В тот день, который я почти полностью провела в отеле под грузом самых хаотичных эмоций – от ненависти до отчаяния, – мне удалось прийти к одному очень важному выводу: я воспитала замечательную дочь. Вернее, она как-то сама воспиталась: стала чуткой, мудрой, тонко чувствующей женщиной, которая умеет действовать именно так, как надо.
Ирка, кажется, каждой клеткой тела почувствовала, какую болезненную пощёчину мне отвесил Иван одним своим взглядом через плечо. Чёрт с ней, с его женщиной, но он видел меня – а выглядела я довольно-таки потерянно! – и хладнокровно отвернулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул, в его мире всё шло как по маслу. Мой же мир – только что чуть согретый и открывшийся новым чувствам – треснул и рассыпался на осколки.
Поняв моё состояние, Ирка больше не заговаривала о случившемся. Однако было очевидно, что она мне сочувствует. Человека после серьёзного ранения надо перенести в безопасное место, перевязать, выдать ему необходимые лекарства и оставить восстанавливаться – чтобы тело, находясь в покое, лечило само себя. Ирка поступила именно так: быстро увела меня с крепостного вала, выдала лекарство в виде женской солидарности и оставила приходить в себя.
Ситуация осложнялась тем, что времени на восстановление у меня было немного – только до вечера. В семь мы были приглашены на ужин к Татьяне, и я не могла подвести её во второй раз. Я представляла, как она готовится к приёму, и в ужасе прокручивала в голове, что буду делать, когда заявлюсь к ней домой: улыбаться, хвалить закуски, рассказывать о себе… Моё обычное заклинание – «Соберись!», кажется, полностью перестало работать, и, воображая, как члены Таниной большой, дружной, шумной, весёлой семьи расспрашивают меня о личной жизни, я впала в самый настоящий ужас.
Именно в момент, когда я была готова разрыдаться, с кухни раздался Иркин голос:
– Маман, давай придумаем тебе наряд на вечер! Я настаиваю на платье и хочу видеть тебя в шали с розами. Слабо?
Всё-таки это чудесно, когда дети становятся взрослыми: Ирка знает, чем меня отвлечь, и – как взрослый, мудрый человек – использует знание во благо. До этого момента я не видела в ней этой женской живости – чтобы она так ярко проявляла свою «девчачью» психоэмоциональную сторону, как выражаются учёные. А сейчас я чувствовала разлитое в воздухе поддерживающее человеческое тепло: вот они мы, живые и настоящие. Наше женское призвание – прорастать даже сквозь толщу снега ради того, чтобы жизнь расцвела. Для меня самое ценное в человеке – способность давать надежду, и сейчас эта способность огненным фонтаном била из Ирки, наполняя искрами воздух вокруг неё. В этот момент я была готова поблагодарить Ивана и даже Иркиного мужа за то, что они пробудили в нас эту силу, благодаря которой мы теперь поддерживаем друг друга.
– Маман, ты жива? – прервала мои размышления Ирка. – Если ты не хочешь приодеться, то я сейчас взволнуюсь!
– Иду! – засмеялась я. – Шаль будет!
Вечеринка у Татьяны оказалась не семейными посиделками, а глобальным званым ужином. Причём, входя на участок, я поняла, что звезда этого гала-шоу – именно я: стоило нам открыть калитку, как толпа гостей, заполонившая дворик под яблонями у дома, затихла и все повернулись нам навстречу.
К счастью, в этот момент у меня внутри щёлкнул какой-то тумблер и навыки ведения публичных мероприятий вспомнились сами собой: изо рта начали вылетать заученные приветствия, сопровождаемые улыбкой – самой милой из всех возможных. Режим «Дружелюбие и отвага». Здравствуйте. Приятно познакомиться. Какая очаровательная брошка. Спасибо, мне тоже очень приятно.
Пробираясь сквозь толпу гостей и машинально отвешивая комплименты, я про себя отмечала некоторую абсурдность происходящего. Во-первых, в числе приглашенных были в основном женщины. Это был некий дамский круг, слегка разбавленный застенчивыми джентльменами: они держались поодаль, у мангала, где шкворчало что-то невероятное, наполняя фантастическим ароматом, кажется, весь город.
Во-вторых, несмотря на то что приглашённых насчитывалось около двадцати, под яблонями был накрыт длинный стол, уходивший куда-то во тьму двора и рассчитанный по меньшей мере на полсотни человек. Я с удивлением отметила, что он был полностью заставлен закусками – настолько, что практически не осталось место под тарелки.
И что самое интересное, формат приёма можно было условно назвать «шашлыки на свежем воздухе» – но меня окружали женщины, одетые как для ковровой дорожки. И на их наряды было приятно посмотреть! Было очевидно, что образы создавались старательно: женщины одевались, подбирали аксессуары, делали укладку и макияж, продумывая каждую деталь. Да, никаких камней Сваровски или сумок Birkin – просто яркие бусины, крупные броши, шиньоны и кольца с броскими камнями. Но благодаря всему этому женщины сияли изнутри, выглядели игриво-статными и – очень индивидуально, каждая по-своему – красивыми.
Я бродила по заполненному людьми двору, здороваясь с каждой и тщетно пытаясь запомнить все имена, – и думала о том, что эти лёгкие, радостные, счастливо хохочущие женщины занимаются тяжёлым физическим трудом. Большинство из них трудились на нашей ферме доярками, свинарками, телятницами, разнорабочими. Их руки загрубели, они не понаслышке знают, что такое усталость, но при этом у них в душе сохраняется та радость жизни, которая заставляет их украшать причёску блестящими бусинами. Это ли не чудо?
Познакомившись со всеми, кажется, не по одному разу, я наконец-то увидела Татьяну. Она бережно обняла меня, взволнованно заглянула в глаза и отвела чуть в сторону, к дальней части стола, будто давая отдохнуть от внезапно обрушившейся на меня сельской жизни.
– Ты нормально?
Вопрос прозвучал странно – словно я вела себя не так, как надо, и меня надо было срочно привести в чувство.
– Конечно, всё прекрасно, – предельно мило улыбнулась я. – Отличный… приём!
– Слишком много народу, да? Ты хотела посидеть по-свойски, а я, дура, позвала всех! Но я как им сказала, что ты придёшь… они же, ты понимаешь…
– Танечка, что ты, всё в порядке!
Пытаясь выжать из себя максимум обворожительности, я как бы между делом оглянулась в поисках Ирки: мне была нужна опора.
Подбоченившись, Таня наклонила голову, как делают любопытные собаки, когда пытаются понять, что хочет сказать человек:
– Ты мне вот это брось, – нахмурилась она. – «Танечка, всё нормально!» Я же вижу, ты как привидение – ни жива ни мертва. Плохо – скажи, я тебе не враг, ты знаешь. Я помогу. Всех прогоним и напьёмся, хочешь?
Я вспомнила, как мы обнимались в коровнике, и у меня внутри что-то расслабилось. Улыбка сползла, и я поняла, что даже плакать, как в прошлый раз, сил нет. Я просто опустилась на ближайший стул:
– Извини! Всякий раз, как мы встречаемся, я… Унылое говно! Самой стыдно!
– Каждый имеет право, – хохотнула Татьяна и села на стул рядом. – Хочешь унывать – пожалуйста. Вот, смотри, Колька сварил отличную брагу. Специально под уныние души.
Она, не спрашивая, налила нам обеим по стопочке. Самогон пах отвратительно, но Таня буквально сунула мне в руку кусочек ароматного солёного огурчика, и мы, чокнувшись, выпили. Вопреки ожиданиям на вкус самогон был лёгким, даже нежным: минуя все преграды ума, он проникал сразу в тонкие глубины души и действовал как успокоительное.
К нам подскочила одна из Таниных подружек. Она доверительно сообщила, что «шашлык уже почти» и минут через десять можно начинать застолье, чуть посетовала, что мы уже начали без остальных, посмеялась чему-то своему и так же легко упорхнула греметь посудой.
– Расскажи по-быстрому, что ты вообще? – Таня налила ещё по одной.
– Да тут, знаешь… Глупости это, строго говоря…
Случившееся ещё не оформилось в слова. Мне хотелось рассказать обо всём так, как будто оно не слишком меня задело. Я сильная женщина, которая не обращает внимания на подобные мелочи: ну обманул тебя мужчина – так ведь они подлыми козлами и созданы, чему тут удивляться? Но лёгкие слова не рождались, и я понимала, что сейчас начну жаловаться и ныть, – и от этого было ещё противнее.
