Патриция Болдуин

Каждое утро меня будила Лана Дель Рей.

– С добрым утром, красавица!

Сегодня Лана была особенно добра: вместо спетого куплета она пожелала мне доброго утра и расщедрилась на комплимент.

В ответ я пробормотала что-то вроде «отстань» и уткнулась лицом в подушку. Но Лана не успокоилась:

– Вста-а-ава-ай!

Голос у любимой певицы был какой-то… грубый. Мужской?

– Кошечка!

– М-м-м… – Я нехотя достала руку из-под одеяла, нащупала телефон и повернулась на спину. Приоткрыв левый глаз, посмотрела на время: – Семь утра? Какого черта я должна вставать так рано?!

– Шесть лет армии, сладкая. Это называется дисциплина.

Я распахнула глаза. Лана предстала передо мной в виде Джона Голдмана. Точно. В его квартире я нахожусь. Рыжие пряди слегка мокрые, зачесаны назад, а щетина аккуратно подстрижена. Одет он в белую футболку и джинсы. Кто так свежо выглядит в семь утра? Только психопаты.

– Кл… – я прикусила язык. Теперь я его соседка. Более того, он позволил мне стать его соседкой. Поэтому я не обозвала Клоуна вслух. – Шесть лет армии, поэтому ты встаешь в семь утра? – потягиваясь, я зевнула. – Есть какой-то сакральный смысл в твоем ритуале?

Джон распахнул шторы, и солнце ударило мне в лицо. Я взвизгнула, накрыла голову одеялом и застонала. Нет-нет-нет. Ненавижу рано вставать.

По шагам поняла: Джон подошел, чтобы… сдернуть одеяло!

– Это не ритуал, – Голдман наклонился, и я окончательно проснулась от его мятного дыхания, – это дисциплина. Ты живешь в моем доме, так что следуй правилам. Обычно я встаю в шесть, а сейчас, между прочим, семь пятнадцать.

– Целый час просидел на унитазе?

Он выпрямился и громко засмеялся, но тут же нахмурил брови. Спорить с таким Джоном не хотелось. Я вспомнила, что он называл себя Доминантом, считал садистом, преподавал БДСМ. Он выглядел как обычный среднестатистический мужчина, но иногда в его взгляде что-то проскальзывало… Тьма. Опасность. То, что мне совсем не хотелось узнать.

– Через десять минут жду тебя на кухне, завтракать, – проинформировал Голдман и вышел из комнаты.

– А если я долго сижу на унитазе?! – крикнула ему вслед. – Командир чертов, – добавила тише.

Но буду лгуньей, если скажу, что мне не понравилось просыпаться на диване с ортопедическим матрасом и на шелковых простынях – Джон явно из тех, кто ценит комфорт, а также любит роскошь. Не могла я не отметить и тишину приличного района: никто не чинил машины с наступлением рассвета и не выяснял отношения до глубокой ночи.

Я достала из сумки джинсы и майку с вышивкой маленького перца чили. Единственное, чего мне не хватало в Нью-Йорке, это луксонского секонд-хенда, которым управляла вдова пилота. У нее были отличные вещи. И да, лучше я подумаю о чем-то приятном, чем вспомню, как вчера я, борясь со слезами и пытаясь игнорировать вой Кена и Патрика, сгребла все свое барахло в спортивную сумку. Они обещали не драться, не ругаться, не смотреть порно («На высокой громкости», – оговорился Кен). Они давили на жалость, мол, не найдут соседку лучше, а также в красках описывали, как без меня опустеет квартира. Мне нравились эти два бедокура, но… Я нацелена вырваться из трясины. Понятия не имею, чем заслужила помощь Джона Голдмана и что он потребует взамен, я лишь надеялась, что согласие для него не пустой звук. Вроде как в его кругах это необходимо.

– Сколько мне еще ждать?!

Я подпрыгнула, и стрелка на правом глазу получилась кривой. Выругавшись, стерла и на левом.

– Ты знал, что девушкам нужно больше времени, чтобы собраться?

