Патриция Болдуин

Две недели в книжном магазине прошли незаметно. Розмари помогла мне запомнить все стеллажи, и я проконсультировала парочку покупателей. В отличие от «Three Lives & Company», самого популярного книжного на районе, магазинчик Розмари работал как скромное уютное место, где читатели могли уединиться с книгой и оперативно забрать интернет-заказ из крупной книжной сети. Работа непыльная, но и неприбыльная. Вернувшись домой в пятницу, я обнаружила на тумбочке у дивана запечатанный конверт с красивой печатью «G».

Перевернув конверт, увидела подпись: «Кошечке».

Щеки вспыхнули. Мы редко пересекались из-за разных графиков, я почти не думала о своем влечении, и мне было хо-ро-шо. Какого черта Клоун опять придумал?! Я подавила желание смять и выкинуть послание – не любовное же это письмо, в самом деле! Вместо этого развернулась и без стука ворвалась в его спальню.

– Что это?

– Подарок.

Джон сидел в кресле, изучая сегодняшнюю газету. Подняв взгляд, он ничуть не удивился моему вторжению, а его голос не дрогнул.

Я вскипела.

– Мне не нужны подарки от тебя!

– Хей, я думал, мы друзья. – Он кинул газету на столик, встал и направился ко мне. – Это плата за вкусные ужины.

Да, у меня вошло в привычку готовить по вечерам, и так получалось, что Голдман оказывался рядом – мы ели, болтали о всякой ерунде и расходились по комнатам.

– Не обольщайся, Клоун. Я готовила для себя.

Закатив глаза, он сказал:

– Ты злюка, Кошечка! Кто-нибудь говорил, что с тобой трудно? Выпускаешь коготки, шипишь, ожидаешь подвоха…

– Потому что ты устраиваешь мне подвохи! – вскипела в ответ. – Да, у меня тяжелый, взрывной характер. Сюрприз!

Голдман парировал с ледяным спокойствием:

– Пат, я не планирую лезть в твою жизнь и ограничивать твою свободу. Мы не можем быть вместе, и ты это знаешь.

– Знаю, – пробормотала я.

Сердце предательски кольнуло, напоминая о моей неутоленной, фатальной жажде. Как истинный садист, он знал, на что надавить.

– Вот именно, – легко продолжил Голдман. – Либо ты принимаешь мой подарок, либо, извини, мне придется перестать быть джентльменом.

Что он имел в виду? Он накажет меня?..

– Я выставлю тебя за дверь, – пояснил Джон, и от стыда у меня запершило в горле. О чем я думаю?! – Мы закончили? – Он повернулся обратно к креслу, но я схватила его за руку.

– Постой. Ладно. Извини.

Его пальцы теплые, слегка мозолистые и сильные. Мгновение я сжимала его ладонь, но очнулась и отпрянула, словно обожглась. Близость всегда будет ранить меня. Близость с кем-то другим, не с Калебом. Воспоминания о первой любви отдались в грудной клетке глухим отчаянием. Джон прав, мое сердце в безопасности, а физическое влечение пройдет. Куда мне еще деваться, если я не могу получить взаимность.

– Пат… – Джон обернулся. – Кто причинил тебе боль, сладкая?

– Никто. – На роль спасателя он точно не подходит. – Можно мне посмотреть конверт? Или лучше сделать это одной?

– Как пожелаешь. – Его хитрая улыбка мне не понравилась.

Там приглашение на прилюдную порку?

Я подавилась слюной и закашлялась. Нельзя думать о подобном! О такой… мерзости! Чтобы мысли вновь не уплыли в опасном направлении, я надорвала конверт на месте печати и достала две прямоугольные бумажки.

– Это…

Я увидела, что он закусил губу, тщетно скрывая улыбку – теперь не хитрую, а мягкую. Не знай я Джона, сказала бы – нежную. Его темные глаза посветлели до оттенка ореховой скорлупы.

– Да, – согласился. – То, о чем ты подумала.

Я держала два билета на бродвейскую постановку. «Золушка» – спектакль, рекламу которого я увидела по телевизору. Джон… запомнил.

– Я много лет не была в театре.

– Пожалуйста, – ответил Голдман без лишней скромности.