– Он женат, да, – хмуро кивнула Таня.
То, как легко – без малейшего затруднения! – она проникла в мои мысли, повергло меня в ступор.
– Э… – только и смогла промямлить я. – Как?
– Как обычно люди женятся? Взял и женился, он мужик видный.
– Как ты догадалась?
– Я ж видела, как он на тебя смотрел. Кто тут устоит? И потом, он может быть настойчивым, когда ему надо.
– То есть… Погоди… Он со всеми такие штуки проворачивает?
– Не-е-ет! – Таня даже привстала, чтобы сделать своё заявление более полновесным. – Он не бабник. Это вообще не про него.
– Мы хотя бы об одном и том же человеке говорим, на всякий случай?
Таня улыбнулась:
– У нас же всё на глазах и происходило: жена у него умерла и он буквально через полгода нашёл новую. Пришёл, увидел, женился – без раздумий. Мужик знает, что делает. Умеет взять быка за рога. Так что если он на тебя глаз положил… Держись!
Таня подала мне полную стопку браги, чокнулась и проследила, чтобы я выпила.
– Чувствую себя полной дурой, – выдохнула я, проглотив самогон и закусив квашеной капустой.
– Это нормально. Каждый раз, когда они творят дичь, мы чувствуем себя виноватыми. Так уж криво устроен этот мир!
– Какая ты мудрая женщина, Таня! Я ни у кого никогда советов не спрашиваю, но тебе верю, поэтому спрошу: что делать-то?
Татьяна расхохоталась – так заливисто, как будто только и ждала момента выпустить из себя накопившуюся радость:
– Праздновать, что делать? Не грустить же из-за всяких говнюков! Мы живы – значит, есть повод для праздника!
Вопреки моим ожиданиям званый ужин у Татьяны прошёл на ура. Я привыкла быть душой компании на всех официальных вечеринках: предлагать темы для разговора, знакомить людей, создавать настроение. Здесь же всё происходило само собой, и я могла полностью расслабиться, наслаждаясь атмосферой единения – а иногда и жизнерадостного зубоскальства: какое веселье без сплетен о хозяйстве соседки или чужих мужьях? Но даже эти россказни, которые меня не касались и, наверное, были по большей части выдумкой, заряжали любопытством и той самой жизненностью, которой мне так не хватало в городе.
Я видела, что Ирка, несмотря на её врождённый городской снобизм, тоже наслаждалась вечеринкой: она отбросила все предрассудки о роли женщины и с азартом обсуждала технологию посадки кабачков.
Этим вечером я сделала ещё одно важное открытие: женщины города Плёса – самые талантливые хозяйки в мире. Всё-то у них душевно и размеренно: огурцы и кабачки – «свойские», с огорода, помидоры солёные, капустка квашеная, икра кабачковая – тоже по семейному рецепту, даже хлеб они пекут сами. Каждая гостья представила угощения из своего погреба на суд соседок – похвалиться урожаем и, может быть, вызвать здоровую зависть. В каждом хозяйстве имелись козы или даже корова, поэтому разговоры о семье перемежались обсуждением запасов сена: животные – тоже члены семьи, их здоровье важно обсудить, а советы знающих людей никогда не повредят.
Поначалу у меня возникло впечатление, что у этих удивительных женщин от природы всё спорится. Как будто они такими родились! Но при близком знакомстве я поняла, что под этим самым «от природы» кроются годы практического обучения. Если городские жители ходят на курсы, платят экспертам, изучают теорию в институтах, то здесь сама среда становится настоящей школой жизни. Женщины помоложе обращаются за помощью к старшим. К пятидесяти они становятся мастерицами в кулинарии, огородничестве и животноводстве – и уже сами делятся навыками с молодёжью.
Перезнакомившись со всеми, я выяснила, что у многих женщин есть высшее образование – в том числе и весьма востребованное экономическое или техническое. Почему же они не строят карьеру? Нанимая женщин с высшим образованием разнорабочими на ферму, я всегда недоумевала: зачем ты идёшь работать сюда, а не переезжаешь в город, чтобы расти и развиваться как профессионал?
Теперь же мне открылся – во всей его прекрасной полноте – тот мир, ради которого эти женщины жертвовали карьерой: мир семьи и «общины», мир сельской жизни с её бесконечным потенциалом. Если глядеть из столицы, эти перспективы могут показаться непонятными, а здесь, в маленьком городке на берегу реки, они по-настоящему вдохновляют: ты учишься договариваться с природой, чтобы она щедро делилась с тобой своими плодами; ты заботишься о животных; ты учишь, лечишь, растишь детей; ты становишься хранительницей очага – создательницей своего крохотного мира, в котором именно ты отвечаешь за счастье для всех окружающих. Может ли быть что-то важнее этого? Для меня – да, я выбрала другой путь, я решила расти иначе. Но глядя на этот альтернативный – «не мой» – мир, я искренне восхищалась женщинами, которые достигли в нём больших успехов.
С утра я вышла на работу бодрой и энергичной: ночью после Таниной вечеринки у меня сложился план действий. В первую очередь мне следовало максимально сократить живое общение с Иваном. К счастью, у него как раз был запланирован полевой период работ.
Чтобы избежать и онлайн-контактов, я решила делегировать основное взаимодействие с ним Ольге. Та поначалу испугалась новых обязанностей, но уже через час предложила варианты постановки и утверждения общих задач, а также контроля за их выполнением. Вот и прекрасно!
Проверив все мессенджеры, я обнаружила, что Иван писал мне накануне вечером (что-то предельно тупое и бессмысленное – наподобие «Как дела?»). Именно в тот момент, когда я открывала WhatsApp, он как раз набирал мне сообщение, но я успела отправить его в бан. Официальное общение в мессенджерах высшим начальством не одобрялось, так что у меня были все основания так поступить. В соцсетях мы чисто номинально добавили друг друга в друзья, но никогда не общались, так что едва ли он будет ломиться ко мне в «личку».
После выполнения этого онлайн-ритуала я почувствовала себя в безопасности – как будто спряталась в уютный каменный домик от злого волка.
Остальные рабочие задачи решались точно так же оперативно: я спешила отправить все письма и провести онлайн-переговоры с владельцами бизнеса до обеда, чтобы можно было спокойно заняться своим семейным расследованием. Если раньше мне казалось, что в рабочее время я не имею права заниматься личными делами, то сейчас семейные задачи постепенно выходили на первый план. И надо сказать, я не испытывала ни малейших угрызений совести: я знала, что изучение истории семьи будет полезно мне и для жизни в целом, и для работы в частности. Это были мои индивидуальные, уникальные и неповторимые курсы личностного роста.
Сегодняшняя задача по исследованию семейного древа сформулировалась чисто интуитивно: я листала дневник «прапра» и остановилась на странице с ненавистным Успенским собором – прогулка именно к нему так резко оборвалась в эти выходные. Сам собор я видела на фото в путеводителях много раз, но тут он был изображён как бы на заднем плане, а перед ним, медленно и плавно, вдоль страницы плыло нарисованное перо. Бабушке удалось передать в рисунке это нежное движение: перо как будто парило в воздухе. Чуть ниже на полях страницы была нарисована серая цапля с тщательно прорисованными перьями – той же формы.
Я вспомнила свой безумный танец на горе Левитана: женщины из моего видения носили венки из цветов и перьев, и даже тогда, под дождём, перья неизменно плавно парили в воздухе… что полностью противоречило законам физики.
От этого совпадения внутри что-то щёлкнуло, и я, не раздумывая, отправилась к Успенскому собору: пришло время с тобой примириться, дорогой!
Подходя к воротам, ведущим к Соборной горе, я поняла, что этот город – вместе с прапрапрабабушкой и прочими духами местности – шутит со мной злые шутки. Прямо перед воротами стоял Иван.
Я чуть притормозила, рассчитывая, что если он сейчас выберет направление, то я смогу пойти в противоположном. Но Иван, кажется, никуда не собирался. Может быть, он ждал в этом районе жену. Похоже, это их любимое место: они каждый день бесцельно бродят по горе, чтобы целоваться в своё удовольствие и мешать мне наслаждаться жизнью.
Пока я пребывала в замешательстве, Иван увидел меня и быстро пошёл навстречу. Чтобы не столкнуться с ним, мне пришлось бы пуститься бегом через улицу.
– Можно забанить меня во всех мессенджерах, – приветливо улыбнулся он, – но здесь, в Плёсе, самая главная соцсеть – другая.
