именно это я и сделал – выключил игрушку в тот момент, когда нижняя оказалась на грани. Я откинул вибропулю на кровать и схватил сабу за запястья, чтобы она не смела дотронуться до себя, а ногами придержал ее колени, чтобы она не смогла их сомкнуть. Ее гениталии пульсировали, но психологическую разрядку она не получила, и стон полного отчаяния стал музыкой для моих ушей.

Она открыла глаза и быстро заморгала.

– Что…

– Я разрушил твой оргазм. Чувствуешь себя обманутой, сладкая?

Она несмело кивнула.

– Разбитой?

Снова кивок.

– Униженной сильнее, чем во время порки?

Опять кивок.

– Абсолютно никчемной?

Она кивала и кивала, а в ее глазах застыли слезы. Пелена на радужке, будто корочка льда на воде.

– Прекрасно. – Я отпустил ее и снова взял вибропулю. – Потому что именно такие оргазмы ты сегодня заслужила. Если бы мы состояли в отношениях, я бы заставил тебя эджить[25] неделю. Увы, – посмотрел на свое запястье, часы показывали половину седьмого, – у нас всего тридцать минут. Продолжим?

Ее рот приоткрылся. Раскрасневшаяся и заплаканная, она была в шаге от того, чтобы сказать стоп-слово и уйти, но она знала, что последует за ее поступком – характеристика-клеймо «слабый партнер». После таких слов в ее профиле ни один нормальный Верхний не захочет терять время на девчонку, неспособную нести ответственность за свои поступки.

– Да, сэр. Я заслужила наказание.

Спустя отведенные полчаса у меня звенело в ушах от ее криков. Миловидное лицо опухло от слез, нос покраснел. Сабмиссив сомкнула ноги, но если и кончила, то вместо удовольствия получила только болезненные ощущения. Надеюсь, соплячка больше не напишет мне.

Я был обязан позаботиться о ней, а после наказания – особенно тщательно, и сделал это по инерции. Я был хорошим Верхним. Я не мог оставить сабмиссива в разбитом состоянии, совершенно одну, иначе бы нанес вред своей репутации. Ненадежный Верхний – это приговор.

– Все позади. – Я обнял ее и зарылся пальцами в светлые пряди. Целовал соленую кожу, гладил по плечам. – Ты усвоила урок. Ты стала лучше. Я горжусь тобой.

Она тряслась в моих руках, и я должен был испытывать отвращение к себе, раз довел хрупкую девушку до подобного состояния. Но она не была хрупкой девушкой. Она была сабмиссивом, не больше и не меньше. Поэтому я не пытался узнать ее имя, так же как она не знала мое. В анкете она написала «Нижняя03», и я принял ее желание сохранить анонимность.

– Хочешь принять душ? – спросил, когда она успокоилась.

Помотала головой. Пальцами она стискивала ткань моей рубашки, и я не отстранялся. Я дал нижней время выплакаться и прийти себя. А когда она отстранилась, поблагодарила за сессию и оделась, я ушел, не сказав ни слова.

Что за дерьмо? Сессия оказалась пресной. Было и подчинение, и возможность проявить свой садизм – безнаказанно и с фантазией, но я не чувствовал себя удовлетворенным.

В такси меня вновь накрыло возбуждение. Я хотел ощутить схватку, борьбу… Помассировав виски, уставился в окно на вечерний город. Как мне поступить? Снова подрочить на фотографии? Склонить Пат на свою сторону? Нет. Это абсолютно исключено. Не только потому, что Дерек оторвет мне голову. Патриция не создана для Темы. Мне меньше всего хотелось видеть ее сломленной, а люди ломаются, если делают то, что противоречит их желаниям. Гордость, несмотря на унизительную работу, храбрость, несмотря на неудачи, – это то, за что я уважал Пат. Сила в ней не исчезнет. Точно не из-за меня.