Не могу поверить. Билеты в «Маджестик», в театр на Бродвее, и Джон достал их для меня. Чтобы я… чтобы не забывала, как прекрасно настоящее искусство, а не то, чем я занималась в студии Хогарта.

– Когда-нибудь, – Джон положил ладони мне на плечи, – я приду в театр, чтобы ты посмотрела на меня со сцены.

Лоб покрылся испариной, а в носу засвербело от нахлынувших слез. Его взгляд был таким искренним, что я таяла. Он верил в меня.

Но верить – опасно.

Я отступила на шаг, и секунду его руки обнимали воздух.

– Или ты придешь на спектакль с хорошенькой женой, а я буду уборщицей.

Он закатил глаза.

– Говоришь, как мой отец.

– Он считает меня уборщицей? – я выгнула бровь.

– Что? Нет! – Джон рассмеялся, но в его хриплом смехе не было веселья. – Отец считает, мне пора жениться.

– Поздновато. В твоем возрасте пора заказывать место на кладбище.

– Ах ты… – он погрозил мне пальцем.

Вдруг все веселье схлынуло, и я сухо заметила:

– В любом случае из-за карьеры порноактрисы дорога на Бродвей мне закрыта. Они ценят свою репутацию. Мне даже о второсортных ужастиках остается только мечтать.

– Саша Грей бы с тобой поспорила.

– Любишь ее фильмы, да?

– Да, особенно «Что бы вы сделали…»[19].

Я изумилась:

– Никогда бы не подумала, что ты фанат ужасов.

– Я боюсь высоты, но вроде бы необязательно стоять на подвесном мосту, чтобы посмотреть фильм?

– Звучит как мой подарок в ответ на твой. – Я помахала билетами.

– Не смей, – предупредил он, состроив серьезную гримасу, но его глаза по-прежнему смеялись. Джон хлопнул в ладони. – Собирайся! Мы должны быть в театре в восемь.

– О боже! Мы опоздаем!

Я взвизгнула и побежала в свою комнату – надо столько всего успеть!

У меня не было времени – и денег – взять напрокат платье, как я поступила в день встречи с Астрид, Дереком и Джоном. Поэтому я вытряхнула содержимое спортивной сумки на диван и придирчиво осмотрела свой скромный гардероб. Я уехала из Луксона налегке, а в Нью-Йорке экономила и покупала только базовые вещи. Среди повседневных кофт и футболок я все же нашла вечернее платье: черное, на тонких бретельках, с U-образным вырезом и длиной чуть ниже колен. Вдова пилота продала мне это платье, когда рассказала очередную историю о своем путешествии на другой конец света. «Ты наденешь платье и пойдешь в особенное место с кем-то особенным», – прозвучал в голове ее голос. Я отмахнулась. Джон не дурак, он понимает: чтобы нам сосуществовать на одной площади, следует поддерживать дружескую атмосферу. Я – неосознанно – радовала его ужинами, а сегодня он… Он вернул меня в один из лучших моментов моей жизни.

Расчесав волосы, я убрала их в высокую прическу, оставив пару прядей у лица. Наряд дополнили единственные туфли – черные лодочки на высоком каблуке – и элегантный макияж: стрелки и нюдовая помада.

Я закончила со сборами и постучалась в спальню Джона. Недавно я влетела в его комнату с другими эмоциями – непониманием, яростью, – а теперь благоговейно улыбалась. Удивительно.

– Ну? Теперь не скажешь, что я долго собираюсь? – осекшись на полумысли, я посмотрела на Голдмана.

Он надел классический темно-синий смокинг, и, хотя Джон всегда выглядел элегантно, его новый образ лишал дара речи: непослушные волосы аккуратно уложены на правую сторону, а высокие скулы, нетронутые щетиной, подчеркивали аристократичные черты. Галстук-бабочка, золотые запонки на рукавах… Где-нибудь в другой реальности он мог быть английским лордом. Я словно оказалась в экранизации книг Джейн Остин – ну, в том фильме с Кирой Найтли[20].

Джон оглядел меня, и я заметила, как дернулся его кадык, а темные глаза полыхнули огнем. Но смутиться не успела – Голдман торопливо покинул комнату.

– Я вызвал такси, – оповестил он из коридора.