– Из-за посиделок на унитазе? – Он отпил из своей кружки.

– Какой ты… – Уже предвидела, как через пару дней на моем языке появится мозоль от постоянного прикусывания. Но раздражение быстро отступило: я увидела тосты с авокадо и яйцом пашот. Кроме того, Джон налил мне напиток. – Кофе с молоком! – Я села на стул, схватила кружку и сделала глоток… – Фу! Господи боже, что за дерьмо! – С трудом проглотив непонятный травяной вкус, я посмотрела на Джона: – Это зелье? Ты пьешь его, чтобы быть таким невыносимым?

На его лице засверкала садистская ухмылка.

– Нет. Это чай с молоком.

– Так, – я отодвинула кружку подальше, – мне ко многому предстоит привыкнуть. – Жуя тост, я наблюдала: Голдман неторопливо и с наслаждением пил чай. Он больше не говорил со мной, отдав предпочтение новостям по телевизору, и выглядел обычным, даже приятным мужчиной. Я не смогла подавить улыбку.

Когда Джон сказал «мне скучно», я расшифровала его послание как «мне одиноко» – и могла понять его чувства. В ненавистном городе, без поддержки, с чемоданом, доверху набитым дурными воспоминаниями. Подобное отвращение я испытывала к Луксону, заполненному под завязку насилием, неотесанными сексистами, коррупцией и женщинами, послушными, будто овечки. Я бы не смогла продержаться в Луксоне и месяца, если бы не нашла там Астрид. Поэтому, несмотря на недовольство, что я демонстрировала, мне искренне хотелось поддержать Джона. При всей его невыносимости и странных фетишах он казался неплохим человеком.

– Сегодня мы покажем пять самых масштабных протестов, прошедших в Нью-Йорке за последние десять лет…

Мои конечности похолодели. Надеюсь, мир одумается и больше никто не пострадает на подобных демонстрациях. Я инстинктивно схватила кружку, сделала глоток и проглотила отвратительное пойло. Даже оно не такое мерзкое, как ком в горле. Но я не подала виду и попросила:

– Переключи. Не люблю политику.

Джон щелкнул по кнопке на пульте, а я вцепилась зубами в тост – плечи тряслись, мне хотелось как можно скорее доесть и покинуть кухню. Вдруг на экране показали рекламу бродвейской постановки.

– Ого! – вырвалось против воли. Я прожевала тост и посмотрела на юную актрису: она танцевала в пышном белом платье – «Золушка». Такую постановку я не видела.

И была в театре так давно, словно в другой жизни.

Когда реклама закончилась, я посмотрела на Джона: его взгляд был прикован – только не к телевизору, а ко мне. Смутившись, я сделала очередной глоток чая с молоком.

– А ты прониклась, – кивнул Голдман на полупустую кружку.

– Ага. Какие планы?

– Поеду на объект – сегодня начнется работа по внутренней отделке клуба. А ты? Во сколько первая лекция?

Я прыснула от смеха. Его вопросы звучали так строго, будто Джон стал моим опекуном или типа того. Но улыбка быстро исчезла. Врать соседу по квартире – гиблое дело.

– Никаких лекций. Я ушла из Академии, и да, Астрид не знает. Лови очередной повод меня шантажировать.

– И не собирался. Лишь хотел спросить почему.

Его ответ прозвучал серьезно, губы не дрогнули, пальцы задумчиво касались щетины. Он правда… заинтересован? Меня сковала неловкость. Джон объяснил свое любопытство:

– Насколько помню, ты мечтаешь стать актрисой, а Нью-Йоркская Академия киноискусств – это лучшее место, чтобы…

– Мне там не понравилось, – я стиснула кружку и уставилась на стол. Успокойся, Пат. Лгать не так-то и трудно. Родителям же получается. Расслабив ладони, я сказала: – Мои ожидания и реальность не совпали.

– Понятно. Так что будешь делать сегодня?

Он не собирается доставать меня? Это что, уважение к личному пространству?

– Я… э-э-э… планирую прогуляться по району. Поискать работу.