Я вышел из такси и направился в сторону дома. Представил Кошечку на кухне: она танцует под современные хиты, осквернив мою квартиру безвкусной музыкой, и печет сладкие булочки. Вновь вспомнил, какой сладкой была она… Ее тело, губы, смех. Патриция Болдуин – самое пугающее и прекрасное, что есть в моей жизни. Вероятно, мне следует напиться, чтобы ее взять. Силой? Если бы… Парадокс, но я, садист, требовал от женщин активного согласия. Мне не нужны проблемы с законом.

Поднимаясь по лестнице, я потер ширинку и успокоил член, а следом коснулся грудной клетки, чтобы понять, забилось ли сердце чаще. Пульс ровный. Такой же, как и мои планы на будущее. Нельзя забывать о главной цели. Есть кое-что важнее минутных удовольствий.

Прежде чем войти в квартиру и надеть маску беспечного шута, я погрузился в воспоминания. На мой взгляд, более унизительные, чем пытки, которым я подвергал сабмиссивов. По крайней мере, так было для меня.

Армия стала моим спасением. Благодаря двойному гражданству я смог попасть в морскую пехоту. Много лет я жил будто в коконе, и реальный мир казался дурным сном. Но знакомство с Дереком все изменило. Впервые за девять лет я позвонил маме и около получаса слушал ее рыдания – она думала, что я погиб. Но приехать домой я не решился: из Англии я сбежал, когда узнал, что не родной своему отцу, и он в сердцах крикнул, что ненавидит меня и не отдаст наследство. Конечно, мы никогда не были похожи внешне, а также совсем не ладили, но я наивно надеялся, что пошел рыжим цветом волос в каких-то дальних родственников. После армии я путешествовал, преподавал БДСМ и был на связи с Дереком: он в то время изучал зарубежную литературу.

Созванивался я и с мамой, просто чтобы убедиться – у нее все хорошо. Однажды мама позвонила и сказала, что у отца нашли неизлечимую болезнь. Ему осталось не более пяти лет, самое время прийти на покаяние и забыть все обиды. Не то чтобы я хотел, но…

– Он хочет вернуть тебя в завещание. Вернее, хочет, чтобы все досталось тебе.

После этих слов я не думал ни минуты. Взял билеты и приехал в Лондон. И вот я стою здесь, в отцовском доме, и озираюсь по сторонам. Вижу картины именитых художников – разумеется, подлинники, – бархатные ковры, дорогие скульптуры… Не вписываюсь в застиранных джинсах и в пиджаке на размер меньше. Успокаиваю себя, что приехал не по доброте душевной, а с единственной целью – забрать то, что по праву принадлежит мне.

Слышу стук трости по мраморному полу. В кабинет заходит скрюченный мужчина. Едва узнаю Джозефа Голдмана. Когда-то он смотрел на меня свысока, впиваясь взглядом голубых глаз, словно коршун, и усмехаясь тонкими губами, как победитель по жизни. Теперь передо мной немощный старик. Его угольно-черные волосы поредели, а кожа высохла.

Отец садится в кресло и говорит:

– Здравствуй, сын.

– Святые угодники, – вскидываю левую бровь, – теперь я – сын?

Отец игнорирует мой сарказм.

Задаю вопрос, терзавший меня весь путь до Лондона:

– Коллин не справился?

– Коллин потерял мое доверие. У тебя появился шанс восстановить мою благосклонность.

– И получить наследство? – уточняю, перехожу сразу к сути.

Голдман-старший не глуп. Он склоняет голову и выплевывает:

– Лучше мои деньги достанутся ублюдку, чем государству.

– Отлично, где подписать? – сохраняю холодный тон.

Внутри ликую.

Но все не может быть просто, не в этой семье.

Отец холодно отвечает:

– Я не собираюсь отдавать деньги за красивые глазки. Мне и моим предкам они достались нелегко, поэтому у меня есть условие.

Потираю затылок. Часть меня была бы рада, если бы отец отдал все наследство на благотворительность и отстал от меня, но я знаю Голдмана. Он скорее сожжет деньги в печи.

– Ты слышал о Доминике Картере? Он проиграл все в казино, а его русская жена[26] едва не погибла.

– Да. Это было во всех новостях. Нам какое дело?