Хихикнув, я последовала за ним. Как мило, Джон впервые не смог найти слов. Я в нем ошиблась? За маской клоуна и личиной садиста скрывается хороший парень? Но от этого не легче.

Пока мы шли от такси до главного входа, я бесконечно поправляла волосы, одергивала платье и заламывала пальцы. Мой спутник держал билеты так уверенно, будто они ничего для него не стоили. Наверное, так и было. А вот для меня это был не просто поход в театр. Это мечты, о которых я пыталась забыть – и, как сейчас понимала, тщетно. Я могла сколько угодно убеждать себя, что порнофильмы – это искусство, но настоящее искусство сейчас передо мной, на 44-й Западной стрит.

«Маджестик» встретил нас толпой. Я потерла голые плечи – мы здесь надолго, ведь ожидание в очереди могло длиться несколько часов, – и отругала себя, что так торопилась и забыла взять пальто или шаль. Но, к моему удивлению, Голдман обогнул толпу, что-то негромко сказал охраннику, и нас пропустили в раскрытые двери. Я успела только взглянуть на горящую огнями вывеску с названием театра и расположенные вдоль стен афиши в позолоченных рамках.

– Уверен, что не скрываешь от меня связи с гангстерами? – пошутила я.

И забыла обо всем, когда оказалась внутри театра. В фойе царил легкий хаос. Мужчины в элегантных костюмах обменивались рукопожатиями и несли из буфета стаканы с попкорном, а также стеклянные бутылки кока-колы – на мой взгляд, было кощунством есть во время просмотра театральных постановок, но для большинства поход в театр не отличался от сеанса в кинотеатре. Я отвернулась, чтобы сосредоточиться на женской половине гостей: дамы в вечерних платьях поправляли прически и подкрашивали губы. Я поймала свое отражение в одном из зеркал и стыдливо отвернулась. Нет, я недостаточно хороша для Бродвея.

– Ты прекрасна.

– Не нужно льстить мне, Клоун.

И читать мысли.

– Просто факт, – он пожал плечами. Его способность отбивать самые колкие мои удары изумляла. Ни у кого не было столько терпения. Мама часто говорила, что я невыносимо вспыльчивая.

Мама…

– Ты ходила сюда с родителями? – спросил Джон, будто опять прочитал мои мысли.

– Отцу давали бесплатные билеты – его друг был театральным критиком. – Воспоминания вереницей пронеслись в памяти. – Мама надевала самые красивые платья, а папа ругался на цены в буфете и скупал все программки. Он ненавидел кино, но театр ему нравился, – те времена словно другая жизнь.

– А тебе? – Джон внимательно меня слушал. – Кино или театр?

– Кино, – ответила уверенно. – В детстве я играла в драмкружке, и мне хватило. – Я не стала говорить, что режиссеры Киноакадемии убили во мне всякое желание мечтать о театре, и с благодарностью улыбнулась: – Но сейчас я рада быть здесь. Очень рада.

Джон кивнул и подал мне руку перед ступеньками, ведущими на второй этаж. Я сделала вид, что не заметила его жеста. Зря. Ступеньки более скользкие, чем я помнила, и мой каблук поехал. Я бы обязательно упала, если бы Джон не подхватил меня под локоть. Его парфюм проник мне в ноздри, вскружил голову. Но я быстро взобралась наверх и отпрянула от своего спасителя.

– Спасибо.

– Не за что. Я предвидел. – Самодовольная улыбка бесила и одновременно ускоряла пульс. Нет. Театр и воспоминания о детстве – вот из-за чего сердце билось чаще.

Капельдинер проверил билеты на входе в зал, и до бельэтажа мы шли молча. Не знаю, о чем думал Джон, а мне вспомнился последний поход в театр: тогда мы с родителями сидели в том же ярусе и смотрели «Призрак Оперы». Опустившись в мягкое кресло, я отмахнулась от фантомов. Джон сел рядом, сохраняя дистанцию, но, заметив, как дрожат мои пальцы, переплел их со своими. В его действиях не было романтичного, а тем более сексуального подтекста, только поддержка, и я крепко стиснула его руку.

Занавес поднялся, на сцену направили софиты, а я погрузилась в волшебство спектакля. Когда Золушка поехала на бал, я всхлипнула. Но антракт наступил слишком быстро.

