Мне всегда нравилось кокетничать. В детстве не сразу начинаешь сравнивать себя с окружающими, но уже тогда я ощущала: мальчики меня выделяют. Красивой детской одежды в Советском Союзе было не купить, но стараниями мамы и её подруги-портнихи, которая обшивала нас обеих, я выглядела как нарядная куколка.

По дороге в Плёс я вспомнила о моём первом поклоннике из детского сада. Не знаю почему. Иногда какие-то мимолетные образы, тени, запахи могут вызывать к жизни что-то давным-давно забытое. Вот и теперь мы ехали через поля, за которыми садилось солнце, Плёс вот-вот должен был показаться на горизонте – и вспомнилось: я в детском саду, нас укладывают на тихий час, задёргивают шторы, а в кроватке рядом лежит и смотрит на меня преданными глазами Андрюша.

Он был маленький, крепкий, аккуратный человечек – и, несмотря на возраст, намерения у него были серьёзнейшие. Однажды он решил доказать мне свою любовь, подарив огромные золотые серьги-кольца. Мне ещё даже уши не прокололи, но это был подарок на будущее – наше общее будущее, в котором я буду носить самые дорогие украшения, жить с ним в одном доме (после свадьбы, конечно же) и растить наших детей.

Планы были коварно сорваны нашими родителями. Я попросила маму проколоть мне уши, чтобы надеть обновку. Вместо этого она, проведя небольшое расследование, отдала серьги Андрюшиной маме, которая как раз заметила пропажу и собиралась вызывать милицию…

Наверное, я улыбнулась или даже засмеялась, вспомнив об этом: Николай, глядя на меня в зеркало заднего вида, вежливо уточнил, не нужно ли мне чего-нибудь. Самый деликатный и вежливый водитель, с которым мне приходилось работать. Мы уже проехали с ним тысячи километров по России, но теперь в его глазах появилось какое-то новое выражение – то ли азарта, то ли тревоги.

– Нет, всё хорошо, Коль, – ответила я. – Долго ещё?

– Не уверен. – Он чуть нахмурился. – Кажется, где-то рядом. Связи нет, навигатор не ловит.

Солнце почти село. Дорога, петлявшая через поля, теперь погружалась в лес, где ночь уже вступила в свои права. Кроме всего прочего, давно и неотвратимо наползавшая с востока туча стала моросить мелким дождём, так что путь исчезал из виду.

Лес не кончался, дождь становился сильнее, и через полчаса пути можно было только догадываться, где асфальт, где обочина, а где кювет за нею. Николай сбросил скорость: он всегда чувствовал, когда я начинала волноваться, и знал, как помочь.

– Мы уже должны бы приехать, да? – уточнила я.

– Должны бы.

– Мы что, заблудились?

– Наталья, не волнуйтесь, все под контролем. – Водитель попытался улыбнуться, но выглядело это неубедительно. – Есть дорога – значит, по ней кто-то ездит и она куда-то ведёт.

– Но не факт, что в Плёс, да?

– Не факт… Навигатор барахлит. Но рано или поздно мы куда-нибудь приедем, там и сориентируемся. Мы же тут бывали, я помню, вот и найдём что-нибудь знакомое.

– Да, рано или поздно будет какое-нибудь село, там и спросим… Ещё бы они тут фонари иногда ставили!

Я откинулась на сиденье, устроилась поудобнее и стала смотреть на мелькающие деревья. В Плёсе меня ждала новая работа, и это почему-то успокаивало: когда ты знаешь, что впереди большое дело, это одновременно зажигает и заземляет. Как будто впереди – рельсы, и главное – на них встать, а там все пойдет само собой, какие бы неизведанные земли передо мной ни лежали.

Я поставила на ноги не одну агропромышленную фирму: раньше работала на управляющих позициях, потом перешла на консультирование – самое спокойное и доходное дело. Вот и в Плёсе понадобился консультант. Я пару раз съездила туда, составила план развития компании, порекомендовала новую технологическую базу для их коровников, нашла рынки сбыта – и была уверена: дело сделано. Производство встало на ноги.

Но дальше начались какие-то странные ежедневные звонки. Все, что требовал контракт, я давно сделала, но София, главный бухгалтер агрокомплекса, продолжала звонить то с одной проблемой, то с другой, и требовались ей, кажется, не советы, а моральная поддержка: «Наташенька, помогите, тут опять такое, прям не знаю, что делать».

Особой текучки кадров, характерной для агропромышленных производств, не было, при этом персонал по какой-то загадочной причине не справлялся с обязанностями и постоянно жаловался на условия труда. Возникали бесконечные требования оплаты переработок, но посчитать переработки никто не мог. Не говоря уже о скандалах по поводу невыполнения одних обязанностей и «перевыполнения» других: коровам могли трижды дать одни и те же лекарства, но забыть провести вакцинацию. В результате молоко регулярно портилось, сыроварня работала вполсилы, с кормами была стабильная неразбериха – и дистанционно понять, где крылся корень проблемы, я не могла.

София приводила разрозненные сведения о творящемся хаосе, но я подозревала какой-то внутренний системный сбой. В итоге мне предложили двойную годовую оплату за полгода работы, и я согласилась. Как раз начинался май, все расцветало, провести лето на берегу Волги показалось мне хорошей идеей.

К тому же я подустала от Иркиных беременных заскоков. Гормональный сдвиг так взвинтил её нервы, что она стала регулярно ругаться с мужем: то рвалась развестись, то передумывала. Бывает, но я-то что сделаю? Тоже мне, нашла главного специалиста по их семейной жизни. Мне-то кажется, на третьем месяце беременности поздновато думать о разводе. Но чужое мнение в такой ситуации может навредить самым непредсказуемым образом, и я посчитала, что уехать и правда лучше. Иногда дочерей надо оставлять одних, чтобы они самостоятельно решали свои проблемы. А нам, людям в самом расцвете сил, пора на покой. Вернее, на работу, которую я люблю и знаю. На берега очень чистой, красивой и полноводной реки, где можно плавать на закате…

Мечтая о вечерних заплывах, я, кажется, задремала. Когда проснулась, машина стояла на тёмной улице какой-то заброшенной деревни. Покосившиеся дома, рассыпавшиеся от времени заборы, ни одного освещенного окна.

– Где мы? – вздрогнула я спросонья.

– Кажется, где-то рядом с Приволжском, – неуверенно отозвался Николай.

– А где все?

– Спят… Или умерли…

– Ты так не шути! Это вообще что, село или город? Или… Куда дальше-то?

– Дорога закончилась. Или назад, или… Но назад два часа через лес.

– Я проспала два часа?

– Около того, да. Долго ехали. Не хочется разворачиваться.

– Коля, ну что ты наделал? Куда ты меня привез?! – спросонья мне хотелось обвинить его во всех смертных грехах, заставить всё исправлять хоть чудом – лишь бы не решать проблему самой.

– Спокойствие, только спокойствие. – Водитель застегнул пиджак и поправил галстук.

Шутка немного разрядила обстановку. Крепкий, высокий, массивный Николай был похож на кого угодно, только не на добродушного Карлсона.

– Пойду постучу вон в тот дом, там вроде есть жизнь, – сказал он. – А вы пока сидите тут. И центральный замок закройте. От греха.

– Пойдём вместе, – вздохнула я.

Водитель вопросительно посмотрел на меня.

– Коля, в зеркало загляни. Кто в здравом уме и твёрдой памяти откроет тебе дверь? Выглядишь, как будто сейчас сдуешь этот домик! Столичный суровый серый волк.

Николай усмехнулся:

– Зато при галстуке.