– Какая же? – нахмурилась я.
– Сам город. Меня отсюда, к сожалению, не стереть. Поэтому я настаиваю на разговоре. – Он чуть смутился, оценив мою неприветливость. – Если ты, конечно, не против. Я бы очень хотел объясниться.
Я вздохнула:
– Этого никак нельзя избежать?
– Практически нет.
– Что вы тут делаете, кстати? – поинтересовалась я. – Ждёте кого-то?
– Мы опять на «вы»? Я тут… в общем, я ждал тебя. Вас.
– Ты знал, что я сюда приду? Ты за мной следишь?
Иван нахмурил брови – точно так же, как это делала я, когда не хотела говорить Тане о своих проблемах:
– Это странный город. Иногда тут… просто понятно, куда надо идти. И где подождать.
Не дожидаясь продолжения этого странного монолога, я двинулась вверх по дорожке – по направлению к Успенскому собору. Иван следовал за мной. Пока мы шли, он в своём ритме – и явно по заранее подготовленному плану – рассказывал мне всё то, что вчера сообщила Таня. Про первую жену, которая умерла три года назад. Про свой страх одиночества и встречу с девушкой, сумевшей спасти его от этого страха. Про свадьбу, скромную и скоропалительную (уж невеста-то могла бы задуматься, почему жених так стремится прыгнуть во второй брак?).
Иван говорил, а я наслаждалась зеленью леса, рассматривала изящный силуэт белого, как будто летящего над городом собора и слушала пение птиц. Каждое утро, просыпаясь под птичий гомон, я не уставала удивляться разнообразию птиц в этом городе. Здесь, на горе, я могла их не только услышать, но и рассмотреть: синички и дятлы, красногрудые зарянки, неприметные скромняги соловьи, свиристели и жаворонки. Над деревьями носились ласточки, а в тени кустов… как призрак среди людей, стояла и смотрела на нас серая цапля.
Я замерла, наблюдая за ней. Иван проследил мой взгляд и тоже замолчал. Цапля застыла в той же позе, в которой её изобразила моя бабушка: одна нога чуть приподнята, как будто она собирается, но не решается шагнуть, шея слегка изогнута, любопытные чёрные глаза заглядывают в самую душу. Наконец птица решила, что мы всё же можем представлять опасность, развернулась, сделала несколько широких шагов и, тяжело взлетев, начала медленно набирать высоту.
– Очень редкий вид, большое везение её увидеть, – сказал Иван.
Я кивнула. В воздухе, кажется, что-то изменилось. Когда ты становишься свидетелем настоящего чуда, исчезают поводы для разговоров. Проникнув в мир природы, человек замолкает, наслаждаясь окружающим его волшебством. Иван замолчал, а мы двигались мимо памятника Василию I, мимо Плёсского музея-заповедника – дальше, к смотровым площадкам. Мы останавливались на каждой, опирались на деревянную ограду и всем своим существом впитывали виды Волги, шёпот деревьев, щебетание птиц. Даже цвет, текстура и влажность земли были в этот момент важнейшими составляющими жизни.
Каждая новая смотровая площадка показывала город с нового ракурса, а извивы реки становились по-новому прекрасны. Мы дошли до последней площадки, по-прежнему в тишине, и начали спускаться к Шохонке. Воздух стал более влажным, пение птиц – более плотным и насыщенным: мы спускались к воде, где жизнь всегда и во все времена берёт своё.
На берегу лежали вытащенные из воды лодки – беспомощные, пузиками кверху. Когда я только-только приехала в Плёс и впервые их увидела, зрелище показалось мне очень неэстетичным: старые, рассохшиеся, в облезлой краске… Сегодня же я увидела их как часть природы: они жили здесь, это было их место, и они показывали всему миру свою истинную изначальную красоту – а когда мы не смотрели на них, рассказывали свои истории друг другу.
Моё сердце наполнилось щемящим ощущением полноты жизни – жизни, которая была здесь до нас и будет после. В этот момент Иван взял меня за руку, и я столь же явственно ощутила, что мы переживаем это вместе.
– Я всегда двигался через жизнь на страхе, – странно тихим голосом произнёс он. – Боялся не заработать, боялся остаться один, боялся много чего… Но сейчас пришло время заменить двигатель. Важно, чтобы тебя вела любовь.
Он обернулся ко мне:
– Двигатель моего брака – страх. Страх одиночества. А в тебе я увидел возможность… замены двигателя.
Мне стало смешно:
– Очень брутальное, чисто мужское признание в любви.
– Как могу, – улыбнулся Иван. – А могу, похоже, очень плохо. Мне очень жаль, что я тебя обидел. Я совершил очень и очень большую ошибку и надеюсь, ты сможешь меня простить.
– Ты прав, мне было больно, – кивнула я. – Впервые за много лет. Я уже забыла, как это бывает. Знаешь, когда носишь доспехи и готов ко всему – это одно. А тут я была… без доспехов!
На этот раз усмехнулся он:
– Очень женское объяснение – про доспехи.
– Это вы сделали нас такими, а нам теперь приходится быть сильными и защищаться…
Иван обхватил моё лицо ладонями. Это был настолько искренний порыв, что я не отшатнулась, а, наоборот, всем телом подалась ему навстречу и обняла его за плечи.
– Я этого совсем не хотел, прости меня! – Он поцеловал меня в губы.
Я ответила на поцелуй, всем сердцем ощущая его как последний: прощение и прощание с тем, с кем всё могло бы сложиться самым счастливым образом. В груди вспыхнула боль: внутри словно разгоралось пламя, и я была не в силах вынести его жар.
Я вспомнила свой сон, в котором женщина приказывала мне открыть сердце, – и тут меня осенило, как это сделать: не сдерживать терзающее его пламя, а дать ему волю, позволить заполнить собой всю меня, весь Плёс, весь мир.
Каждый момент жизни надо прожить полностью, целиком, от начала до конца, в полный рост – называй это как хочешь, но я всегда следовала этому девизу. Я ощутила, как моё тело оттаивает, по-новому наливается жизнью, и не хотела останавливаться. А что, если?..
Я оглянулась: мы были в безлюдной роще, в полной тишине, вдали от прохожих троп. Я схватила его за воротник и прижала к себе – и он ответил ещё более горячим, страстным поцелуем. Вспоминая свой страшный сон, я сейчас развеивала чары обуявшего меня тогда ужаса, одну за другой: в реальности я сама дотронулась до его бедра с внутренней стороны… И он вздрогнул. Кажется, он был готов заговорить: я мысленно даже услышала этот вопрос, мол, позвольте, мадам, что происходит? Мне стало смешно, и я поняла, что не готова себя тормозить. Резко повернувшись, я увлекла его за собой – и по-мужски прижала к дереву.
– Ничего себе, – выдохнул он, но сопротивляться не стал.
В отличие от сна, наяву, при дневном свете, он выглядел как обычный – ничуть не драматичный – мужчинка: неуклюже отвечающий на прикосновения, путающийся в штанах, даже животик у него обнаружился такой смешной – выкатывался из-под футболки в самые страстные моменты.
Из этого своего первого секса на природе, который, как ни странно, был достаточно долгим, я запомнила в основном какие-то глупые, неуклюжие, а от этого самые что ни на есть живые моменты, которые никогда не хочется повторять, но как мемуары они ценны и могут рассмешить в непогожий день.
Конечно же, у него оказались с собой презервативы – что ещё ожидать от человека, который женится от страха, так же от страха не заводит детей и ещё поглядывает на всех вокруг. Конечно же, от неожиданности он не смог ничего сделать сразу. Мне пришлось ему помогать, но меня так бешено, весело и азартно зажигал этот процесс, что я не отступала даже тогда, когда он сам хотел сдаться.
Когда пламя разгорелось, мне захотелось, чтобы он взял меня сзади – не видеть, а только ощущать, разжигать вновь найденное тепло внутри. Какая разница, на каких дровах оно горит? Секс ради секса, удовольствие ради удовольствия. Я хотела быть весёлой и безбашенной – без оглядки на ограничения, которые, казалось, были прописаны во мне с рождения. Мой эгоистичный азарт был настолько силён в этот момент, что мне было абсолютно плевать и на его чувства, и на любые возможные последствия в целом.
Он, кажется, почувствовал моё состояние, и вопреки моим очевидным требованиям – я повернулась к нему спиной, положила его руки себе на бёдра и задрала юбку, показывая необходимую позу, – он резко развернул меня к себе и посмотрел в глаза:
– Нет.