– Можно я куплю колу? – тихо спросил Джон.

– Тебе двенадцать? – огрызнулась я, украдкой утирая слезы.

– Подумал, что ты не одобряешь еду и напитки в театре.

Я удивленно на него посмотрела. Откуда он узнал?

– Если бы в твоих глазах были лазеры, ты бы убила половину зрителей в зале. Так можно колу? Я хочу пить.

Рассмеявшись, я кивнула.

– Идем вместе.

В фойе Джон оперся спиной о колонну и жадно выпил половину бутылки. Протянул мне, но я отказалась.

– Спасибо.

– Ты часто меня благодаришь, я ведь могу привыкнуть.

– Извини. Не могу остановиться, слишком впечатлена.

– Брось, – перебил он. Его губы тронула улыбка. – Я делаю все это только для того, чтобы узнать твои тайны, – отшутился Голдман.

Я фыркнула и отвернулась. В своем репертуаре. Гасит в себе хорошее. Не позволяет увидеть. Оценить. Почему?

Мы простояли в молчании весь антракт. Джон пил колу, а я изучала людей вокруг. Подпитывалась энергетикой театра, вспоминала свои наивные, подростковые мечты.

Уже в зале, в последние минуты перед началом второго акта, я спросила:

– Ты когда-нибудь сомневался в своих решениях?

– Каждый день, – отозвался Джон, глядя на сцену. Его желваки напряглись. – Но иного выбора нет. Остается идти вперед.

– Легко сказать, – пробубнила я, зажав в кулак ткань платья. – «Иди за мечтой, пытайся, старайся, и все получится». Где гарантии?

Джон повернулся и пригвоздил меня к креслу спокойным тоном:

– Нет никаких гарантий. Проще сдаться. Но ты не из тех, кто сдается. Верно, Кошечка?

Его слова эхом отдавались в моей голове и звучали весь второй акт, пока Золушка боролась за свое счастье. Вдруг Джон прав? Вдруг не все потеряно? Я почувствовала тепло в груди. Только я знаю, на что способна. Нужно завершить план: дать родителям свободу от прошлого, от Луксона. И я снова буду пробиваться на сцену, потому что актерство – мой воздух. Не сейчас, не завтра и даже не через неделю, но я буду играть в кино, а возможно, и в спектаклях на Бродвее. Когда-нибудь я добьюсь своих целей.

А сейчас я позволю себе насладиться вечером в компании человека, который, возможно, становится мне дорог.

Опустился занавес, зааплодировали зрители. Я вскочила вместе со всеми. Ладони жгло, но я продолжала хлопать. Слезы застилали глаза, и я забыла, что нахожусь в людном месте. Во мне смешались разные чувства: восторг от увиденного, грусть от собственного провала, а также огромная, согревающая благодарность к Джону.

– Удивительно, – прошептала я. Голос охрип от эмоций, звучал сдавленно, но я хотела, чтобы Джон знал – он не зря привел меня сегодня в «Маджестик». – Это было удивительно, – повторила я.

Актеры не играли, они жили. Их самоотдача и талант ошеломляли.

– Как тебе спектакль? – Мой вопрос нарушил тишину фойе.

Все зрители покинули здание, и мы были последними. Конечно же, из-за меня. Хотелось подольше побыть в этих стенах.

Джон остановился посреди коридора.

– Сказать честно, я потерял нить повествования.

– Тебе не понравилось?

– Я почти не смотрел на сцену.

– Почему? – Меня сковала неловкость.

Голдман потратил вечер на поход в театр и не получил ни капли удовольствия. Ему, наверное, было ужасно скучно…

– Я смотрел на тебя.

В моем горле образовался ком.

– Не надо…

– Не надо – что?

– Романтики.

– Ни намека, Кошечка. Ты спросила – я ответил.

И он, насвистывая что-то себе под нос, направился к выходу. Приподняв подол платья, я ринулась следом, пыхтя от негодования. Я не хотела каких-то признаний, но… Это было романтично. Не из-за него, нет. Одернула себя. Из-за атмосферы спектакля и актерской игры.

– Такси приедет через пять минут, – проинформировал Джон, когда мы вышли на улицу. Весенний ветерок трепал выбившиеся пряди из моей прически, а голые руки тут же покрылись мурашками.