– Так ещё страшнее, – улыбнулась я. – Пошли. Я спрошу, а ты стой в сторонке.

Спросить удалось не скоро. Мы постучались в дом, в котором не было света, но слышалось какое-то движение. Нам никто не открыл, и немудрено. Незнакомая дама в красном плаще, деловом костюме и на каблуках, «серый волк» при галстуке… Не могу винить местных, я бы тоже не связывалась.

Хозяин дома через дорогу вообще спустил на нас огромного волкодава. Забор, к счастью, устоял под собачьим натиском, и мы успели скрыться. Я впервые в жизни бегала по лужам на каблуках – и не могу сказать, что мне понравилось.

Мы прошли ещё несколько домов, стучались в ворота или даже, набравшись смелости, заходили на участок и барабанили в дверь. Никто не открывал. Я вернулась к машине и всем телом ощутила, как силы меня покидают, а их место медленно, но уверенно занимает отчаяние, текущее, словно леденящая жидкость, по мышцам, костям, сухожилиям.

Моросил дождь, время приближалось к полуночи, а мы так и были в каких-то лесах, где ни переночевать, ни остаться. Я упала спиной на гладкий борт машины, запрокинула голову, подставив лицо дождю, и, сама того не ожидая, громко заявила: «Хватит! Перестань! Выпусти нас отсюда! Что мы тебе сделали?! Мы просто едем по своим делам!»

Не знаю, к кому я обращалась. Наверно, просто хотела выгнать из себя страх. Объявить свою волю. Доказать себе: я имею право на существование и на принятие решений.

Когда я опустила голову, Николай показался слегка обескураженным. Вероятно, не мог предположить, что его начальница, менеджер международного уровня, может посреди леса общаться с богами и заклинать пространство на обретение дорог. А чуть правее от водителя стоял с таким же недоумённым лицом старичок в нелепой ушанке, держа на поводке не менее ошарашенную помесь болонки и какого-то мохнатого лесного чудища.

– Здравствуйте, – сказала я (кажется, болонке). – Мы заблудились.

– Да уж вижу, – усмехнулся старичок. – С полчаса любуюсь, как вы тут шарахаетесь. Пока вот штаны нашёл, пока Люсю привязал… А вы так и маетесь! Пойдёмте, покажу просёлок на трассу.

Как выяснилось, дорога в Плёс была в трёх километрах от нас. Мы пропустили поворот на неё и приехали в тупик. Чтобы снова попасть на трассу, надо было или возвращаться, или преодолеть три километра дикого просёлка, где в каждой луже того и гляди утонешь.

Старичок всё это время героически шёл по обочине и показывал нам, где и как обходить опасные места. С одной стороны, приходилось всё время ждать, пока он доковыляет по грязи от ямы до ямы и покажет дорогу (садиться в машину он принципиально отказывался), с другой – вряд ли мы прошли бы без помощи на низком «Мерседесе» через все эти тракторные колеи, в каждой из которых застрял бы и КамАЗ.

На три километра ушло без малого два часа. «Могли бы с тем же успехом вернуться и найти поворот, – подумала я. – Или не найти».

Лес просыпался. Дождь кончился. В воздухе повисло предвкушение утра, когда мы въехали на пригорок, за которым открывалась освещённая трасса. Я даже вскрикнула от радости:

– Коля! Доехали!

Водитель рассмеялся:

– Да-а! Мы спасены!

– Секунду, – сказала я, выскочила из машины и пошла вниз обнять старичка, сказать спасибо – и, если он будет не против, оплатить его работу. В конце концов, он провёл с нами всю ночь, не так-то просто в его возрасте.

Каблуки тонули в грязи, походка у меня была, как у матроса, сошедшего на берег, но мне уже было всё равно. Я проскакала с десяток метров – и только тут поняла, что в рассветном лесу нет ни души. Где же старичок? Может, он нас обогнал? Но и перед машиной никого не было. Наш проводник просто растворился в предрассветных сумерках.

Я несколько раз окликнула его и на всякий случай даже позвала собаку: её кличку, в отличие от имени старичка, я знала. Но никто не отозвался: только несколько птиц взлетели, испугавшись и испугав меня.

– Ну что? Может, его подвезти до соседнего города? – спросил Николай, когда я вернулась.

– Нет, – ответила я. – Он сам.

– Ну тогда погнали! – Водитель врубил на радостях бодрую музыку и вырулил на асфальтированную дорогу.

* * *

Заказчики, как всегда, забронировали мне номер в санатории «Актёр» – уютный, не очень большой, с видом на реку. Санаторий чуть поодаль от центра Плёса, напротив – песчаный пляж. В общем, отличное место, чтобы ужинать и спать: днём я, конечно, собиралась работать.

Мы ввалились в фойе с чемоданами в полчетвёртого утра, промокшие, грязные и уставшие. Я на тот момент мечтала только о горячем душе и хрустящих простынях, на которых сладко усну хотя бы на три-четыре часа. Однако моим мечтам не суждено было сбыться.

Весь санаторий гудел, как растревоженный улей: из ресторана доносились нестройные голоса, поющие какую-то смесь из «Калинки» и Come on baby, light my fire, через фойе фланировали пошатывающиеся джентльмены, а на ресепшен не было ни одной живой души.

Кое-как разбудив дежурных, мы выяснили, что наши номера заняты: мы же опоздали, кто бы стал держать для нас места?

Я хотела было позвонить Софии, но в четыре утра это было бы бесполезно.

– Где нам поспать? – спросила я девушку, которая, судя по её виду, мечтала точно о том же.

– В городе всё занято, сезон начинается, – вздохнула она. – Попробуйте пойти к француженке.

В Плёсе все друг друга знают, для местных «француженка» – точный ориентир, так что после этих слов девушка развернулась и с чистой совестью отправилась в свою каморку – досыпать.

– Дорогая моя, – окликнула я её, – где же нам найти эту француженку?

– Ох, вы в первый раз, да? Извините. – Дежурная застенчиво улыбнулась. – Это на горе, такой большой гостевой дом с верандой. Называется «Частный визит».

– А как француженку-то зовут?

– Точно не знаю… Я не местная, из Приволжска. Она на самом деле никакая не француженка, просто у неё фамилия странная, как будто оттуда. Но вы просто туда идите, постучите, и она, если проснётся, пустит!

– Звучит оптимистично, – кивнула я Николаю.

– Ничего, достучимся, – ответил он.

Я повернулась к выходу, но тут же вернулась:

– Дорогая, последний вопрос. У вас там, в Приволжске, есть такой старичок с пятнистой собакой, вроде наполовину болонка, а наполовину болотное чудище?

Девушка, кажется, проснулась:

– Такой в шапке-ушанке в любую погоду, да?

– Именно!

– Нет, это не наш, – отрезала она.

– А чей?

– Лесной. Не говорите с ним, если встретите.

– А что с ним не так? – удивилась я. – Он нам помог выбраться из леса, показал дорогу.

– Вы с ним говорили? – Дежурная перекрестилась и тут же накрыла одну руку другой, будто пытаясь сделать вид, что ничего не делала.

– Да мы два часа с ним из леса выбирались…

– Повезло вам. Обычно он не выводит, а заводит.

– Сусанин, что ли? – усмехнулся Николай.

– Вы вот, наверно, думаете, что я деревенская дурочка или ещё что. Но у нас тут много всякого в лесах. И не всегда это можно объяснить словами. Не все поймут. И не всем надо знать. В общем, хорошо, что вы приехали. Добро пожаловать в Плёс! – Пытаясь закончить это полубессвязное повествование, она слегка поклонилась, а потом театральным жестом указала на выход.

– Чёрт знает что, – констатировал водитель, открывая передо мной дверь.