– Ты…

– Нет, снимаюсь. Мне нужны деньги. Много денег.

Джон открыл рот, но я его опередила:

– Не твои деньги.

– Я собирался сказать, что видел объявление в книжном магазине на углу – ищут продавца. А если бы и хотел помочь финансово, то не смог бы.

– Денег жалко на ту, по которой не будешь скучать? – поддразнила я.

Злопамятность – одна из моих греховных черт. Послевкусие от слов Джона в нашем первом телефонном разговоре похоже на укус москита. Неприятно, но жить можно. И шутить тоже.

– Дело в том, что я ушел из преподавания Темы, а магазин оптики работает больше в минус, чем в плюс.

Иногда он совсем не понимал шуток. Странно для Клоуна.

– Что ж… Спасибо за наводку, а то я подумала, что по классике жанра живу с миллионером.

– Когда-нибудь я стану богатым, – уклончиво ответил Джон. – Там и обсудим твои отступные.

Я хохотнула. С юмором у него все в порядке.

– Собираешься выиграть в лотерею?

Он отрицательно покачал головой.

– Ограбить банк? Жениться на вдове? Кинуться под колеса элитного авто? – допытывалась я. – Черт, не знаю… Шантажировать мафиози?

– Хватит, хватит, – засмеялся Джон. – Наследство. Я получу наследство.

– Твои родители…

– Мне пора.

Стул с лязгом отодвинулся.

Спина у Джона прямая, губы сложены в тонкую линию, а брови соединены на переносице. Он покинул кухню, и через пару минут за ним закрылась входная дверь. Я озадаченно смотрела ему вслед.

Опустив взгляд на стол, увидела связку ключей и стиснула их в кулаке. Впервые за недолгое общение я задумалась о прошлом Джона. Кем он был? Жил, судя по акценту, в Англии. Но его английский больше похож на американский, а значит, в Штатах он достаточно давно, чтобы переучиться. Где Джон встретил Дерека Ричардсона? В армии? Кем он служил? Почему владеет магазином оптики в маленьком городке? Из-за чего ненавидит Нью-Йорк? Что за история скрыта за холодностью при упоминании его родителей? Но главное, с какой стати это меня интересует?

Голова взрывалась от вопросов, кожа зудела от любопытства. Я все-таки дочь своего отца-репортера. Но некоторые тайны лучше похоронить, мне ли не знать. Так. Нужно срочно сменить направление мыслей. Голдман упомянул вакансию в книжном. На поиски магазина и отправлюсь. Заодно куплю нормальный кофе.

Магазин я нашла быстро, он занимал небольшой угол соседнего здания – такого же кирпичного, слегка ветхого и украшенного плющом. Зеленые ветви диковато смотрелись среди жилых строений: бунтари, подобные мне, они не вписывались, но упрямо отыскивали место под солнцем.

Я выкинула в урну стакан из-под латте и толкнула дубовую дверь. Та ответила звоном колокольчика. Расправив плечи, я улыбнулась пожилой женщине за прилавком. Объявление о поиске до сих пор красовалось на двери, и этот факт придавал смелости.

– Добрый день. Чем могу помочь? – спросила женщина.

На табличке, прицепленной к ее свитеру, я прочитала имя: «Розмари».

– Здравствуйте, я на вакансию продавца.

Розмари сдвинула очки на нос и придирчиво меня оглядела. Первая мысль – о боже, она видела порно с моим участием?!

Я попятилась к выходу.

– Все в порядке, деточка? – Розмари склонила седую голову. – На улице такая жара… – и начала сетовать на погоду, пробки, цены на недвижимость, поэтому я с облегчением выдохнула. – Ой! – Смех у Розмари легкий, звонкий, словно она была еще девочкой. – Ты же пришла на собеседование. Расскажи о последней прочитанной книге.

Я открыла рот. Нужно быть гением, чтобы прийти устраиваться на работу в книжный магазин с нулевым знанием о современных бестселлерах. Следовало позвонить Астрид – она бы дала мне консультацию по любовным романам.