Джон снял пиджак и накинул мне на плечи, окутав своим ароматом.

– Спасибо, – я подтянула края, – а говоришь, что не романтик.

– Это практичность. Лечить тебя мне бы не хотелось. Страховки-то у тебя наверняка нет.

Я стукнула его и отвернулась. Дурак!

Вечерние огни украсили Бродвей. Мне казалось, влюбиться в Нью-Йорк еще сильнее невозможно, но я влюблялась. Искоса глянув на Джона, заметила, что он курил и смотрел под ноги. Огонек сигареты то вспыхивал, то снова угасал. Такой незначительный на фоне десятка мигающих вывесок.

– Пройдемся немного?

Джон поднял взгляд. Вновь опустил – на мои каблуки.

– Уверена, куколка? Ты же знаешь, я не исполняю роль принца – носить на руках не буду.

– Какой ты противный, Клоун! Я отлично хожу на каблуках.

Не следовало так настаивать – провести еще час или два с ним?! Звучало безумно, но сегодня у меня именно такое настроение – безумное.

Джон молча взирал на меня, и пришлось придумать аргументы:

– Погода хорошая. Мы в сердце города. И… я хочу есть.

Голдман рассмеялся.

– Ну, раз хочешь есть, – он выкинул окурок, отменил такси и подхватил меня под локоть, – идем, знаю одно место.

– Для ненавистника Нью-Йорка ты чересчур осведомлен.

– Я там работал, – перебил он. – Быстрее, быстрее.

Спешно следуя за ним, я не могла угомонить любопытство:

– Ты был поваром? Вышибалой? Или гостям предлагали акцию: десять ударов плетью на десерт?

– Был официантом, – сухо ответил Джон. Он не оценил юмор, не сострил в ответ, и я поняла: за его ответом кроется история.

Но решила расспросить позже.

Итальянский ресторан «В гостях у Марио» находился в десяти минутах от театра. Со стороны он выглядел шумным и пафосным местом, но внутри было весьма уютно. Напротив меня сидел Джон и в своей обычной легкомысленной манере крутил бокал с белым вином.

– Я думала ты не пьешь, ты ведь из этих, – я изобразила, что душу себя невидимым платком. Типичные факты о БДСМ: боль, дерьмо, сумасшедшие, мудаки.

Джон нахмурился, но всего на секунду. Его лицо просияло. Хотела бы я увидеть Голдмана в унынии или в гневе – любопытства ради.

– Кошечка, скажи мне, сегодня мы выпьем по одному бокалу или есть настроение повторить ту ночь? Где-то здесь недалеко был отель…

– Нет, – ответила, стиснув бокал. – Ни за что.

Вдруг среди молодых официантов я заметила кудрявую макушку, и куртка… на нем джинсовая куртка! Разве у официантов нет дресс-кода? Мне потребовалось около десяти секунд, чтобы понять: я обозналась. Опять. И, как тогда, в метро, едва не поставила себя в неловкое положение.

– Задумалась о чем-то грустном? – проницательно заметил Джон. – О театре? Кино? Учебе?

– Нет, – повторила, но с другой интонацией: растерянной, грустной. Я потеребила салфетку, избегая смотреть на Джона.

Неловкое молчание затянулось, и я переключила внимание на изучение интерьера. Ресторан был пропитан домашней атмосферой: бордовые скатерти, деревянная мебель, свечи в высоких подсвечниках, итальянские флаги на стенах. Из колонок звучала классическая музыка. Когда официант принес еду, я взяла вилку и попробовала пасту с морепродуктами: прикрыла глаза и не смогла подавить стон – чертовски вкусно.

Когда я открыла глаза, то увидела, что Джон внимательно наблюдает за мной, не притронувшись к своему изысканному блюду – пасте болоньезе. Джон приоткрыл рот, и на мгновение показалось, что он хочет что-то сказать, но вместо этого он сделал большой глоток вина и провел ладонью по салфетке, поправляя несуществующую складку.

Чудной. Я отвела взгляд, снова посмотрела на кудрявого официанта и ощутила, что тошнота подступает к горлу. Никто и никогда не заменит Калеба. Это мой крест – существовать с осознанием того, что мы больше никогда не будем вместе.

– Еще вина? – Вопрос Джона вернул меня в реальность.