Он взял меня за руку и увлёк ещё глубже в рощу – через чащу и кусты, на берег. Здесь он сел у дерева и усадил меня сверху, так, чтобы наши лица были напротив друг друга. Отдаваясь обуявшему меня безумию, я впустила его в себя, закрыла глаза и стала быстро и энергично двигаться. Я чувствовала, как мои колени упираются в корни дерева – было больно и сладко одновременно, и хотелось себе сделать ещё больнее, чтобы чувствовать ещё больше. Но его руки, держащие мои бёдра, диктовали другой ритм – медленный, тягучий и нежный. Я не поддавалась, но он настаивал, и мне пришлось уступить.
Не открывая глаз, я стала двигаться медленнее, каждой клеткой ощущая, как откликается его тело. Его возбуждало, когда я действовала по его правилам. И я не могла сопротивляться волне жара, который разливался по моему телу благодаря нашему общему возбуждению: чем сильнее он хотел меня, тем теплее и счастливее становилось внутри. Я открыла глаза. Он смотрел на меня, впитывая каждое моё движение, каждый вздох, наслаждаясь моим удовольствием. Я обняла его, чтобы не смотреть ему в лицо, но он снова отстранил меня. Чтобы видеть, что я чувствую. Чтобы смотреть на меня. Чтобы погружаться в мои глаза, когда я открываюсь ему настолько, чтобы утонуть в медленно накатывающем оргазме.
Обратно мы шли молча. Темнело, и я делала вид, что увлечена поиском тропинки. Когда мы вышли на свет, я подумала, что сейчас можно официально подать ему руку и сказать что-нибудь типа: «Спасибо, товарищ, вы были на высоте». Но он предотвратил эту клоунаду, взяв моё лицо в руки и нежно поцеловав на прощание.
– Это больше не должно повторяться, – констатировала я.
– Отомстила? – усмехнулся он.
– Отнюдь, просто получила удовольствие. – Я перестала паясничать и посмотрела на него серьёзно. – Шутки шутками, но я никогда не встречалась и не буду встречаться с женатым человеком. Хотелось узнать, от чего именно я отказываюсь.
В моём голосе сквозил металл, и Ивандаже чуть распрямился под моим взглядом:
– Ты права. Вы – правы. Я взрослый человек, умею разделять… личное и работу.
– Прекрасно, личное окончено, до встречи на работе. – Я улыбнулась и, не прощаясь, пошла в сторону дома.
Я бежала домой, чтобы поделиться эмоциями с Иркой. Я полностью отдавала себе отчёт, что это какое-то нездоровое состояние: «Ирка, ты сейчас умрёшь, я занималась сексом в лесу!» Дочерям вообще такое рассказывают? Я не хотела делиться с ней фактами, но мне надо было на кого-то вылить обуревавшие меня эмоции. Чувств было намного больше, чем я могла выразить, и мне нужен был кто-то более спокойный и уравновешенный, об кого я бы успокоилась.
Ключ проворачивался, замок никак не поддавался, поэтому я ещё из-за двери кричала как полоумная:
– Ирка, ты дома? У тебя наливки ещё остались?
Наконец дверь распахнулась, и я с размаху влетела… в гуся! Сначала я не поверила своим глазам – в помещении, набитом сундуками и ковриками, всякий морок может привидеться, – но морок так дико заорал по-гусиному и рванулся в комнату, растопырив крылья, что все сомнения рассеялись… Это был несомненный гусь – громадный, белый, с красным клювом!
– Ты там что, наступила на него? – Ирка вышла с кухни, обычным жестом всех беременных поглаживая живот.
– Что это?
– Это ужин! Мне на рынке продали. Сказали – беременным полезна свежая птица.
– Слишком свежая, тебе не кажется?
Гусь тем временем пришёл в себя после моего нападения и угрожающе зашипел.
– Он тут всё загадит, – негодовала я. – Как его теперь выгнать?
– Его надо зарезать. Сможешь? – Ирка была так спокойна, как будто всю жизнь только и занималась тем, что резала гусей.
– Нет, конечно! Как я его…
– Ну ты же рыбу живую убиваешь и чистишь. Говоришь, что это тебя успокаивает, как медитация.
– Рыбу – да, но гусей… Он же с собаку размером! Ещё неизвестно, кто кого… Зачем ты вообще его купила?
– Там на рынке была такая прекрасная бабушка, она его так рекламировала: говорит, нет ничего лучше в мире, чем гусь в яблоках. Вот я и повелась. – Ирка пожала плечами, развернулась и пошла на кухню. – Позовём кого-нибудь его убить.
Мы с гусем тревожно переглянулись.
– Я этого не переживу, Ира. Я не могу видеть, как убивают птиц.
– Маман, ты на ферме работаешь, у тебя животных режут направо и налево.
Я зашла в кухню, Ирка доделывала какие-то бутерброды – вероятно, в ожидании гуся в яблоках. Я села за стол:
– Был у меня случай в жизни, после которого для меня это хуже пытки.
– О, страшная сказка на ночь! – Ирка протянула мне бутерброд. – Давай рассказывай!
– Я в детстве занималась спортивным ориентированием, помнишь? Каждое лето мы ходили в походы. Один раз в таком походе – дело было в предгорьях Северного Кавказа – у нас пропало много еды. Сначала дождь всё размочил, а потом оказалось, что медведь съел всю нашу заброску. В результате группа из десяти подростков осталась без еды и, конечно же, без денег: кто же берёт деньги в поход?
– Дикие времена! Ещё и телефонов нет, наверное…
– В итоге мы кое-как наскребли по карманам на пару буханок, спустились в ближайшую деревню, затоварились… А по дороге обратно к лагерю увидели, что по лужайке у леса ходят куры. И вокруг никого нет!
– Так… – слушая меня, Ирка зависла перед холодильником.
Похоже, она и вправду рассчитывала на гуся в яблоках, даже не задумавшись, что его запекать часа четыре, и теперь боролась с голодом.
– Тебе же вчера Таня целый рюкзак пирожков и оладий после застолья загрузила. Ты все съела?
– Точно! – Ирка даже подпрыгнула от радости. – Я их даже не достала! Сейчас пожрём!
– Погоди, ты их в холодильник не положила? Они не испортились?
Ирка распаковала рюкзак и выгрузила на стол пару кило домашней выпечки:
– Ничего с ними за день не случится. Так что там с курами? Они на вас напали, как в фильме ужасов? Блондинка погибла первой?
– Хуже! Мы их переловили, парни стали им головы сворачивать, чтобы не орали… Тут появляются какие-то местные. И вот бежим мы по улицам с мёртвыми курами за пазухой, а те начинают приходить в себя. Ну да, головы им свернули, но как-то не до конца, и они, бедные, орут от боли. Мы к реке! Парни давай их топить, чтобы передохли. А они трепыхаются…
– Какой ужас, маман, это прям куриная инквизиция!
– Вот именно! Мне их так жалко было! Мы их в итоге, конечно, съели. Но мне потом несколько ночей подряд снилось, как я убиваю птицу, а она оживает.
Ирка отломила кусок пирожка и протянула гусю:
– Иди сюда, маленький! Не будем тебя убивать.
– Надо его на улицу выманить, – предложила я.
– А если его кто-то поймает, как ты? И голову открутит… Нет уж, пусть остаётся.
Ирка бросила гусю кусок пирожка, и тот решительно на него набросился.
– Ты хочешь, чтобы он тут жил? В доме?
– Надо ему имя дать. – Ирка протянула ещё кусочек, и на этот раз гусь резко выхватил пирожок у неё из руки. – Смотри, мы подружимся.
Я тоже взяла кусочек пирожка и протянула гусю, а он больно прихватил своим плоским клювом мой палец.
– Ух! Злобный!
– Он не злобный, он боится. Мы тебя в обиду не дадим, – пообещала Ирка. – И бабушке обратно не вернём. Будешь… Харитон! Нет, не Харитон, а…
– Митрофан?
– Евлампий! Как звучит, а?
– Отлично! Евлампий лучезарный! Извольте, пожалуйста, не гадить на пол, многоуважаемый Евлампий.
Ирка отложила часть пирожков к себе на тарелку и встала, чтобы идти в спальню:
– Гадить он, очевидно, будет. Завтра разберёмся. Я спать! У тебя всё хорошо?
– У меня, кстати… Ты с этим гусем меня окончательно с мысли сбила!
– Та-а-ак…
– Пойдём, я тебя уложу и расскажу.