– Может, мы и правда встретились с местным лешим, – пожала плечами я. – А похож… Даже не он сам, а его собака. Натуральное болотное лихо.

– Может, она и есть леший? – рассмеялся Николай. – А старичок её марионетка, которая выполняет все её пожелания.

– Вполне возможно! Я уже ничему не удивлюсь.

* * *

Фамилия у хозяйки «Частного визита» оказалась не только «французская», но и волшебная: как только услышишь, тут же забываешь. Я два раза переспросила – так и не запомнила. Зато имя у неё было простое и привычное – Юлия.

Говорила она с лёгким акцентом (понять, с каким именно, мне не удалось), встретила нас радушно, будто в четыре утра было самое время заявиться, чтобы сделать её счастливее. Но когда узнала, что нужны два отдельных номера, с нечеловеческим огорчением сообщила, что у неё остался всего один.

– Поеду в Москву тогда, – сказал Николай.

– Заснёшь по дороге, – возразила я. – Может, тут есть какая-то раскладушка, надувной матрас?

– Там двие спальни, – уточнила «француженка», – пльюс гостиная и кухня. Можно спать всем. Но чужой мужчьина в доме и в твоей будуар – в ванне! Тебе, деточка, будьет нехорьошо.

– Мне будет очень хорошо! – обрадовалась я. – Как-нибудь поделим будуар.

Зайдя во флигель, где находился наш номер, я поняла, что француженка была права: хорошо не будет. Дело было не в Николае, а во флигеле, который больше походил на сарай: картонные стены, сквозь которые слышно всё происходящее на улице, скрипучие полы… И множество вещей, которых не должно быть в гостиничном номере.

Старые разномастные сундуки, табуретки, диваны, кресла, стулья, кажется, только и ждали, пока я зазеваюсь, чтобы подставить мне подножку. Весь этот роскошный хлам был накрыт миллионом вязаных салфеточек, скатерочек, тряпочек и ковриков, а на полу лежали тряпочные коврики-дорожки домашней вязки – видимо, для уюта. По стенам были развешаны всяческие макраме и картинки с видами Волги.

– Кажется, это мой личный ад, – вздохнула я.

– Тебе нехорьошо? – воскликнула подоспевшая «француженка». – Скажи, что ты хочешь, я сделаю хорьошо!

– Спасибо, Юлия, всё отлично! Мы здесь только до завтра, вечером перееду в «Актёр» или ещё куда-то.

– Ох, тебе нехорьошо! Приходи утром на завтрак, я тебе сделаю такой пирожок, тебе станет хорьошо! С маринованный огурьчик!

– Спасибо, но я не…

– Не принимается! Маринованный огурьчик пирожок – звезда этого города!

Как я выяснила чуть позже, спорить с Юлией было в принципе невозможно. Целью её жизни было осчастливить всё, что существовало вокруг неё, и этому натиску никто не в силах был сопротивляться.

Номера в гостевом доме, с моей точки зрения, были ужасающие, цены – выше, чем в городе. Секрет успеха «француженки» заключался в том, что она любого могла очаровать своей непосредственностью и страстью «делать хорьошо». Однажды попав в её владения, люди просто не могли огорчить такую трогательную особу и съехать. Очарование и энтузиазм Юлии сделали её гостевой дом центром притяжения для актёров, музыкантов, художников, модельеров, и за лето я завела здесь множество интереснейших знакомств, но в ту ночь была уверена: я здесь максимум на сутки. Как только хаос этой ночи отступит – я найду себе нормальное место для жизни.

* * *

– Нет, мама, он что-то скрывает, я ему не могу верить, – рыдала в трубку Ирка.

Я лежала в пушистых перинах, подушках и одеялах, как Шамаханская царица, и пыталась прийти в себя после неглубокого трёхчасового сна. Голос дочери тонул в каком-то непонятном, непривычном, ненормальном звуке, который моё сознание пыталось вытеснить из себя всеми силами.

Наконец я поняла: это были птицы! За окном пели, чирикали, посвистывали сотни птиц. Для меня, жительницы большого города, это было так непривычно, мой мозг не мог этого вместить.

Я подошла к окну. За ним раскинулся сияющий свежей майской зеленью сад, в котором буйствовала жизнь: невидимые птицы пели, прославляя наступивший день. Этот концерт вселил в меня ничем необъяснимую радость: наступал потрясающий, наполненный жизнью и светом день – сияло солнце, цвели деревья, трава была покрыта искрящимися каплями, оставшимися после ночного дождя.

Я вспомнила прошлую ночь в лесу – и мне показалось, что это было в предыдущей жизни: пространство за окном было не пугающим, не таинственным, а гостеприимным и наполненным обещанием счастья. «Вдруг мне удалось договориться с местными духами, и они пустили меня в город, открыли его для меня? – подумала я. – Или это уловка? Парадный фасад, за которым всё ещё скрывается тьма, готовая подловить в любой момент?»

– Мама, ты меня слушаешь? – не унималась Ирка. – Он мне больше не муж, хватит! Я хочу к тебе.

– Ирусик, это гормоны. – Кажется, мой голос звучал слишком оптимистично, и я чуть сбавила обороты, добавив сочувственного драматизма: – Ты сейчас уязвима, а он этого не понимает. Но вы поговорите, найдите общий язык. Не руби сплеча, ты всё-таки беременна, тебе надо…

Я бы продолжала поучения ещё несколько минут, но в трубке раздались гудки. Ирка обиделась. И вот так весь последний месяц: или бросит трубку молча, или выругается и бросит. Психолог давала мне разные советы, но Ирке ничего не помогало. Впрочем, помогло мне: я поняла, что дочкины вспышки не надо воспринимать всерьёз. Ирку будет качать на гормональных качелях до родов, потом ещё немного после. В общем, успокаивала я себя, ещё пара-тройка лет, ребёнок пойдёт в сад, и всё нормализуется.

Я не собиралась становиться идеальной бабушкой, которая подтирает попы внукам, бегает за детским питанием и знакома со всеми воспитателями в детском саду. Я вообще не собиралась становиться бабушкой в прямом смысле этого слова: дочь выросла, и мне в мои сорок пять пора было наладить свою личную жизнь. Я это, конечно, откладываю десять лет – с тех пор, как развелась. Но психолог не зря говорит, что рано или поздно я перестану отрицать свою сексуальность, признаю, что мужчины созданы не для того, чтобы меня мучить, и начну ходить на свидания. Но мне всё кажется, что рано. Хотя рано – относительно чего? Или поздно – относительно чего?

Все мои подружки после разводов плотно подсели на разные сайты знакомств или начали искать мужчин на танцах – кизомба, бачата… А меня называют «Снежной королевой». Шутят, конечно, но… Мне иногда действительно кажется, что я себя заморозила: попробует кто расколоть моё сердце – сам поранится об острые грани. С одной стороны, безопасно, а с другой – было бы обидно умереть, никого не согрев и не согревшись.

«Опять ты, Наташа, с утра заладила!» – остановила я себя. Такие мысли, если их не пресечь с утра, могут вогнать в тоску на целый день. Хватит, через час надо быть на работе.

Я встряхнула головой, поправила причёску, чтобы не являться пред очи собственного водителя помятой, и громко, на весь флигель, спросила:

– Николай, не желаете ли в будуар? Или я в душ пока?

* * *

Офис компании был, как говорят местные, на входе в город – недалеко от автостанции, куда прибывали междугородние автобусы. До центра пешком минут двадцать, до горы над центром, где наш гостевой дом, – десять.