– Нет, спасибо.

Алкоголь не поможет заглушить воспоминания, лишь приведет к новым проблемам. Я и Джон… Мы становимся приятелями, и портить отношения очередным пьяным сексом, за который утром будет стыдно, совсем не хотелось. Вернее, хотелось, но… Ощутив жар, что поднимался от груди до шеи, я вцепилась в вилку и поспешно запихнула в рот кольцо кальмара. Сосредоточенно прожевала. Быть в моменте. Играть роль.

– Клоун, расскажи о себе.

– Что ты хочешь узнать? – проницательно прищурился Голдман.

– Ну… что-нибудь. – Я рассмеялась, скрывая нервозность. – Мы живем под одной крышей, а все, что я знаю, – ты увлекаешься извращениями, служил вместе с Дереком, и ты продавец очков.

– Владелец оптики, – поправил Джон. – В остальном да. Все так.

– И-и-и? – я поиграла бровями. – Не будь снобом!

– Хорошо. Раскрою тайну, – он приблизился, и мое сердце забилось быстрее, – я никому не говорил, но ты моя соседка, так что… – потомил меня паузой, – я ненавижу лук!

От пафосности его высказывания у меня вырвался смех.

– Есть хоть что-то, что ты любишь?!

– Хм. – Он задумался. – Я ненавижу Нью-Йорк, лук, очки, толпы людей, комедии, пыльцу, морепродукты… А что бы я любил? Честно, и представить не могу! Мир – такое дерьмо.

Я уже хохотала в голос.

– Нет, кое-что мне все-таки нравится, – он привстал и погладил меня по щеке большим пальцем, – изводить тебя.

– И бить людей! – Я стукнула его по руке.

– Ай! Да. Бить, а не быть избитым.

– Не скажешь, да? Кто ты, откуда…

– Я – Джон Голдман из небольшого городка на севере Миннесоты…

– Нет, – помотала головой. – Где ты родился?

– В Англии.

– Та-ак.

– А ты родилась в Нью-Йорке?

– Все верно.

– Почему переехала в Луксон?

Я подавилась пастой.

– Вот видишь, – Джон дернул плечами, – у каждого есть что-то, о чем говорить не хочется.

– Тогда расскажи про ресторан, – перешла я к безопасной теме. – Долго здесь работал?

Джон поковырялся вилкой в своем блюде.

– Пару месяцев, – его тон стал неохотным. – Я встретил девушку.

Мой пульс подскочил, а внутри дернулось что-то скользкое и липкое. Не назвала бы эту эмоцию ревностью – да и с чего бы мне ревновать, – но мысль, что когда-то великий и ужасный Джон Голдман был заинтересован в ком-то, казалась почти дикой. Я навострила уши.

– Ты влюбился?

Взгляд темных глаз стал тяжелым. Голдман покачал головой.

– Она пришла на обед с мужчиной. Не отвечала на мои вопросы. Смотрела в пол. Он крепко держал ее руку, а когда они уходили, то мужчина стиснул ее запястье так крепко, что она вскрикнула, тогда он что-то прошептал ей, и она встала на колени. Посреди зала. На глазах у всех.

Я засыпала его вопросами:

– Ты вмешался? Защитил ее? Поэтому тебя уволили?

Взгляд Джона сменился на насмешливый. Он приподнял брови, словно задал один-единственный вопрос: ты серьезно?

– Точно. Ты бы не стал, – проворчала я и указала на него бокалом: – Дай угадаю. Ты побежал дрочить в туалет?

Голдман рассмеялся.

– Нет, Кошечка. Я сказал, что они чудесная пара, и на следующий день она пришла на обед одна. С того дня играть с ней начал я.

Во рту пересохло. Играть. Звучит так же противно, как и все, что я уже знаю о БДСМ. Я сделала глоток вина и поморщилась. Никакой романтики, точно. Мне не хотелось знать, что случилось с несчастной.

– Но уволился ты по какой причине?

– Ушел в армию. – Он дернул плечами, словно и не было никакой истории. Обвел меня вокруг пальца. – Теперь ты. Ответное откровение.

Я похолодела. Говорить о Калебе я не собиралась. Ни в коем случае.