Раньше, когда мне нужно было разобраться в сложной ситуации, я садилась с блокнотом где-нибудь на природе – если, конечно, позволяла погода – и записывала все плюсы и минусы случившегося. Этот метод служил мне долгие годы: мне за считаные часы удавалось причесать мысли, расставить приоритеты и понять, куда двигаться. Прогуляться – сделать записи – ещё немного подумать – уложить в голове осознанное… и вуаля! Можно действовать.
Но с полгода назад привычный метод начал давать сбой. На его место пришёл новый: я стала, как выражалась Ирка, «думать об людей». Истина стала проявляться тонкой сияющей нитью в разговорах с близкими, друзьями, знакомыми. Иногда я общалась с психологом – вернее, «об психолога», – а иногда звонила подружкам, и мы часами болтали о разных пустяках, не имевших особого отношения к ситуации… Но порой среди этой болтовни мозг простреливало озарение.
Этим вечером мне удалось впервые выстроить такой разговор с Иркой: я говорила, а она лежала в кровати, по-детски натянув одеяло по самый подбородок, и слушала – так внимательно и одновременно расслабленно, как будто ныряла вслед за мной в пережитые ощущения. Я не рассказывала ей подробности, переименовав свои истинные приключения в невинные «поцелуи», но, несмотря на это, мне удалось достаточно полно поделиться нахлынувшими впечатлениями: тем, как я ощутила своё тело по-новому, как оно наполнилось жизнью, как от этого захотелось хулиганить и целоваться.
– Выходит, ты позволила себе влюбиться в женатого? – спросила Ирка, когда я договорила, но в её голосе не было ни капли осуждения – только желание понять мои чувства.
– Почему влюбиться? Это было просто удовольствие – шалость на прощание. Он согласился, что между нами ничего быть не может.
– Конечно, он согласился. Если женщина, с которой ты перешёл к страстным поцелуям в лесу, что-то говорит, мужчина соглашается. У него же мозга нет. Но дело не в этом… Что ты чувствуешь?
Я дотронулась до центра грудной клетки, где тогда разгорелось новое яркое ощущение, которому я позволила быть:
– Я чувствую… Любовь. Да, ты права. Это она.
– И как это, прикольно?
– Ещё бы! Это как… качаться на качелях в детстве. И когда летишь вверх, и когда вниз – везде счастье. Потому что, объективно говоря, от Ивана-то это чувство практически не зависит.
– Он просто объект приложения?
– Наверное. Я могу чувствовать любовь, не желая присвоить себе этот самый объект. Здесь ли он, со мной или без меня, я могу просто любить этого человека. И в этом не будет никакого несчастья. Просто тихая долгая радость.
– Удивительно, да?
Я внимательно посмотрела на Ирку:
– С тобой такое случалось?
– Нет. Я присваиваю. И в этом как раз причина всех наших бабских страданий! «Хочу его себе, дайте мне его, куда это он без меня?!» Если б я так же любила Санька… я бы могла только порадоваться, что он счастлив с кем-то там.
– Мне кажется, это другое.
– А я думаю, как раз то самое. Люди никому не принадлежат. Зато любовь к ним принадлежит нам.
– Ирина Крохина, список золотых цитат! Надо где-то записать.
Мне показалось, я пошутила достаточно безобидно, но Ирка отвела взгляд и отвечать не стала. Я погладила её по руке, дотронулась до обручального кольца на безымянном пальце: странно, что она так его и не снимает.
– Извини, Ирк, грубовато вышло.
– Всё хорошо, про цитаты вполне смешно. – Она говорила одно, а опущенные уголки губ показывали совсем другое. – Я вот думаю… Любовь – она сама по себе может жить сколько угодно, пока мы её храним и питаем. А вот доверие – то, что легко разбить.
Я задумалась и попробовала представить себе, как тело могло бы чувствовать доверие. Если некий воображаемый внутренний орган, чувствующий любовь, я смогла нащупать, то никаких телесных ощущений, связанных с доверием, у меня не было.
– Похоже, я забыла, что это такое… Или не знала. Или… закопала так глубоко, что теперь не найти.
– Вот и я не понимаю, что такое доверие и как его ощутить. – Ирка повторила мой жест, положив руку на грудь. – Ничего не чувствую.
Я подоткнула Ирке одеяло, как делала, когда она была маленькой, обняла её и поцеловала в висок – куда дотянулась:
– Всё пройдёт, и это тоже.
– Ох уж этот твой показной оптимизм, маман. Как он меня доставал всю жизнь!
– Есть шанс, что он скоро станет искренним. А пока спи! Хороший был день, а завтра будет ещё лучше.
Я подхожу к зеркалу – его поверхность дрожит, как гладь прозрачной реки. Я разглядываю себя и вижу, что время покрыло моё тело морщинками и пигментными пятнышками, но я ещё полна сил. У меня красивые ноги, подтянутый живот, точёные ключицы и расправленные плечи. Я одеваю своё тело – не себя, а именно тело! – так, чтобы оно чувствовало себя ещё более красивым и свободным. Накидываю на плечи льняную белую рубаху, перевязываю её под грудью расшитым бисерным поясом. Обматываю икры мягкими онучами, поверх – красные кожаные оборы крест-накрест и лыковые ступни. Подбираю с деревянного пола травы и цветы, собранные в широкий венок, надеваю его на голову – и по моим плечам рассыпаются колосья. Я замечаю в венке серые перья цапли, и они опускаются на мои плечи.
Я присматриваюсь: оказывается, перья не лежат у меня на плечах, а развеваются сзади. Я с восторгом в груди понимаю: у меня есть крылья! Что будет, если ими подвигать? В ответ на эту мысль за моей спиной вырастают два огромных серых крыла: я расправляю их – так легко, как будто делала это всю жизнь.
– У меня есть крылья, – тихо шепчу я отражению, и оно улыбается в ответ.
Я делаю несколько сильных взмахов крыльями, ощущая плотность воздуха под ними, и… взлетаю. Моё отражение смотрит себе под ноги: они отрываются от пола. Я помню, что надо мной – потолок, но это не мешает мне подниматься всё выше и выше: сначала отвоёвывая у воздуха сантиметр за сантиметром, но постепенно набирая скорость и силу. Я лечу – лечу по-настоящему, как птица.
Я задумываюсь, куда полететь в первую очередь и как распорядиться новой силой, но с ужасом ощущаю, что от этих мыслей воздух теряет плотность. Крыльям не на что опереться. Я делаю вдох – самый глубокий вдох на свете. Моё тело думает, что, если я вдохну поглубже, воздух будет меня держать. Но крылья меня подводят: ещё один взмах – и я смотрю вниз. Где-то среди деревьев виднеется мой маленький домик с сундуками, ковриками, гусем и спящей Иркой. Я знаю, что всё это там, внизу, и я знаю, что больше не могу защитить этот маленький мир от опасности. Я камнем падаю вниз…
…и с криком просыпаюсь, лёжа на полу напротив зеркала. Теперь оно не дрожит, как водная гладь, – так, обычное зеркало, отражающее мою обычную реальность. Я смотрю в него – на своё помятое со сна лицо, растрёпанную одежду, всклокоченные волосы. Всё во мне молчит от боли и разочарования, накопленного за всю жизнь. Зато отражение обретает голос – и он гремит, разносится по всему дому:
– Доверься сердцу!
Я вздрагиваю и просыпаюсь снова – на этот раз в своей кровати. Ощупываю себя и даже по старой детской привычке щипаю себя за щёку. Это больно. Если во сне тебе больно, ты проснёшься. Но что будет, если ты проснёшься… в новый сон? А потом снова и снова…
За окном, как всегда ранним утром, поют птицы. Будем надеяться, что я проснулась в том мире, в котором мне предстоит прожить следующий день.
– Маман, я на рынок! – раздаётся с кухни Иркин голос. – Ты вставать будешь?
Надеюсь, и Ирка будет та же. С этими снами и сойти с ума недолго:
– Я с тобой! – сиплю я в ответ. – Мне на работу.
Я решила сделать крюк, чтобы проводить Ирку на Торговую площадь и убедиться, что она не купит ещё пару гусей или… Козу? Лошадь? Я уже не знала, чего от нее ожидать.
После сегодняшней ночи, наполненной тревожными сновидениями, утро оказалось не менее сумбурным: Евлампий загадил всё предложенное ему пространство, и я долго собиралась с духом, чтобы объяснить нашей хозяйке Юлии, как и что надо у нас убрать. Судя по её реакции, эта женщина сталкивалась и не с такими проблемами.