Когда жители больших городов думают об офисе, они представляют просторные опенспейсы с застеклёнными переговорными, с отдельными кабинетами для начальников. Забудьте! Плёсский офис агропромышленной компании – это четыре комнаты, по три-четыре стола в каждой.

Здание было старым-старым, поэтому потолки местами нависали практически над головой, пол поскрипывал, а мебель покачивалась на шатающихся половицах рассохшегося старого паркета, спрятанного под дешёвым линолеумом. Но здесь было по-домашнему уютно, а вечером, когда зажигали старинные лампы под абажурами на столах, становилось настолько душевно, что даже не хотелось домой.

Когда я вошла в офис, рабочий день только набирал обороты. Я заглянула в первую от входа комнату и сразу же увидела главного бухгалтера Софию: та сидела за столом рядом с секретаршей и показывала что-то на мониторе. Они обсуждали полученные письма и одновременно допивали свой утренний кофе.

– Шанежки? – вместо приветствия предложила я.

Юлия не приняла мой отказ от завтрака – и выдала мне в большой коробке из-под торта свои мини-пирожки, которые она называла то шанежками, то коврижками.

– О, Наталья, с приездом!

У Софии на лице расцвела улыбка, и, следуя порыву, она устремилась было мне навстречу с распростёртыми объятиями – но, видимо, вспомнив на полпути, что мы не так уж близки, ограничилась неуверенным рукопожатием.

– Шанежки с рыбой или с мясом? – спросила секретарша вместо «здравствуйте».

Я напрягла память: как же её зовут? Ольга, кажется…

– Угощайтесь, Ольга. – Я поставила коробку на стол и открыла её.

– Вы помните моё имя? – Она посмотрела на меня с искренним недоумением, а потом опустила глаза и покраснела, как в мультфильме, снизу вверх – краска разлилась от шеи до корней волос. И я сменила тему:

– Юлия сказала, они с маринованными огурчиками.

– Ох! – хором выдохнули обе женщины.

– Не может быть! – воскликнула София. – Она вам испекла шанежки с огурчиками? Это же раз в сто лет бывает, по большим праздникам. У неё не допросишься.

– Прямо такой уж деликатес? – усмехнулась я.

София держала маленький пирожок двумя пальцами напротив лица, как величайшую драгоценность:

– Да вы попробуйте!

Надо признаться, что до этого момента никому не удавалось удивить меня выпечкой: я не сладкоежка и к выпечке – хоть к солёной, хоть к пирожкам и плюшкам – равнодушна. Но эти шанежки «на зубок» покорили меня раз и навсегда: это была ни с чем не сравнимая музыка для вкусовых рецепторов. Когда-то я пробовала такие пирожки в Москве в «Докторе Живаго», в «Пушкине» тоже их подают – но, поверьте, эти шеф-повара знаменитых ресторанов проигрывают творению плёсской «француженки».

Сейчас, когда я пишу эту историю, Юлия уже уехала из Плёса, но рецепт её пирожков остался. Если вы будете в городке, обязательно спросите местных, где продаются шанежки «на зубок». Маленькие, чуть хрустящие, с рыбой, с мясом, с капустой или с самой фантастической начинкой в мире – маринованными огурчиками.

В мире не так много кулинарных чудес, и это одно из них. Гурманы охотятся за новинками мишленовских ресторанов, но иногда жемчужины поварского искусства можно найти в маленьком городке, в гостевом доме без единой звезды, без призов и регалий. Просто там есть талантливый кулинар.

В общем, благодаря Юлии я за одно утро перезнакомилась со всем офисом и впечатлила коллектив: если ради меня приготовили не что-нибудь, а шанежки с маринованными огурчиками, со мной, очевидно, можно иметь дело.

В то же утро я познакомилась и с Иваном. Он был исполнительным директором и обладал определённой свободой, так что выходил на работу в офис далеко не каждый день. «Иногда его неделями тут не бывает, – объясняла мне Ольга ещё перед моим приездом. – Он с нами на удалёнке, а сам по поставщикам и объектам». Но в тот день он вышел в офис, чтобы застать меня и, видимо, чтобы определиться, как со мной взаимодействовать.

Для него мой приезд, должно быть, выглядел достаточно тревожно. Он занял должность всего полгода назад и только входил в ритм работы, а владельцы комплекса уже требовали повышения эффективности хозяйства и к тому же прислали «ревизора» – меня. По официальной версии, я должна была проконсультировать Ивана в области выстраивания системы работы с персоналом: решить проблему с системным сбоем в должностных инструкциях и выяснить, что там за революция назревает на почве виртуальных переработок.

Но моя негласная задача тоже была вполне очевидна: владельцы компании знали меня давным-давно и рассчитывали с моей помощью понять, хорошо ли Иван справляется с обязанностями исполнительного директора, можно ли на него положиться в полной мере и потянет ли он хозяйство в долгосрочной перспективе. Многочисленные рекомендации и прошлые заслуги – это одно, а реальная работа в полях – совершенно другое.

Он ещё не представился – просто встал в проёме двери, наблюдая за нашим пиршеством, – а я уже почувствовала некоторое электрическое напряжение в его взгляде. Между нами возник невидимый атмосферный фронт: то ли перерастёт в грозу с громом и молниями, то ли прольётся добрым грибным дождём.

* * *

Впрочем, знакомство с Иваном прошло спокойно, в официальных рамках. Следуя протоколу – который, конечно, не был прописан, а только подразумевался, – он повёз меня показывать хозяйство, хотя я уже бывала здесь несколько лет назад и отлично помнила расположение всех коровников, складов, садов и огородов.

Вопреки ожиданиям к моему приезду были готовы не только сотрудники офиса, но и рабочий персонал хозяйства. Когда я спросила, смогу ли я в частном порядке познакомиться с сотрудниками животноводческого комплекса, Иван коротко кивнул и не ответил. «Вот ведь жук!» – подумала я. Человек себе на уме: у него явно есть планы, которые, с его точки зрения, меня совершенно не касаются.

Однако уже через полчаса эта загадка – как именно он допустит меня к персоналу – разрешилась: мы приехали в недостроенную сыроварню, где полным ходом шла отделка. В помещении, которое через месяц-другой обещало стать роскошным дегустационным залом, был оборудован импровизированный лекторий: на стульях, расставленных рядами, сидели сотрудники – в основном девчонки с фермы. Не хватало только проектора для презентации.

– Знакомьтесь, – начал Иван, давая мне собраться с мыслями, – это Наталья, она поможет нам отстроить все процессы, особенно те, которые у нас провисают.

В зале раздались редкие смешки и приглушённый шепоток. Я привыкла к тому, что по всей России персонал достаточно скептически относится к менеджерам из Москвы: конечно, мы тут десятилетиями работаем, а ты сейчас со своим верхним образованием влезешь и всё исправишь так, что потом замаешься переделывать. Но здесь вопреки ожиданиям царила достаточно дружелюбная атмосфера: добродушно подшутить надо мной могли бы, а вот проявить недоверие или агрессию – это едва ли.

– У нас тут провисает, ага! – отозвалась одна из женщин, и подруги ответили ей дружным смехом. – То тут, то там!

Я не могла не улыбнуться:

– Это отлично! Значит, никакой натянутости в отношениях нет.

Кажется, шутку не оценили – женщины зашушукались и умолкли, ожидая от меня приветственной речи. Так как я не готовилась, то решила ограничиться стандартным лекционным вступлением, как на конференциях: немного рассказала о себе, о собственных достижениях и умениях, а затем в нескольких словах обрисовала свои задачи на производстве. Кажется, мне удалось убедить женщин, что трудовые инструкции, которые мне предстояло прописать, должны были не изменить, а просто структурировать их работу. Хотя, конечно, вместе со структуризацией должна была прийти и новая ответственность.