Замявшись, я накрутила локон на палец. Что делать? Не могла же я сказать, что мои любимые книги – это фанфики по «Сумеркам». А про незатейливое книжное порно, с которым я расслаблялась, и вовсе не следует говорить в приличном обществе. От напряжения мозги едва не задымились. Пришлось провести нехилую ревизию в памяти, чтобы не упасть в грязь лицом. Точно! Была одна потрясающая новинка.

– Моя последняя прочитанная книга – о скульпторе Лайле Деймос[12]. Я влюбилась в ее работы, у Лайлы уникальное видение и большой талант. Особенно мне понравилась история создания ее самой известной скульптуры. Лайла рассказывала о мужчине с красивым лицом, но опасным именем: Арес.

Когда я училась на втором курсе, однокурсник пригласил меня на свидание: он выбрал выставку Лайлы, и, хотя у нас с ним ничего не вышло, несколько дней я ходила под впечатлением от увиденного. Искусство всегда казалось мне скучным и бессмысленным занятием, также я была уверена, что только музыка, кинематограф и театр способны задеть струны человеческой души. Но скульптуры, созданные с эмоциями, с чувствами, с историей, впечатляли. Я прожила маленькую жизнь на той выставке.

Розмари кивнула и задала новый вопрос:

– Кто твои любимые писатели?

– Стефани Майер, – выпалила я, не подумав, – и Достоевский.

Другой мой ухажер был снобом, и он с ума сходил по Достоевскому. «Преступление и наказание» – визитная карточка, если хочешь блеснуть знанием классической литературы. Мне, чтобы игнорировать это произведение, достаточно того, что у главного героя был топор.

– Любопытный выбор… – Розмари вдруг рассмеялась. – Про Достоевского ты соврала, да?

– Что? Нет! – горячо возразила я. Мои уши загорелись.

– Тогда ты не подходишь…

– Соврала.

Розмари махнула рукой:

– Расслабься, милая. Вопросы были на стрессоустойчивость. Ставка небольшая. График два через два. Ты согласна?

– Мне подходит!

– Отлично. Я устала от безответственных студентов, так что надеюсь на тебя. Сегодня будет пробный день, и жду тебя завтра в десять. Работы немного, в основном мы занимаемся выдачей интернет-заказов. – Звякнул колокольчик, Розмари направилась к потенциальному покупателю, напоследок мне улыбнувшись: – Возьми парочку романов Пенелопы Дуглас или Колин Гувер. Мне кажется, они тебе понравятся.

– Зазываете в свою книжную секту? – проворчала я, но все-таки потянулась к полке с романами и взяла «Тайный дневник Верити».

Чтобы внести скромный, но, на мой взгляд, необходимый вклад в совместное проживание, я купила продукты. К тому же в холодильнике почти не было еды – я сделала вывод, что Джон либо питался вне квартиры, либо предпочитал заказывать доставку. Моя теория подтвердилась, когда он поздно вернулся и скрылся в спальне. Мы не перекинулись и парой слов, но я не расстроилась – после ужина взяла купленную книгу, включила настенный ночник и удобно устроилась на диване. Книга настолько меня захватила, что я читала до поздней ночи и вырубилась, не осилив всего сотню страниц. «Тайный дневник Верити» – роман с нотками триллера, поэтому я ломала голову, кто говорит правду, а кто лжет. Оказывается, чтение может увлекать не хуже хорошего фильма.

Шел третий день моего проживания в квартире Голдмана, и мы почти не пересекались. Вчера я работала в магазине, сегодня планировала заехать к Дориану за деньгами, а завтра предстояли съемки у Хогарта. Нужно максимально сосредоточиться, чтобы не испортить свой второй шанс. Представление о порнофильмах как о кино спасало мою психику. Я воспринимала их так в Луксоне, когда просмотр порно был моим любимым развлечением и способом выжить без отношений. Ха, я неосознанно притянула свою будущую карьеру. Смотрела бы чаще Нетфликс…

Мой агент жил в небольшой квартире на севере Бруклина. Всю дорогу я дочитывала Колин Гувер, и финал настолько поверг меня в шок, что я проехала свою станцию.