– Гусь? – Она недоумённо вскинула бровь, но тут же спохватилась и вернула на лицо улыбку. – Гусь – отшень умный птица. Гусь мошет быть хорьоший друг! Если вам с ним хорьошо, и ему с вами хорьошо…
Она задумалась на несколько секунд, справилась с ещё одной порцией тревоги и добавила:
– Он кусьать? Если он кусьать, убирать будет проблема.
В итоге мы договорились, что Юля выпустит Евлампия в огород рядом с отелем, где он будет «спокойно гульять с капустой». Это меня очень обнадёжило: если гусь и капуста будут чувствовать себя вместе «хорьошо», то одной проблемой станет меньше. У Ирки будет домашнее животное, а у меня – меньше вероятности вляпаться в гусиное дерьмо по пути в ванную.
Прогулка до Торговой площади добавила мне умиротворения и веры в то, что этот день пройдёт отлично. Нежные лучи утреннего солнца согревали, птицы пели, и было ощущение, что это тихое лето, окутывающее покоем, никогда не кончится. Кажется, безмятежность городка подействовала и на Ирку. Мы свернули с Торговой площади на Калашную улицу с её уютными лавочками, и Ирка погрузилась в изучение продуктов – но вопреки моим ожиданиям не спешила скупить всё, как раньше.
У одного из прилавков мы разговорились с женщиной, которая продавала грибы. В сезон в Плёсе много грибов, но пока что лето лишь набирало силу и грибы только-только пошли. На прилавке красовались баночки солёных рыжиков и груздей, сушёные подосиновики и белые – ароматные, упругие, настоящее чудо матушки-природы. Мы поинтересовались: неужели это урожай нынешнего сезона?
Женщина явно не ожидала покупателей в такой ранний час, поэтому с энтузиазмом хрустела малосольными огурчиками, закусывая их молодой картошкой.
– Ой, – вскочила она. – Здрасте! Рыжики уже пошли, это свежие. Есть солёные, есть в сметане, объеденье. Белые – прошлого сезона, но они год от года только вкуснее. Грузди свежие. Хотите попробовать?
– А что у вас за огурчики? – поинтересовалась Ирка.
– Так это ж пакетные, свойские, – развела руками женщина.
– А можно попробовать?
– Так это ж пакетные, – повторила она, как будто это объясняло, почему они не достойны нашего внимания.
Видя, что, несмотря на «пакетность» огурцов, мы не теряем к ним интереса, женщина поставила пакет на прилавок, а следом выставила контейнер с отварной молодой картошкой.
– Угощайтесь!
Мы хотели отрезать по кусочку, но она настаивала, что «пакетные» надо есть целиком, причём именно с картошкой.
– Потрясающе! – восхитилась Ирка. – Сколько стоит?
Женщина расхохоталась:
– Огурцы-то? Бесплатно, милая! Это ж каждый сделать может, чего их продавать?
Так мы узнали рецепт малосольных огурцов на скорую руку, нежно любимый каждой плёсской хозяйкой. Он настолько прост и очарователен, что за такую «кулинарию», по словам женщины, стыдно деньги брать:
– Давай я тебе рецепт запишу, ты сама сегодня дома сделаешь.
В рецепт входило несколько огородных трав – например, «старый укроп» с соцветиями, чеснок, соль и маленькие огурчики. Всё это следовало бросить в полиэтиленовый пакет, залить водой и подождать сутки.
В благодарность за этот волшебный завтрак, дополненный образовательной программой по кулинарии, мы купили у женщины несколько баночек рыжиков и груздей, а в подарок получили вязанку сушёных белых.
– Нет-нет, это слишком дорогой подарок! – отказалась было я со всей возможной решительностью. – Белые всё-таки!
– Это не подарок, а рекламная акция, – так же серьёзно заявила женщина. – Вы сегодня придёте домой, приготовите суп-лапшу из белых… Сейчас напишу рецепт! Кстати, лапша-то у вас есть? Купите у Катерины, вон прилавок напротив. А завтра снова придёте ко мне, потому что суп будет сказочный!
Забегая вперёд, скажу, что её система продаж оказалась очень эффективной: Ирка так полюбила грибную лапшу на прозрачном курином бульоне с упругой, золотистой, высушенной на солнце и чуть обжаренной лапшой «от Катерины» – чем не бренд? – что стала готовить её по меньшей мере раз в неделю, а то и два.
– Ещё что-нибудь удивительное покупать будешь? – спросила я Ирку, потому что близилось время отправляться в офис.
– Нет, сегодня я не в ударе, – понимающе ответила дочь. – Не волнуйся, гусей больше не принесу.
Я обняла её за плечи:
– Приноси-приноси. Я, конечно, в стрессе, ты знаешь… Но если тебе что-то надо, давай купим сейчас. Жизнь-то одна.
– Я подумаю над твоим предложением!
Ирка отправилась домой, а я спустилась к реке, чтобы перед тем, как запереть себя на целый день в помещении перед компьютером, поздороваться с Волгой. Я обожаю свою работу, но сегодня по телу разливалась такая сладкая лень, что одна мысль о делах наводила уныние. Такое, конечно же, случалось и раньше, и я отлично знала, как взять себя в руки: небольшое волевое усилие – и ты уже пашешь как заведённая. Но что же случилось сегодня?
Впоследствии я так и не могла вспомнить, сколько ни пыталась, что же заставило меня в тот день отказаться от похода в офис, и не только отказаться, а пойти на пляж поплавать. Что это было за внутреннее событие, позволившее мне принять такое, казалось бы, абсурдное решение? Но факт остаётся фактом: увидев Волгу, я поняла, что именно сейчас я должна искупаться, потому что «жизнь-то одна», – и, забегая вперёд, в итоге едва не лишилась этой самой жизни. Не важно, что у меня не было с собой ни купальника, ни полотенца. Не важно, что меня ждали на работе. Тело само понесло меня в сторону Нижнего пляжа, и всё вокруг – даже пение птиц – подкрепляло мою убеждённость, что это самый правильный выбор из всех возможных.
В этом полубредовом состоянии – которое, надеюсь, ко мне больше никогда не вернётся, – я отправилась вдоль берега: мимо музейных зданий к Нижнему пляжу. В Плёсе всего три пляжа, и называются они довольно-таки безыскусно: Центральный, Верхний и Нижний. Первые два в начале лета забиты туристами, и я стала ходить туда ближе к осени, чтобы посмотреть на счастливые лица приезжающих: когда ты смотришь на привычный город, в котором уже обжился, чужими глазами, он расцветает по-новому. Сразу же после приезда моим любимым стал Нижний пляж – песчаная поляна у леса: казалось, буйная лесная растительность собирается захватить её со временем. Здесь сквозь мелкий речной песок прорастает упрямая трава. Ныряя в воду, ты можешь рассмотреть густые водоросли: в своём жизнелюбии они близки окружающему лесу – и тоже мечтают о захвате новых территорий.
Мои мысли неслись вскачь, и с раздумий о том, как лес способен проглотить любой переставший сопротивляться ему городок, я переключилась на музеи Плёса. До того как сюда переехать, я несколько раз заезжала в город, чтобы осмотреть хозяйство, а в перерывах обошла все основные музейные экспозиции. Проходя мимо дома-музея Левитана, я вспомнила, как зашла туда с ощущением скуки и некоторой обречённости, – так чувствуешь себя всякий раз, когда тебе предстоит рассматривать письма под стеклом и кресла с верёвочками между подлокотниками (чтобы никто, боже упаси, не использовал мебель по назначению). Наверное, именно так я и восприняла бы очередной дом-музей – сколько их было в моей жизни? – если бы мне не удалось примкнуть к начинающейся экскурсии.
Плёсские экскурсоводы – это уникальный типаж: они не просто любят своё дело со всей возможной страстью, их объединяет ироничная, игривая манера рассказывать другим о Плёсе. Люди, которые знают о прошлом и настоящем городка – а может, и о будущем – абсолютно всё, могут с юмором смотреть на его достоинства и недостатки. Но при этом они следуют неписаному закону этих мест: ни слова без любви! Их повествование наполнено такой нежной преданностью Плёсу, как будто само это пространство стало для них родственной душой. Городок предстаёт перед взглядом гостя как живой человек, над которым можно подшутить, но при этом его необходимо беречь, заботиться о нём, ни в коем случае не обижать и помогать развиваться. Экскурсоводы могут рассказывать о событиях, о картинах или о реке, о живших здесь людях – в частности, о Левитане, Кувшинниковой и их друзьях, – но за каждым словом будет стоять образ городка, который объединил все события в единую сказку, в уникальную историю, которую так интересно исследовать вместе с любящими её людьми.