Мою речь встретили дружелюбно, и мне уже казалось, что пришло время расходиться, – но тут всё та же женщина, шутившая про провисания, встала, и зал моментально затих.

– У вас вопрос? – улыбнулась я.

– Мы люди простые, – ответила она и словно в подтверждение этого оглядела своих коллег. – Интриг плести не умеем. Всё это… подстроиться под новое начальство, подмазать, показать себя – это не про нас. Мы работаем как работаем, что тут скажешь? Поэтому, Наталья, просто скажи как на духу: увольнять будете?

То, что она так легко перешла на «ты», меня совсем не покоробило. Наоборот, на сердце почему-то стало теплее. Это было проявлением истинного доверия к человеку, который имеет возможность распоряжаться их судьбой. В маленьком городке, где найти работу не так-то легко, увольнение – одна из серьёзнейших жизненных неурядиц. И то, что сотрудники (а эта женщина говорила со мной явно от лица всех своих коллег) с ходу и без обиняков задали этот вопрос, говорило о здоровом климате в коллективе.

– Как вас зовут? – спросила я.

– Татьяна.

– Татьяна, уверяю вас, я не ставлю целью сокращать сотрудников. Наоборот, если всё пойдёт по плану, будут созданы новые рабочие места. Но конечно, я не исключаю, что недобросовестные сотрудники – и в этом, я думаю, вы со мной согласитесь – могут быть уволены. Если в ходе знакомства с хозяйством я пойму, что человек не справляется со своими обязанностями и не готов учиться работать, с ним, вероятно, придётся попрощаться.

Я намеренно говорила о потенциальных «жертвах» в мужском роде – коллектив был в основном женский, и это позволяло снять эмоциональное напряжение.

– А добросовестным сотрудникам, – резюмировала я, – беспокоиться не о чем.

Мне показалось, что по залу пронёсся вздох облегчения. Женщины поняли, что встреча окончена, и, не дожидаясь прощальных слов, начали расходиться. Татьяна же подошла ко мне и по-мужски пожала руку:

– Спасибо за честность.

– И вам спасибо за вопрос! Я рада, что смогла развеять ваши опасения.

Татьяна кивнула, повернулась, чтобы уйти, но замялась – и, как в своё время Ольга, совершенно неожиданно начала краснеть:

– Я ещё вот что… – глядя в пол, проговорила она. – У нас в городе так принято, поймите правильно… Вы же к нам жить на какое-то время, да?

– Да, – нахмурилась я. – А что?

– Мы сегодня с девчонками устраиваем посиделки у меня. Вы заходите, ладно?

– В смысле?

– Это не потому, что ты… вы начальница… или ещё чего. Просто… вам же тут жить, да? Значит, надо с людьми знакомиться. Друзей завести. Так?

Лицо Татьяны пылало, но в глазах сиял задорный огонёк:

– Не только ж работать, жить-то тоже надо. Вот и приходите, поболтаем, шашлыки, соленья-варенья. По-простому, без всякого там.

Я поняла, что Татьяну пора спасать.

– Конечно, приду. Большое спасибо за приглашение, для меня это честь. И друзья мне, конечно, очень нужны.

* * *

Я попросила Ивана подвезти меня до офиса, хотя рабочий день уже подходил к концу, а из офиса я собиралась сразу идти домой. Мне не хотелось, чтобы он вёз меня прямо до отеля: в маленьких городках все на виду. Сколько я слышала про это, да и сама в юности жила в провинции. Здесь, в Плёсе, где каждый знает каждого, стоит один раз приехать с кем-то домой, и на следующий день все будут об этом судачить. Будто голая стоишь перед всем миром.

– Это большая честь – получить приглашение к Татьяне, – вдруг заговорил Иван, пока мы медленно катили через поля к городу. – Меня вот никто в гости не приглашал, когда я приехал.

– Вы мужчина, – машинально ответила я и только потом сообразила, насколько резко это прозвучало.

– И то правда, – кивнул Иван. – Вам, девочкам, намного проще договориться между собой.

– Девочкам! – усмехнулась я, вспоминая сотрудниц, средний возраст которых приближался к сорока.

Иван стрельнул в мою сторону глазами, и я впервые увидела, как он улыбается:

– А как ещё вас назвать? Вот вы сегодня пойдёте в гости – сами увидите: девочки и есть. Счастливые, нарядные, как будто только что с выпускного. Хохочут без всякого повода. Нам, мужчинам, к такой атмосфере нелегко адаптироваться.

– Вы собираетесь в пиджаках и галстуках за большими столами?

– Ну не настолько… Мы с коллегами иногда и в баню ходим. – Он чуть замялся, поняв, что беседа зашла не в самое комфортное для него русло, и быстро сменил тему: – Вы взяли с собой вечерние наряды?

– Не то чтобы вечерние… То есть вечернего платья у меня нет. Но что-нибудь найду.

– Имейте в виду, – Иван повернулся ко мне, и я поняла, что он, кажется, не шутит, – одеваться надо нарядно. Татьяна назвала это посиделками, но для неё это очень важное мероприятие: они постараются произвести на вас впечатление. Отнеситесь к этому серьёзно.

– Прямо вечернее платье?

– По возможности. – Иван остановился у офиса. – Желаю успешного знакомства с персоналом. Завтра, думаю, надо будет запланировать, какие процессы вы сможете начать без меня, а в чём понадобится моя помощь.

– Звучит как план, – улыбнулась я и открыла дверь, чтобы выйти. – Большое спасибо за поездку. И за гостеприимство в целом – тоже.

* * *

Двигаясь в сторону дома, я размышляла, какое платье из моего гардероба могло бы сойти за вечернее. Что ж, кажется, я недостаточно хорошо продумала, что мне может пригодиться в Плёсе. Задумавшись о своём отъезде из Москвы, я вспомнила и про Николая: благополучно ли он добрался до дома? Хотела позвонить ему и узнать, но потом передумала и набрала Иркин номер.

Сколько бы она ни обижалась, а надо её поддержать. А то знаю я её – рыдать будет, но из гордости не позвонит первая. Заодно порадую её, что мне впервые за много лет наконец-то приглянулся некий мужчина, который, кажется, мне тоже симпатизирует. В первый же день в новом городе.

Слушая гудки, я прошла вниз мимо автостанции к Троицкой и Введенской церквям и повернула налево к своему дому. Дочь не отвечала. Злится или просто занята? Поделюсь хорошими новостями – может быть, её и отпустит: вспомнит, что я мама, а не враг номер один.

«Красотуля моя, – начала я надиктовывать голосовое, – как ты там? Всё хорошо? У меня тут такие дела! Только-только с утра познакомилась с коллегой, а он уже вечером за мной заехал и предложил проводить до дома. Флиртую в полный рост, впервые за десять лет! Ну я утрирую, конечно… Плёс вообще красивый, мне уже нравится. Правда, пока не очень понимаю…»

Я подошла к своему флигелю-сараю и, придерживая телефон плечом, открыла дверь.

«…не очень понимаю, как тут всё устроено, но… Птицы поют неописуемо, и утром, и целый день, и, наверное, по ночам тоже, надо послушать. Целую».

Не входя, я нажала «отправить» – и тут где-то в недрах дома тренькнуло. В «будуаре» лилась вода, слышались шаги, кто-то спотыкался о мебель.

– Николай? – недоумённо позвала я. Он же вроде ещё утром собирался уехать!

– Какой ещё Николай? Приехать не успела, уже Николая завела? – раздался Иркин голос.

Дочь снова обо что-то споткнулась, выругалась – и появилась передо мной с мокрой головой, завёрнутая в полотенце.