– Извини за опоздание, – я влетела в квартиру, запыхавшись.

Дориан выключил компьютер и повел меня на кухню. Его логово напоминало типичную берлогу холостяка: много мусора и отвратный запах. Сам Дориан выглядел не лучше: грязные темные волосы собраны в хвост, кожа бледная, как у вампира, а глаза черные и цепкие, как у паука. В других обстоятельствах я бы никогда не обратила на него внимание и ни за что бы не приняла его предложение. Но я хорошо помнила то липкое отчаяние: меня снова унизили на пробах, мою роль снова отдали другой девушке, режиссер снова посмотрел на меня, будто я пустое место. Да, многим начинающим актрисам трудно получить роли, но я воспринимала отказы особенно болезненно. Мечты слишком долго оставались мечтами.

– Как дела? – спросил Дориан. Он достал из ящика пакет с наличкой и положил на стол. – Никаких проблем?

– Нет, – просипела я.

Мой язык окостенел, а слюни чуть не закапали с подбородка. Столько денег! Я потянула руку к пакету, но Дориан ударил ладонью по столу. Вздрогнув, я отшатнулась.

– Не так быстро. Это не только твоя прибыль. Подожди. – Он достал из кармана спортивной куртки потрепанный блокнот. Обслюнявив палец, начал листать страницы. – Вот, – ткнул в свои каракули. – Заработок за последний месяц. – Дориан отсчитал сумму и отдал мне. На лице он изобразил подобие улыбки: – Ты прекрасно поработала, Пат! Продолжай в том же духе.

И как перестать называть его «сутенером» после подобных слов?

– Спасибо. – Я забрала деньги и пересчитала купюры. – Это все?

– Все, – кивнул. – Согласно нашему договору.

– Но этого мало…

– Надо больше зарабатывать, – пожал плечами Дориан. – Скоро зарекомендуешь себя как клевую актрису, и мы сможем обратиться к другим режиссерам. Они платят больше.

– А Вейхон? Вейхон платит больше?

Глаза Дориана недобро сверкнули.

– О да. Намного больше. Некоторые актрисы с контрактов на его фильмы покупают дома и квартиры.

Дом… Дом для моих родителей. Я сглотнула. Вспомнила ужас в глазах Патрика. Вспомнила фильмы, которые выключала через пару минут, испытав отвращение, – актрис унижали, били, пытали.

Дориан увидел, что я задумалась, и попытался надавить сильнее:

– К тому же фильмы Вейхона смотрят влиятельные люди. Они бы очень хотели…

– Я не проститутка.

Дориан постоянно предлагал мне «поработать один на один». Домашнее видео для богатых ублюдков, а на деле – тот же секс, только за деньги, еще и на камеру. Мерзость. Мне и так в личные сообщения поступали предложения поразвлечься, но я не была готова настолько сильно наступить себе на горло. Оправдание «мы снимаем кино» в таком случае звучало бы слишком фальшиво.

– Конечно, конечно. – Дориан сально ухмыльнулся. Он убрал наличку в ящик, и я проглотила вязкую слюну. Проследив за моим взглядом, Дориан спросил: – Позвонить Вейхону? Записать тебя на пробы?

Желудок скрутило.

– Нет. В другой раз. Возьму еще несколько съемок у Хогарта.

– Как знаешь, – отозвался Дориан. – Что-то мне подсказывает, скоро ты решишься. У меня нюх на подобные вещи.

– Ты ошибаешься.

Я сгребла деньги в карман и попятилась к выходу.

– Не-а. Никогда не ошибаюсь, – прилетело мне в спину.

– Сценарий такой: ты, пьяная тусовщица, вернулась в свой номер в отеле после вечеринки, легла на кровать и отрубилась, а через пару минут дверь открывает твой сталкер. Он смотрит на тебя, раздевает и… ну, ты поняла, что тут объяснять. – Хогарт пошел к своему креслу.