– Эм… – Поерзав на стуле, начала исповедь: – Я ушла из Академии киноискусств прошлой осенью. Надоело, что режиссеры меня унижали. Последней каплей стал день, когда меня утвердили на роль в спектакле, но когда я пришла на репетицию, режиссер обозвал меня тупой коровой и заявил, что никто и никогда не воспримет меня всерьез. Тогда я поняла, что бездарна, а Дориан, мой однокурсник, уже несколько недель зазывал сняться в фотосессии, поэтому я согласилась. Когда я узнала, что фотосессии – эротические, было поздно. У меня отобрали стипендию, а на счете закончились деньги, чтобы платить аренду.

Выпалив все как на духу, я посмотрела на Джона: он стиснул вилку в кулаке – зубцы ловили блики от свечей и угрожающе поблескивали.

– Все нормально? – спросила я.

– Да, – Джон криво улыбнулся. – Кроме того, что я хотел бы воткнуть вилку в горло тому ублюдку, который обозвал тебя коровой.

– Я думала, тебе нравится причинять боль дамам, – отшутилась, но в груди зацвели цветы. Он заступился бы за меня?

– Насилие над невоспитанным ублюдком подарило бы мне удовольствие. – Джон опустил столовый прибор и заговорил серьезно: – Не могу поверить, что ты позволила кучке придурков пошатнуть твою уверенность. Я не видел тебя на сцене, но то, как ты жонглируешь эмоциями в жизни, – впечатляет. Ты харизматична и способна на многое, Патриция Болдуин.

Мои уши загорелись.

– Спасибо.

Несколько минут аккомпанементом нам служила лишь музыка. Джон ел с аппетитом и выпил половину бутылки вина, а я вяло ковыряла блюдо. Аппетит пропал. Мысли о позоре в Академии ощущались на лице липкой пленкой. Внутренности сковал страх от мысли, что Джон расскажет о моем позоре Дереку или Астрид, но я не жалела, что поделилась своей историей. Всегда легче довериться малознакомому человеку.

– Ну, пора домой? – Джон расплатился кредиткой.

– Да. – Я запихнула в рот остатки пасты. – Завтра выходной, ура!

– А я поеду подбирать персонал в клуб Дерека.

Джон помог мне накинуть пиджак, и я вновь вспомнила тепло его рук. Чтобы мысли не улетели в опасном направлении, я спросила:

– Тоже будешь там работать?

– Нет, сладкая. Я вернусь в Миннесоту.

– О… – Мне пришлось просчитать в голове всю таблицу умножения, чтобы придать лицу безразличный вид. Пульс подскочил, словно я представила потерю… Кого? Врага? Соседа? Приятеля? Я попыталась улыбнуться: – Не любишь Нью-Йорк, верно.

На крыльце Джон заказал машину и, ожидая такси, прикурил сигарету. Пару раз затянувшись, сказал:

– Дело не только в городе.

Я перехватила сигарету, сделала затяжку. Никотин ударил в голову.

– Во мне? – Я флиртую. Открыто флиртую! Выпитое вино говорило за меня. Эмоции от театра, ужина, прогулки – все говорило за меня. – Шучу, – отдала сигарету и повернулась в сторону Бродвея. Так красиво…

Когда у бордюра затормозила желтая машина, Голдман открыл для меня дверь. Он подал руку, чтобы помочь мне сесть, и вернул флирт:

– Будь дело в тебе, Патриция, я бы остался. Без тебя жизнь в Хейстингсе станет еще более пресной, чем была раньше. Но я – марионетка, безвольная и жадная до денег.

Таксист нетерпеливо нажал на гудок, и мы поехали. Всю дорогу я гадала, что Джон имел в виду, а он весело болтал с водителем.

Уже в квартире, измотанная, но безусловно счастливая, я сказала:

– Спасибо за вечер.

– И тебе спасибо, Кошечка. – Джон открыл дверь в спальню, обернулся и вдруг спросил: – Мне показалось или наша вылазка напоминает свидание?

– Нет! – жалкое «нет» опалило рот, а пальцы… холодные. Я скрестила руки на груди и закусила губу – сильно, до боли.

Джон секунду улыбался и подмигнул:

– Мне понравилось наше не-свидание.

За ним закрылась дверь, и я позволила себе выругаться. Черт побери.

Я влипла.