– Милочки, вам хорошьо? – раздался с порога голос Юлии, которая, кажется, всегда была в курсе всего происходящего и с точностью до секунды знала, когда возникнуть из воздуха и включиться в беседу. – К тебе такая красавица гостья прийехала, я её пустила жить, да?

* * *

«Вот вырастет ребёнок, отдохну», – говорила я себе, когда Ирке было два года: она везде лазила, пыталась опрокинуть на себя всё, что плохо стояло, и съесть всё, что находила, от пыли до червяков во дворе.

Потом она стала подростком, и начались бессонные ночи. «Ничего, сейчас пройдёт переходный возраст – отдохну», – успокаивала я себя, ожидая Ирку с очередной тусовки.

Дочь у меня прекрасная, я её обожаю, но как она жива-то до сих пор с такой, прости господи, тонкой душевной организацией? Неужели нельзя как-то взять себя в руки, собраться, перестать переживать по поводу и без повода, тащить в дом каждую подзаборную скотину, которую «выкинули злые люди – надо спасать»? Сколько подобранных Иркой собак мне пришлось раздать в этой жизни, сколько котиков пристроить! Казалось бы, теперь-то хоть замуж вышла, можно отдохнуть – теперь у неё есть муж! Но нет, вероятно, не судьба. Пора бы уже повзрослеть и начать заботиться о себе самостоятельно.

Страшнее всего было то, что в этот раз Ирка не наткнулась на больную кошку и не ударилась в переживания о судьбах мира. Случилась, похоже, самая настоящая беда.

– Я не лажу к нему в телефон, я нормальная! Это ты меня считаешь инфантильным недоразумением, но, поверь, у меня есть принципы! Он на тумбочке оставил, когда ушёл в душ, я выключить хотела, чтоб не звонил каждые пять секунд. А там… всё как в плохом кино: сердечки, поцелуйчики, «не могу дождаться нашей следующей встречи, зайчик». Зайчик, сука! Как можно выбрать бабу, которая тебя зайчиком называет?!

Странно, но Ирка уже не плакала. Когда она звонила, она была тревожная, растерянная, вечно рыдала. А сейчас – упруго шагала по комнате, как будто доказательство, что муж ей изменяет, наконец-то помогло ей обрести почву под ногами. Мучительных сомнений больше не было, и Ирка превратилась из измученной гормонами женщины в азартного подростка. Это завораживало и даже отчасти пугало.

– И что ты собираешься делать? – неуверенно спросила я.

– Понятия не имею. В смысле, пока у тебя тут поживу. – Она достала из холодильника яблоко, протёрла рукавом ночной рубашки, в которую уже успела переодеться, и звонко откусила кусок.

Я, как тысячу раз за последние двадцать лет, напомнила:

– Помой, грязное.

– Маман, ты реально думаешь, что грязное яблоко может добавить мне проблем?

– Нет, но… Погоди, пока ты поживёшь здесь, а потом? Вы вообще с ним говорили?

– Не-а. – Ирка плюхнулась на диван и закинула ноги на стоящий посреди комнаты сундук. – Я его везде заблокировала, во всех мессенджерах. Вуаля! Хотел свободы – свободен!

– Погоди, но вы же муж и жена. Это тебе не навязчивого поклонника в ватсапе заблокировать.

– А как он меня найдёт? Он не знает, что ты уехала в Плёс. Пусть делает что хочет, а меня нет! Я невидимка.

– Прятками семейные проблемы не решаются.

– А как решаются? Я ещё не знаю! О, от тебя сообщение пришло. – Дочь взяла в руки телефон и нажала на кнопку. – Послушаем!

– Не слушай, там глупости…

Ирка прижала телефон к уху и посмотрела на меня с хитрым прищуром:

– Маман, реально? У тебя новый ухажёр? Поздравляю!

– Ира, я серьёзно говорю – не надо тебе тут прятаться! Ты должна с ним поговорить и решить, что делать дальше.

– Мам. – Она наклонилась вперёд, и мне показалось, что я смотрю в зеркало: то ли свет так упал на дочкино лицо, то ли что-то в нём на секунду дрогнуло, я увидела в её лице знакомое с самого развода моё выражение усталости, боли и обиды на мужчин.

Передо мной была взрослая Ирка, и её взрослость залегла тёмными кругами под глазами. Она выстрелила в меня глубоким уставшим взглядом, на дне которого хранилось что-то очень тонкое и больное.

– Маман, просто дай мне отдохнуть. Потом разберусь…

У меня из глаз брызнули слёзы. Никогда в жизни не думала, что могу разрыдаться вот так, непредсказуемо и отчаянно, как будто внутри что-то взорвалось.

Я хотела обнять дочь, но она уже встала и пошла в свою комнату:

– Спокойной ночи, маман! Завтра не буди, я буду спать.

* * *

Ирка не раз повторяла, что наша семья проклята, – в шутку, не придавая глубокого значения этому слову. «Ты развелась, твоя мама развелась, её мама развелась – это неспроста», – утверждала она. Я, естественно, не верила ни в какие проклятия, но сейчас с ужасающей ясностью поняла: моя дочь строит свою семейную жизнь по тому же образу и подобию. Все мои родственницы по материнской линии оставались одни с ребёнком на руках. Я стала для Ирки таким же образцом, как моя мать для меня, и сейчас, похоже, дочь готовилась к тому же внутреннему рывку, который я совершила после развода: к отказу от тёплой семейной поддержки, к выходу в открытый космос тотальной самостоятельности, к ощущению «теперь я сама».

У моей мамы это случилось в десять лет. Бабушка моя сначала развелась с дедом, а потом погибла. Мама осталась сиротой и попала в интернат. Это было так трудно пережить, что она вытеснила из памяти всё детство: до восемнадцати лет, когда начала одновременно учиться, работать и устраивать личную жизнь, она практически ничего не помнит.

Это «я сама» и не позволило ей сохранить брак: она была такой сильной, уверенной и стойкой, что подавляла мужа. К счастью, природная женская гибкость помогала ей проходить любые испытания.

Сейчас я тоже ощущаю в себе эту гибкость – как у берёзы. Когда на неё ложится тяжёлая снежная шапка, ветви сгибаются до земли, но не ломаются. А потом налетит ветерок, сдует с ветвей снег, и они снова распрямляются. Вот и у нас с мамой так. Наши убеждения и принципы – это ствол, который устоит под любой снежной бурей. А ветви могут сгибаться, пережидать боль, страх, превратности судьбы – и распрямляться, как только тяжёлые времена проходят.

Моя кокетливость и игривость – тоже от мамы. Сколько бы испытаний ни выпадало ей на пути, она никогда не предавала свою женскую составляющую. Выйти на улицу без макияжа? Не дождётесь! Тем более что она была косметологом-визажистом – отличным профессионалом в своём деле. Кожа всегда идеальная, на каждый праздник – новое платье, хоть на Новый год, хоть на 8 Марта или 7 ноября.

В городке, где я выросла, были «королевы» – жёны директоров заводов, чиновников и прочих шишек. А была мама – сама себе королева, которая ни от кого не зависела: всегда стильная, элегантная, лёгкая как пёрышко, сколько бы заботы о нас с сестрой ни пришлось нести на плечах.

Её страсть к красивой одежде и макияжу в детстве вызывала у меня восхищение. Привычка прихорашиваться осталась у меня на всю жизнь: как и мама, я не могу появиться в одном и том же платье на двух праздниках. И кажется, к сорока пяти годам я наконец-то научилась так же хорошо краситься. Могу нарисовать на лице что угодно – и выглядеть будет естественно.