– Что? Сталкер? – вырвалось у меня.

– Да, это сейчас модно, – отмахнулся режиссер. – Привлекаем женскую аудиторию. Они любят опасность и все такое.

– Но это неправильно, – возразила я. В голове плохо укладывалось, как насилие может привлекать женскую аудиторию. Сама я смотрела романтичные и чувственные фильмы для взрослых.

Хогарт закатил глаза. Думаю, он в миллионный раз пожалел, что снова позвал меня на съемки. Хогарт встал напротив и объяснил:

– В рамках общественных норм – да, неправильно. В главных ролях пьяная девчонка и парень, который следит за ней, – неправильно. Секс без согласия – охренеть как неправильно. Но все же… это фантазия, понимаешь? Не по-настоящему. Парень будет красивый. Обещаю.

– Ладно, – медленно ответила я. – Давай сделаем так, будто происходящее – ее сон?

Нагло предлагать свои идеи, перечить, ставить условия. Но я пыталась максимально уйти от романтизации. Не то чтобы я имела право решать, но не хотелось бы пропагандировать принуждение, замаскированное под чьи-то больные фантазии. Откуда ему – мужчине – знать, что такой сценарий возбудит девушек? Кому-то, да, понравится, не отрицаю. Но большинство перелистнет, а кто-то вспомнит о своих травмах.

– Сон? – Хогарт не одернул меня. Он поставил руки в полные бока и внимательно слушал.

– Да. – Я заговорила увереннее: – Если это фильм для девушек, то они должны чувствовать себя в безопасности, когда будут его смотреть. Нельзя, чтобы у них сработали триггеры или они начали думать, что это нормально – имею в виду, такое отношение к себе. Я вполне могу предположить, что зрителям нравится пожестче… – Запнувшись, я подумала про Астрид. Она казалась тихоней, но выбрала состоять в отношениях с Доминантом. Сколько таких «тихонь» в мире? – Поэтому, – я прочистила горло кашлем, – пусть это будет сон главной героини. Она в безопасности, а мы выйдем за рамки без всяких последствий. Да, это по-прежнему будет сценарием на острие ножа, но мы сгладим углы. Девушка в любой момент сможет все прекратить – проснуться. Это даст зрителям контроль.

Я приготовилась к тому, что Хогарт выкинет меня из студии. Заслужила на все сто. Я огляделась: мы стояли посреди импровизированного отельного номера, операторы расставляли свет, координаторы наводили порядок, мой партнер, наверное, был в гримерке. Жаль пропустить эту съемку, но я не готова отказаться от своих принципов. Я всегда выступала за женщин, я отстаивала их права в Нью-Йорке, в Луксоне, а в порноиндустрии – тем более буду отстаивать. Гордо вскинув подбородок, я приготовилась уйти. Но Хогарт рассмеялся и заявил:

– Мне бояться конкуренции? В порно не так много женщин-режиссеров, ты могла бы стать одной из них.

– Что? – я не поверила своим ушам.

Он издевался? Смеялся надо мной? Сейчас скажет «знай свое место» и добавит, что мое дело – ноги раздвигать?

– Ты, Пат, целевая аудитория этого фильма. Поэтому я прислушаюсь к твоим комментариям. Но в следующий раз – знай свое место.

– И мое дело – ноги раздвигать, – ответила я с ухмылкой.

Хогарт криво улыбнулся, а я едва не расплакалась от счастья. На что-то я способна! Никогда не представляла себя по ту сторону экрана, а теперь испытывала… воодушевление.

– Работаем? – Хогарт вернул голосу командный тон.

Операторы заняли места у двух камер, наступила тишина, в полутьме зажглись прожекторы – все направлены на двуспальную кровать. По задумке действия происходили ночью. На стене висели фотообои в стиле огней вечернего Нью-Йорка, а кровать застелена алыми шелковыми простынями. Меня передернуло – так похоже на отельный номер тогда, в ночь знакомства…

– Ты огненная штучка. – Марго вернулась в зал, чтобы внести последние штрихи в мой образ.