После того визита в дом-музей Левитана я стала заранее заказывать экскурсии в музеи и стараться попасть на разных экскурсоводов: так знатоки классики ходят слушать одни и те же композиции в исполнении всевозможных оркестров. Я несколько раз прослушала историю жизни Левитана – и всё время открывала для себя новые подробности. Я побывала на разных выставках в Левитановском культурном центре, изучила Музей пейзажа от и до, несколько раз обошла экспозицию Музея фарфора, лаков и живописи. Все эти места стали для меня эталоном любви человека к пространству, где он живёт.
Размышляя о том, как люди склонны создавать вокруг себя красоту и наполнять мир живописными деталями, я дошла до Нижнего пляжа. Мне хотелось поделиться ощущением счастья от познания человеческой природы хоть с кем-нибудь… но вокруг были только река, трава в песке и наступающий на город лес, к которому я мысленно и обратилась.
Дорогой лес, тебе никогда не удастся отвоевать обратно этот городок: его жители так любят каждый домик, каждый резной наличник, каждую картину и каждое, будь оно неладно, кресло с верёвочкой, что будут сражаться с тобой до последнего. Природа творит свою красоту, а мы – дети природы – противопоставляем ей красоту своих дел, своё творчество. В этом противостоянии есть несказанная сила, наполняющая мир энергией созидания.
Поговорив с лесом и почувствовав, что в этом монологе я, как и в своих поступках, бесконечно права, я скинула одежду и прямо в нижнем белье нырнула в реку. К счастью, на пляже не было ни единой души и моё безрассудство осталось незамеченным. Впрочем, радовалась я этому от силы минут пять: когда течение реки подхватило меня и начало увлекать от берега, я всей душой взмолилась, чтобы на берегу оказался хотя бы один человек и чтобы мне удалось до него докричаться.
Психика человека устроена бесконечно странно: пока не столкнёшься с её причудами, в это трудно поверить, но… Ощущая, как река медленно, но неуклонно влечёт меня вдаль от берега, я с удивлением вспомнила свой сон в минувшую ночь: у меня нашлись на это время и силы посреди нарастающей паники. Я отчётливо вспомнила, как во сне проваливалась в потерявший плотность воздух. Точно так же я теряла ощущение плотности воды, прежде всегда поддерживавшей меня на плаву, – сейчас она словно исчезала, превращаясь в ничто, и меня тянуло вниз.
Уходя всё глубже и глубже, но успевая из последних сил вынырнуть и глотнуть воздуха, чтобы вновь погрузиться в пучину, я со всей ясностью понимала, что мир предупреждал меня об опасности. Вопреки всему мне на секунду стало смешно посреди панического барахтанья: «Это же надо так глупо умереть!»
В голове пронеслись планы, которые я строила по поводу работы, Ирки и Ивана. Нагородить такой огород – чтобы в один момент всё закончилось. И гусь ещё этот… Господи боже мой, я переживала по поводу гуся!
Я бы с удовольствием осталась внутри этого ироничного состояния, осуждая себя за глупости, но вода тянула меня всё глубже, и, пытаясь в очередной раз вынырнуть, я поняла, что не могу добраться до воздуха, до кромки воды, отблеска солнца над ней. Я всем телом ощутила, что вода побеждает: теперь она не просто утратила плотность, а включила какую-то неведомую мне тягу: она намеренно влекла меня на дно.
Это осознание будто взорвалось у меня внутри: сейчас вода – мой враг. А когда у тебя есть враг, у тебя есть и опора. Тебе есть с кем бороться, и это точка приложения сил. В бизнесе я всегда ненавидела именно неопределённость: ту зыбкость, когда плотность окружающего мира растворяется, и тебе неясно, в каком ты измерении. Но как только появлялся противник – конкуренты, или неграмотный персонал, или бюрократия, – тебе сразу становилось понятно, куда грести. У противника всегда есть определённая схема действий – тактика и стратегия. Уловив, что и как он делает, можно его переиграть.
Я прислушалась к телу: во время предпоследнего рывка наверх я успела набрать немного воздуха. Теперь надо было его экономить. Время остановилось. Я открыла глаза.
Вокруг была несказанная тишина – такая, о которой можно только мечтать. Она была окрашена в сияющий зелёный цвет, и сквозь эту зелень откуда-то издалека пробивались лучи солнца. Я опускалась вниз, и вода начинала отдавать чёрным.
Зачем-то я обернулась – как будто за моей спиной могло быть что-то, кроме той же воды. Краем глаза я уловила нечто белое. Я попыталась сфокусировать взгляд и разглядела в воде белую рубашку: напротив меня стояла – она действительно стояла, а не зависла в воде! – моя плёсская спутница из параллельного мира. Вопреки законам физики её одежда не колыхалась под водой, а волосы, как и на суше, висели вдоль лица, следуя законам земной гравитации. Посреди остановившегося времени я рассматривала этот образ, такой точный и ясный, близкий и родной, как образ городка для каждого его жителя. Она прикоснулась к груди:
– Доверься сердцу, – прошептала она без звука, но я её услышала. – Открыла сердце – теперь доверься.
Я повторила её жест, ощущая, как по груди распространяется тепло. Довериться этому теплу – что может быть проще, когда у тебя нет другого выбора? Я отпустила это обжигающее облако: хочешь моего доверия – пожалуйста! Возможно, это последнее человеческое чувство, которое мне предстоит испытать, – так пусть оно будет красивым. Тепло охватило меня всю, проникло в руки, в живот, заполнило всё вокруг. Я была внутри сияющего шара, полного силы и спокойствия. Застыв внутри этого нового мира, который был одновременно и мной, и водой, и окружающим пространством, я поняла простую и очевидную истину: я попала в омут.
Мощь омута велика: он может поглотить людей, животных, деревья и даже строения, но… Омут не всесилен. Он сужается, и воронка отпускает то, что в неё попало.
«Доверься омуту. Позволь себе опуститься на дно, – проговорила я (или это была моя подводная гостья, или река, или весь мир, который был внутри и снаружи одновременно). – Там, где омут сужается, можно выплыть».
Как я проделала этот трюк и сколько времени у меня это заняло, я не знаю. Дальше всё происходило как во сне – таком сне, который по мере пробуждения исчезает из памяти. Помню, что я отпустила все напряжения, чтобы как можно быстрее опуститься на дно – и в один прекрасный момент держащая меня сила стала растворяться.
Я не помню, как выгребала, и не могу логически объяснить, как мне хватило воздуха на путь наверх. Помню только, как выползла на берег, откашливая воду. Чьи-то руки помогали мне подняться, какие-то мужчины твердили про «скорую», какая-то женщина отбила меня у них, усадила на заботливо расстеленное полотенце и гладила по голове. Наконец я обрела дар речи, а через полчаса даже смогла встать и направиться в сторону дома. Меня хотели проводить, отвезти, кого-то позвать, но я ощущала, что физически в полном порядке. Мне надо было восстановить нечто другое – не телесное равновесие, а некую внутреннюю ось, которая растворилась в реке вместе со всей моей правотой, нравоучительными речами в адрес леса и знанием, что правильно, а что нет.
На обратном пути я заметила Ирку: она сидела на лавочке напротив знаменитой плёсской скульптуры «Дачница» и поедала солёные грузди, вылавливая их пальцами прямо из банки. Я успела внутри себя отметить, насколько естественно и, пожалуй, подлинно моя дочь смотрелась на этой лавочке, как будто она полностью принадлежала этому месту. Не удивлюсь, если туристы начали бы фотографироваться с ней вместо дачницы: живая статуя беременной плёсской женщины, радостно восполняющей недостаток микроэлементов.
– Ни фига себе ты на работу сходила! – Ирка вытаращилась на меня и уронила только что выловленный скользкий груздь.
Только сейчас я обратила внимание, что выгляжу действительно подозрительно: мокрые волосы растрепались, футболка промокла, и под ней просвечивает нижнее белье, лёгкие штаны в песке и пятнах воды, сандалии не застёгнуты.
– Я искупалась, – лаконично ответила я.
– А с лицом что?
– А… что? – Я ощупала щёки и лоб, ожидая найти какие-то повреждения.
– Лицо выражает ужас перед бесконечностью бытия. Куда ты так заплыла и что там было?