А вот Ирка… Программа «я сама», которую я всей душой желала ей избежать, начинала, кажется, запускаться только сейчас, а с женственностью у неё всегда было так себе. Я с энтузиазмом учила её, десятилетнюю очаровашку, одеваться, потом пыталась научить краситься, чтобы не ходила с каляками-маляками на лице. Она героически терпела все эти уроки, а потом умывалась, впрыгивала в драные джинсы и убегала во двор – драться, носиться и орать о чём-то своём, детском.

Когда она в таком же драном виде собралась на школьную вечеринку, у меня внутри что-то оборвалось. Ну как так можно?! Вероятно, я тогда переборщила: у нас случился первый грандиозный скандал, который положил начало «пикирующему общению».

Но для меня тогда это было слишком: мы же девочки, мы должны. Хотя сейчас, поработав с психологом, я понимаю, что объективно не должны, никому и ничего. Головой понимаю. Но всё равно каждый раз вздрагиваю, когда Ирка выходит на улицу в «комфортных» трениках с пузырями на коленках.

Когда Санёк пригласил её на свидание в кино, встретив её в тех самых трениках на какой-то вечеринке, а она пошла туда в них же и в огромном мохнатом «дедушкином» свитере, я была уверена, что эти отношения обречены: нормальный мужчина такого свидания не переживёт. Но потом они начали ездить за город (оба в «дедушкиных» свитерах), ходить по каким-то своим клубам и галереям, где все такие же. А потом поженились. И я успокоилась.

Мало того, подход Санька, который вообще не смотрел на одежду и прочую самопрезентацию, а смотрел влюблённым взглядом куда-то глубоко внутрь Ирки, любуясь её истинной красотой, убедил меня в том, что дочь идёт своим, несвойственным нашей семье путём, что нет никакого проклятия.

Как я ошибалась!

Эти её глаза… Мои глаза, которыми я смотрела на себя в зеркало, проходя через развод. Это зарождающееся, крепнущее «я сама», «я больше никого не попрошу о помощи, не дождётесь». Это металлическое чувство в груди, когда понимаешь, что больше никому не нужна – ну и не надо. Я вам покажу!

Иркино лицо, её слова… Я вспомнила и обрывки скандалов с мужем, и самое страшное – суды, на которых он был готов драться за каждую мелочь. Какие там квартира и машина – он показывал судье чеки на мою одежду и настаивал, что я должна её вернуть. Неужели дочке тоже это предстоит? Ураган мыслей проносился у меня в голове, и я не могла сдержать слёз.

* * *

«Кажется, Наташа, тебе сегодня не заснуть», – констатировала я, час проворочавшись в кровати, и рывком встала. Если сейчас не привести себя в порядок и не поспать хотя бы часов пять, завтра я точно не смогу работать. Трагедии трагедиями, а работа ждать не будет: мне не за это платят.

Я натянула джинсы, накинула лёгкое пальто и чёрную, в розах, шаль. Вышла на улицу проветрить голову. Прогулки на свежем воздухе всегда меня успокаивали. А если пройтись в темпе и как следует устать – точно засну как миленькая.

Плёс тонул в тишине – в большом городе такая даже не приснится. Нежно шелестели недавно распустившиеся листья, где-то вдалеке пел соловей. Настоящая музыка.

Я пошла на пение вдоль плохо освещённых дорожек, иногда практически на ощупь, ориентируясь на приближающуюся трель. Музыка, создаваемая невидимой птичкой, то приближалась, то удалялась. Кажется, соловей ощутил, что я хочу его найти, и перелетал с дерева на дерево, играя в прятки.

Где-то на горизонте вспыхнула молния, а через несколько секунд вдалеке прокатился гром. «Гроза будет», – подумала я, продолжая преследование. Воздух был таким плотным, таким наполненным ароматами леса и воды, что его можно было черпать ложкой.

За очередным поворотом дорога сузилась и пошла вверх. Я достала телефон и сверилась с картой: это был подъём на гору Левитана, с которой, как обещал наспех прочитанный путеводитель по Плёсу, открывался лучший вид на реку.

Я сомневалась, что ночью с этой вершины можно что-то увидеть, но решила подняться. Прошла минут пять по тропинке, ведущей наверх, – и тут-то над головой полыхнуло и загремело. «Вот это скорость», – только и подумала я. Мне казалось, что гроза ещё в нескольких километрах отсюда.

Я постояла несколько минут в сомнениях, идти ли дальше: промокну за минуту в летнем пальто. Но тут впереди снова запел соловей. «Это знак!» – подумала я. Поднимусь, проверю, что там за вид, – и сразу домой.

Когда я дошла до Воскресенской церкви, мне на нос упала первая капля дождя. Внизу сияли купола Святой Варвары, за ними блестела Волга. Немногочисленные фонари выхватывали из темноты маленькие, словно игрушечные, домики, которые днём казались пряничными, а ночью слегка заброшенными. Ну вот и насладилась видом… Пора домой.

Соловей затих. Воздух, кажется, остановился, посреди плотной тишины снова громыхнуло, на этот раз – прямо над головой. «Это знак!» – кажется, произнесла про себя природа – и как по сигналу разразилась дождём, как будто кто-то нажал кнопку, и с неба хлынул поток, под которым за три секунды исчезло всё: и вид на реку, и сияющие купола, и даже Воскресенская церковь в пяти шагах от меня. Ни до, ни после этого я не видела такого ливня, такой стены воды, под которой трудно дышать.

Я оглянулась в поисках укрытия: может, спрятаться под навесом церкви? Я сделала несколько шагов в одну сторону, в другую… Церкви не было.

Я ощутила, как земля уходит у меня из-под ног. Никогда не терялась ни в городе, ни в лесу, а здесь, на открытой всем ветрам вершине горы, ощутила полную беспомощность. Ливень сгустил темноту, и даже фонари города исчезли за этой пеленой. Я стояла, ослепшая от воды, в тёмном, чужом, незнакомом пространстве. Шагну – поскользнусь на склоне, и кто меня с утра найдёт?

На меня навалился первобытный ужас, настолько внезапный, что неожиданно для себя я закричала, вздрогнув от звука собственного голоса. Этот крик отразился от текущей с небес воды и, кажется, застыл вокруг меня. А дальше… дальше произошло то, чем я горжусь до сих пор. Я улыбнулась.

В тот момент я будто отделилась от тела и посмотрела на себя со стороны: женщина, которая мечется на вершине горы, испугавшись грозы и темноты, как маленькая девочка. И ещё успевает в перерывах между приступами ужаса подумать о том, как бы спасти любимое пальто, которое уже промокло насквозь. Это рассмешило меня ещё больше: я запрокинула голову к небу и громко засмеялась.

В ответ на мой смех в небе полыхнула молния, загремело, и этот голос неба, казалось, смеялся над испорченным пальто, потерянными тропинками, забытыми мечтами, обидами и страхами вместе со мной. Какая глупость – держаться за все эти мелочи, когда вокруг такая величественная, мощная, страшная в своём великолепии гроза!

Чтобы слиться с её величием, я скинула шаль и пальто, распахнула руки навстречу потокам воды – и закружилась на месте. Ноги скользили в раскисшей грязи, но это меня раззадорило ещё больше. Танцуй, будто никто не видит!

Видело меня сейчас только небо.