Визажист подправила нарочито неаккуратный, размазанный макияж: смоки айс на глазах, остатки помады на губах. Я взбила волосы, завитые в крупные волны, и одернула белое платье: я привыкла к узким нарядам, но это платье побило все рекорды – в нем не получалось нормально вдохнуть. Скорее бы партнер по фильму сорвал с меня всю одежду.

«Сталкера» до начала съемки я не видела. Хогарт решил, так будет лучше – чтобы я естественнее изобразила испуг. Он в меня совсем не верил. Отгоняя грустные мысли, я дождалась сигнала: «Начали!»

Около линзы камеры появилась красная точка – запись пошла. Режиссер впился в меня взглядом, контролируя каждое движение. А я перенеслась в другую реальность, где играю роль.

Счастливая улыбка. Пьяная походка. Я кинула сумочку на пол, туда же полетели туфли, и я упала лицом в подушку.

Наступил сон. Шаги. Ближе. Совсем близко. Мое сердце забилось быстрее, а пальцы стиснули простынь. Разумом я понимала, что нахожусь в безопасности, но тело верило в сценарий, а память подкинула неуместное воспоминание о ночи в отеле. Сердце отбивало бешеный ритм. Джон…

«Сталкер» схватил меня за плечо, перевернул на спину, очутился сверху. Джон! Он выглядел в точности как Джон Голдман! Рыжие волосы, острые скулы… Я вскрикнула и оттолкнула его.

– Снято! – завопил Хогарт.

Не понимая, что происходит, я мотала головой. Это шутка? Джон глумился надо мной? Купил съемку? Он сумасшедший?!

– Переснимаем? – будто сквозь туман прозвучал вопрос ассистентки.

– Нет. Она охрененно сыграла. Я на сто процентов поверил в ее испуг.

Из-за злости и негодования я проигнорировала похвалу – та осела камнем в желудке, а я тыкала пальцем в своего партнера по съемкам:

– Что он тут делает?!

Джон стоял спиной, и Марго поправляла его взлохмаченные волосы. Широкие плечи в белой рубашке, темные брюки… Все как в ту ночь.

– Тебе не нравится, что он рыжий? – спросил Хогарт. – Мне показалось, будет горячо. Вы как пламя…

– Он! Именно он! Почему?!

Скоро у меня начнется истерика. Я и так едва справлялась с происходящим. Кровь барабанила в ушах, голова свинцовая.

– Вы знакомы? – удивился Хогарт.

Джон обернулся, и я поняла, что это не Джон. Они совсем разные. У парня не было щетины на впалых щеках; голубые, а не карие глаза; волосы короче и светлее, а кожа – бледная и с веснушками.

– Простите, – я помассировала виски. – Простите. Все в порядке.

– Точно? – Хогарт и заботился в своей саркастичной манере. Он посмотрел на рыжего парня: – Ты обидел ее? Что-то пошло не так на других съемках? Говори!

– Впервые ее вижу, – возмутился тот. – Она какая-то ненормальная…

– Я нормальная, идиот, – ответила ему сквозь зубы. – Ты сталкер или нытик?

Он сжал руки в кулаки. Поиграл мышцами на крепких бицепсах.

В глазах – огонь. Улыбка напоминала оскал.

– Сейчас узнаешь, – бросил в ответ. – Стерва.

– Вот и разобрались. – Хогарт вернулся в кресло. – Продолжаем, Ник! Время – деньги.

Мгновение я и Ник смотрели друг на друга. «А не предложить ли Хогарту в финале убить сталкера?» Но я не успела ничего сказать, Ник накинулся и прижал меня к матрасу.

Из горла вырвался писк.

– Не дергайся, тебе понравится, – громко, чтобы слова попали на запись, сказал Ник. – Давно наблюдаю за тобой, куколка. Ты плохо себя ведешь. – Он провел носом по моей шее вверх, до подбородка.

О черт, он действительно хороший актер – во мне кипело отвращение. Я прикусила губу и подергала руками – бесполезно, у него мертвая хватка.