– Коллин – его партнер по азартным играм. Он оказался умнее Доминика, поэтому несколько лет я не замечал, куда пропадают деньги.

Изо рта вырывается смех. Мой хохот оживляет помещение, напитывает его энергией жизни. Не думаю, что за последние годы кто-то так искренне смеялся в этих стенах.

– Твой идеальный Коллин настолько облажался? Ох, бедняжка. Сколько денег он проиграл?

– Уймись. – Морщинки в глазах отца становятся глубже. Он уязвлен. Опозорен. – Важнее то, что я заметил его оплошность и планирую ее исправить. Я хотел бы… Извиниться.

В словах Голдмана-старшего нет ничего от извинений, а губы плотно сжаты, но я слишком поражен, чтобы снова сыпать сарказмом.

– Ты восстановлен в роли наследника, Джон. После моей смерти ты получишь все наследие Голдманов. Мои акции грамотно вложены, и если ты не будешь пустоголовым болваном, то много поколений после тебя будут жить без забот.

Ключевое «без забот» – мне нравится. Я не говорю отцу, что планирую жить так широко, как ему и не снилось, и мысль, что мои отпрыски – от случайной красивой женщины – смогут жить так же хорошо, но без гнета деспотичного отца, радует мое каменное сердце.

Планы на будущее проносятся в голове со скоростью света, и я киваю:

– Где мне подписать?

– Остынь. Я не сдох. – Отец хрипло смеется. Слышу, как скрипят его легкие. – Служба в армии не исправит твоего эгоистичного, ленивого нрава. Совсем не моя порода. – Отец снова напоминает, что мы не одной крови. Но меня теперь не заботит позорный, по его мнению, факт, и я больше не чувствую себя недостойным. Не моя вина, что его член не способен на потомство, а мама хотела ребенка.

– Говори, что нужно сделать. Убить кого-то?

Ни тени улыбки в ответ. Точно. В ходе эволюции чувство юмора у Голдманов атрофировалось.

Отец достает из внутреннего кармана пиджака сложенный вдвое лист и протягивает мне. Когда я беру, он почти сразу отдергивает руку, словно я не его приемный сын, а ядовитая кобра.

Не реагирую. Смотрю на бумагу…

Это билет на самолет.

– Миннесота? – растерянно дышу через рот. – Это… в Америке.

– Делаю тебе одолжение, – цедит отец. – Тебе там нравится, раз ты провел вдали от дома столько лет.

Кроме скупости, у Голдмана-старшего нет терпимости к другим странам. Нет сочувствия. Нет понимания, почему я уехал.

Все еще не могу осознать, серьезен ли он, поэтому выдавливаю смех.

– Откуда у нас недвижимость в Америке? Не верю в приятные совпадения. Ты специально купил это здание, чтобы меня помучить? Развлечение на смертном одре?

– Магазин принадлежит твоему двоюродному деду. Он был мечтателем, и только мой отец помог ему не прогореть. Если бы ты был моим сыном, – ставит насмешливое ударение на слове «если бы», – то я бы решил, что ты весь в него.

Во рту кисло. Сглатываю слюну.

– Крутой, наверное, был мужик! – ухмыляюсь.

Смотрю на отца с вызовом. Он не имеет надо мной власти.

«И скоро он умрет», – повторяю и не перестаю улыбаться.

– Значит, Миннесота!

– Мой отец перевернулся бы в гробу от такой новости, – ворчит вдогонку Голдман. – Он выкупил магазин виниловых пластинок у своего брата и открыл оптику.

Присвистываю.

Какая скукота.

– Не позволь бизнесу загнуться.

– Когда закончится мой испытательный срок?

Отец впервые улыбается.

– Когда я решу, что ты достоин. Еще кое-что…

– Ну? – каменею. За паузой никогда не стоит ничего хорошего.

– Тебе пора остепениться, Джон. Наличие хорошей жены и наследников увеличит твои шансы.

Во рту теперь не кисло – меня тошнит.

– Я… подумаю.

Разворачиваюсь и направляюсь прочь, будто отцовские слова могут как-то пробраться в мои мысли и обосноваться там.