– Мне кажется, – задумчиво произнесла я, – надо позволить событиям происходить, вот и всё. Нельзя быть такой горделивой стервой и вечно считать, что контролируешь события. Они же просто происходят. Мир происходит. И я происхожу в нём.
Ирка нервно моргнула и протянула мне банку грибов:
– Съешь груздь. Вернее, позволь груздю войти в твой мир. Об остальном потом поговорим.
В тот день я много разговаривала о случившемся – вернее, не о самой попытке утонуть, а о том, что открылось мне по пути на тот свет. Я не хотела пугать Ирку, поэтому рассказала ей обо всём вкратце и без драматических подробностей. А самый интересный разговор случился c Татьяной. Я пришла к ней, чтобы составить список обязанностей каждой из её подчинённых, но столкнулась с таким нечеловеческим сопротивлением, что всерьёз усомнилась в своей компетенции.
Татьяна – одна из самых дружелюбных женщин в городе – в ответ на мои вопросы замолкала или просто бросала: «Не знаю».
– Кто отвечает за корма?
– Кто дежурит, тот и отвечает.
Если бы я её не знала, то могла бы расценить такие ответы как неуважение.
– Погоди, а кто принимает продукцию, сортирует, следит за сохранностью?
– Так я… А кто?
– Ты доярка. Должен быть тот, кто отвечает именно за склад.
– Я. Или кто дежурит.
Пробить эту стену было невозможно: как хозяйка не пускает посторонних на свою кухню, так и Татьяна искренне не понимала, зачем растолковывать мне, что происходит на ферме. И чем больше я настаивала, тем отчаяннее становилось её сопротивление:
– А что не так-то? Мне надо дегустационный зал красить, я могу идти?
– Ты можешь делать всё, что угодно, я тебе…
И тут я осеклась. «…не начальница», хотела было договорить я, но, если уж на то пошло, именно я и была её теперешней начальницей. На бумаге. По назначению. Но далеко не по сути: жизнь на ферме шла своим чередом – без моего вмешательства.
– Погоди, а почему ты красишь дегустационный зал?
– А кто? – развела руками Татьяна, и это прозвучало настолько искренне, что мне было нечего возразить.
«Так мы каши не сварим», – подумала я и, вспомнив свои сегодняшние речные приключения, решила расслабиться. Перед лицом смерти объективно всё равно, чем заниматься – хоть доить коров, хоть красить стены. Главное, чтоб в удовольствие.
Я встала, как бы разрешая Татьяне удалиться, и тут мне в голову пришла абсолютно нелогичная мысль, от которой внутри загорелась радость:
– А можно мне с тобой?
– В смысле? – нахмурилась Татьяна.
– Я тоже, наверное, могу красить… Если ты покажешь, я бы присоединилась. Не могу больше сидеть в офисе!
Татьяна хихикнула:
– Только, чур, слушаться! Будешь фиговничать – придётся перекрашивать, а времени у нас нет.
Следуя указаниям Татьяны, я сменила тщательно продуманный образ на рабочую униформу: синий жёсткий комбинезон, фирменную футболку и тяжёлые рабочие ботинки. Чтобы придать завершённости новому «луку», я стрельнула у девчонок синюю бандану в белый цветочек и повязала на голову, прикрыв волосы.
В таком виде я энергично опрокинула ведро краски (мы успели спасти половину), освоилась с валиком, и мы начали с азартом покрывать стены будущего дегустационного зала ослепительно-белой краской. В самый разгар работ к нам зашёл Иван: конечно же, он не ожидал увидеть меня среди работниц фермы. Он скользнул суровым взглядом по персоналу, отметил прогресс в работе, оценил потенциальные сроки – я, можно сказать, видела, как проносятся эти мысли в его мозгу, чуть отражаясь во взгляде и суровых складках губ, – а потом остановился. Как в мультфильме, когда нарисованный персонаж бежит к обрыву, минует его край, продолжает бежать дальше… и только в воздухе останавливается и задумывается: так, где это я? Так и Иван не сразу осознал, что именно предстало перед его взором, но как только осознал, тут же повернулся ко мне, чтобы проверить: показалось, что ли?
Мы с девчонками прыснули. Он попытался пошутить в ответ, но в итоге быстро ретировался из нашего хихикающего женского царства. Мы, девчонки, одним взглядом можем вогнать в краску самого строгого начальника.
– Каков гусь, а? – усмехнулась Татьяна. – Проверять нас пришёл.
– О, кстати, я же тебе не рассказала! – вспомнила я. – У меня теперь есть гусь.
– Ну да, этот гусь явно на тебя глаз положил, спору нет.
– У меня настоящий, белый. В огороде живёт.
Татьяна подбоченилась:
– Поздравляю, подруга! Скоро огурцы начнёшь солить. Вот так мы и перевоспитываем городских, а?
Женщины засмеялись, и среди этого весёлого гомона я слышала не только одобрение, но и гордость за себя, за свой образ жизни.
– Так что гусь-то, – игриво толкнула меня локтем Татьяна. – Не унимается? Подкатывает?
– Тут дело даже не в нём…
– Конечно, дело всегда не в них: ты-то чего надумала?
Я остановилась и засомневалась. У меня в голове крутилось немало идей: я не могла ими поделиться, но они явно требовали выхода. Что ж, даже если Татьяна не поймёт, о чём именно я говорю, я смогу хотя бы «подумать об неё», а ей, в свою очередь, будет приятно, что я ей доверилась.
– В общем, есть такой писатель Кэмпбелл. Он изучил сотни историй всех времён и народов – и пришёл к выводу, что многие из них построены по одной схеме.
– Это ты про «Путь героя», что ли? – ошарашила меня Татьяна.
Я попыталась сохранить невозмутимость, но она, конечно, заметила моё недоумение – и, вероятно, даже рассчитывала на него:
– А ты думала, мы тут в деревне книжек не читаем?
– Нет, что ты, я просто… Его мало кто… – Я чувствовала себя каким-то жутким снобом и не знала, как исправить ситуацию.
– Да ладно, шучу! Его и правда от начала до конца не прочитаешь, так сложно написано. Мне сын рассказывал – он на искусствоведа в Москве учится. Расскажи, чего там?
– Я себя такой дурой чувствую…
– Давай чувствовать вместе: мне сын пробовал объяснить, я дай бог треть поняла.
– Там сказано, что развитие героя проходит через кризисы: ты слышишь зов приключений, потом погружаешься на дно, в самую темень, и там находишь истину. Надо эту истину схватить, убежать от всех монстров, которые тебя со дна преследуют, и принести её людям. Короче, раздать по вайфаю.
– И всё? – Татьяна в негодовании бросила валик в ведро с краской. – А мой-то там огород городил: какие-то концепции бытия, тьфу! Всё так просто? Конечно, всё хорошее всегда через задницу происходит. Тоже мне, великая наука!
Я засмеялась, а Татьяна спохватилась и подобрала валик:
– С тобой-то что случилось?
– Я, знаешь, прямо во всех смыслах погрузилась на дно, и открылось мне… Надо доверять тому, что происходит: оно происходит с какой-то целью, в нужное время и именно так, как этому миру надо. Нельзя отказываться или сопротивляться, надо это принимать.
– А вот теперь я запуталась: ты про что – про гуся нашего дорогого? – заинтересовалась Татьяна. – Надо принять его ухаживания?
– Я думаю, что многое я не могу контролировать. Если что-то происходит, надо это принимать. Мы с ним договорились, что никаких отношений, кроме рабочих, не будет.
– Как это договорились?
– Мы… он… – Я вспомнила официальную версию, которую цензурировала для Ирки. – Он меня поцеловал…
– Отличный договор! – перебила меня Татьяна.
– …но мы решили, что это как бы прощание.
– Вы решили. А на самом-то деле что?
– Вот и я о том же: мы можем решить что угодно, а происходить всё равно будет что-то… Что нам неведомо! Говори не говори, а жизнь идёт своим чередом – по тем рельсам, по которым ей и положено.
– Мудро звучит, подруга, мне нравится! Чем думать, решать, психовать, лучше просто жить, это факт.
– Поэтому я не буду сопротивляться тому, что происходит, – заключила я. – Вот моё решение.
– Особенно надо сопротивляться принятию решений, – хохотнула Татьяна. – А если серьёзно, следи за собой. Главное, чтобы тебе было хорошо. Потому что Кэмпбелл говорил про героев, а любого героя придумывает автор. Ты автор себя, и тебе решать, что для твоего героя хорошо.