Сопротивляться? Что Хогарт говорил про мою героиню? «Будь милой, беззащитной овечкой».

– Пошел ты, неудачник. Без грубой силы никто не дает?

Ник опешил. Я отклонилась от сценария, и его зрачки расширились, а пальцы, сжимавшие мои запястья, дрогнули.

– Вау, девочка! Продолжай! – крикнул Хогарт. – Это красиво!

Я набрала полный рот слюны и плюнула Нику в лицо. Мой плевок красноречиво украсил его щеку. Такой наглости он не стерпел – мне прилетела пощечина. Боль обожгла кожу. Я закрыла глаза.

– Нельзя! Смотри! Смотри на него! – командовал режиссер.

Когда я открыла глаза, Ник ухмылялся. Теперь он держал мои запястья одной рукой, а другой трогал мое белье и задирал платье. Тугой корсет сдавливал грудь, но я не позволю раздеть меня быстро. Пусть помучается.

Адреналин кипел в венах. Я давно не чувствовала себя такой живой, а его образ… как бы ни пыталась отгонять мысли о Джоне Голдмане, они проникали в голову, подменяя образы.

– Включите музыку!

По приказу режиссера из колонок зазвучала песня[13] с агрессивными битами. Сначала играла женская партия. Будто придавая мне сил, она позволила отвоевать минуту славы. Показать, какими сильными могут быть женщины. Я боролась со своим сталкером. Кусала его, пинала, вырывалась. Но когда в песню вступил мужской вокал, я поняла, что мое время истекло.

– «Твое тело – мое. – Ткань платья рвалась под его умелыми пальцами. – Твое сердце – мое. – Я едва справлялась с дыханием. – Твой разум – мой. – Кровь на языке – я прикусила губу. – Твоя душа – моя…»[14]

Он отодвинул край нижнего белья, и я застонала. Мне не нравилось ничего из происходящего. Верно? Черт побери… Но я подалась навстречу его руке, меня охватило возбуждение. Заметив, что я больше не сражаюсь, он освободил мои запястья, и я запустила ладонь в его волосы. Непослушные рыжие пряди.

– «Твое тело – мое, – повторял вокалист снова и снова, и мой партнер вторил вместе с ним, – твое сердце… твой разум… твоя душа… все мое…»

Съемки были бутафорией. Ненастоящей жизнью. И секс должен быть ненастоящим. Имитацией. Но я не переставала извиваться – не чтобы освободиться, а чтобы он двигался быстрее.

– Пожалуйста…

– Ты на самом деле похотливая сучка, – упивался моей капитуляцией. Не по сценарию. По необходимости.

Он расстегнул ширинку и вошел на всю длину. Впереди нас ждали минуты… нет, часы съемок, когда мы испробуем все возможные ракурсы и позы. Но сейчас я забыла, что нахожусь в студии.

Яркий прожектор ослеплял, и я не видела лица партнера. Приходилось смотреть ниже: у него сильные руки, крепкое тело, немного рыжих волос на груди. Его рубашка порвана, штаны спущены. Он неистово двигался, прижимая меня к матрасу, и сдавливал мою шею пальцами. Пару раз отвесил пощечины, говорил непристойности, бил ладонями по бедрам.

Когда пальцами он прошелся по моему полыхающему от желания клитору, я громко вскрикнула, а следом кончила и обмякла в его руках. Он замедлился, оттягивая свою разрядку. Нас снимали камеры, Хогарт восхищенно кричал, а по моему телу растекались волны экстаза. Я медленно моргала, пытаясь прийти в чувства. Мой первый психологический оргазм на съемочной площадке. Это не вынужденная реакция организма на стимуляцию после часов пытки, а истинное удовольствие – и души, и тела.

В чем причина? Мне… понравилось? Я люблю жестокость? Противостояние? Унижение? Я потеряла рассудок? Да, наверное. Или дело в том, что во время съемки я представляла его. Рыжего. Сексуального. Клоуна.