Я стянула свитер, сбросила туфли. Неуклюже скача на одной ноге, сняла носки – хотела ощутить холодную, мокрую, живую землю босыми ногами. Вместе с одеждой я сбрасывала с себя все страхи этой ночи. Сначала – страх грозы, тьмы и незнакомого пространства. Вот оно, живое и родное вокруг, обжигает холодной водой, которая пробуждает тело. Потом – страхи за Ирку: всё с ней отлично, жизнь идёт, бурная и настоящая, полная громов и молний! Отрывая пуговицы от блузки, которая не хотела сниматься, я с кровью отрывала от себя страх быть обиженной мужчинами – страх, который преследовал меня последние десять лет. Бросила его в лужу, наступила на него и, поскользнувшись на нём, упала в грязь. Хохотала в голос, вставала и падала, кружилась и кричала…

В этом сумасшедшем хороводе я видела себя как будто со стороны – голую, свободную, безумную, с разметавшимися по плечам мокрыми волосами. Это был восторг, в котором меня поддерживал грохотом и вспышками весь мир. И в какой-то момент этот мир обрёл лица. Вспоминая тот день потом, я не могла понять: почему я тогда не испугалась, как смогла счесть всё это естественным?

Я отчётливо видела, как рядом кружатся женщины – такие же, как я, с мокрыми волосами, с запрокинутыми к небу лицами, обтянутые промокшими расшитыми рубашками, через которые видны обнажённые тела. На головах и шеях – рассыпающиеся под струями воды венки из веток и полевых цветов, в цветы вплетены серые перья – они разлетаются при каждом движении и под каплями дождя опускаются в лужи. Я видела эти венки так же отчётливо, как оскаленные в улыбках зубы, сверкающие безумием свободы глаза. Видела движения этих женщин – и повторяла их, становилась частью дикой пляски.

Видение захватило меня, и уже было не разобрать, я создаю этот вихрь или он тащит меня за собой, заставляя изгибаться, размахивать руками и нелепо скакать по лужам. Я бежала, бежала, бежала за видениями по кругу, боясь отстать от танца, в который меня затягивало, – и наконец в изнеможении рухнула на землю. Пытаясь отдышаться, я поняла, что дождь слабеет. Через несколько минут с неба уже не лило, а чуть капало, на деревьях начинали оживать птицы, подал голос тот самый соловей, который вероломно заманил меня на гору.

Я огляделась. Где-то вдалеке начал робко заявлять о себе грядущий восход. Сколько я здесь бесилась, сколько сейчас времени? Я рефлекторно потянулась к карману, чтобы найти телефон – и поняла, что сижу в луже в одном белье.

Вокруг была всё та же гора Левитана. Церковь стояла на месте, в нескольких шагах от меня. А под козырьком церковной двери стоял Иван и молча на меня смотрел. Я не поверила. Перестала дышать. Зажмурилась и потрясла головой, чтобы избавиться от наваждения.

Когда открыла глаза, он уже вышел из-под навеса и приблизился ко мне:

– Добрый… вечер. Или утро. Даже не знаю. Наверное, скорее утро.

Я попыталась встать, но нога соскользнула, и я ещё глубже сползла в лужу:

– Д-доброе…

Иван возвышался надо мной, закрывая чёрное звёздное небо, показавшееся из-за туч.

– Как дела? – поинтересовался он, чуть запнувшись. – Гуляете, да? Я вот вышел освежиться, а тут такое!

* * *

По дороге домой мы, кажется, не говорили. Или Иван что-то говорил – но я полностью отключилась. Помню только, что он помог мне натянуть мокрую грязную одежду, а сверху укутал своей курткой. Всю дорогу он меня заботливо поддерживал, хотя шла я достаточно уверенно. А на прощание сказал что-то про работу, но я тоже не уловила.

Дома не получилось даже принять душ – сил не было, поэтому утром я проснулась в мягких Юлиных перинах, перепачканных глиной. «Мне прошлой ночью было «хорошьо», так и объясню Юле, она поймёт», – усмехнулась я про себя.

В остальном же мне было не смешно. В голове крутилась одна-единственная мысль – о работе: сегодня все в компании узнают, что их новая начальница пришла в центр города ночью, разделась и стала с криками водить хороводы. Надо будет… что? Пока непонятно.

Притвориться, что ничего не было? Сказать Ивану, что ему показалось? Или собрать всех, как вчера, в дегустационном зале и признаться, что со мной такое бывает – каждую пятницу в полнолуние? Такая вот я, знаете ли, затейница! Или сказать, что у меня нервный срыв? Все наверняка думают, что я не на трезвую голову раздевалась посреди города…

«Хватит, Наташа, – привычно одёрнула я себя. – Сейчас зарядишь на полдня! Соберись!»

«А почему, собственно, хватит? Мне же страшно и стыдно, – внезапно раздался внутри второй, незнакомый и пугающе нежный внутренний голос. – Могу я раз в жизни себя пожалеть?»

От этого странного диалога в собственной голове меня отвлекла Ирка:

– Ма-ам, травы хочешь?

Она уже встала и начала чем-то греметь на кухне.

Я быстро натянула чистые пижамные штаны, спрятала перепачканные в глине ступни в пушистые тапки, пригладила волосы и, трижды проверив в зеркале, что выгляжу как нормальный человек, рискнула выйти на кухню:

– Какой ещё травы?!

– Полевой! – Ирка была румяной и довольной, как будто, проспав полсуток, полностью забыла свои неприятности. – А ты что подумала?

– Где ты её взяла?

На столе валялись пучки сухой травы: я узнала ромашку, мяту и, кажется, зверобой.

– Сходила с утра на Торговую площадь, там какая-то бабуля продавала. Я взяла всё! Попробуем?

– А ты уверена, что всё это росло в нормальных местах? Она вообще чистая?

– А у тебя локоть в глине, – обернулась ко мне Ирка. Дымящаяся кружка в руках дополняла её образ – счастливой девушки с рекламной картинки. – Ты что ночью делала? Лунатила по огородам?

Я было замялась, но быстро нашла выход:

– Я в душ! – и вернулась к прежней теме: – А ты это не пей, пожалуйста! Лучше аптечную ромашку купим, если тебе нужны травы. Но я бы сначала посоветовалась с врачом.

Ирка демонстративно отпила из своей кружки. И ещё улыбнулась, как положено в рекламе: притворно приторно.

* * *

По дороге на работу я приняла решение: буду вести себя как обычно. А что мне оставалось? Сама я в такие позорные ситуации ещё не попадала, но много раз видела коллег после корпоративов или пятничных походов по барам. Хоть бы что! Один коллега однажды ночью угнал коня где-то на Бульварном кольце, полночи с ним выпивал и разговаривал, а наутро пришёл на работу – и никто ни слова. В больших городах это нормально, там как будто все совершённые тобой глупости рассеиваются. А здесь… Ладно, посмотрим!

Первая половина дня в офисе прошла нормально: то ли Иван ещё никому не рассказал, то ли офисные сотрудники действовали по московскому принципу. К полудню же я отправилась в коровник – мы договорились, что Татьяна расскажет мне, кто чем занимается на ферме – не по инструкции, а по жизни.

Проблема состояла в том, что работа с животными строилась по принципу необходимости: доярки могли регулярно подменять уборщиц – а потом негодовать, что им за это не доплачивают. Уборщицы могли, когда надо, дать лекарства скотине: «Меня ж попросили, что я, откажу?» – и это порождало недовольство как самих уборщиц, так и ветеринара. Кормить скотину могли те, кто свободен, убирать – тогда, когда пора по каким-то внутренним часам, а не по расписанию.

Иногда я думала: если бы это была семейная ферма – такой уклад был бы идеален. Каждый сотрудник взаимозаменяем, всё течёт каким-то чудесным образом. И как ни странно, всё происходит вовремя! Но производство постепенно росло, а при масштабировании процессы должны быть отлажены идеально.

На подходе к коровникам я снова удивилась чистоте, которую женщины умудряются здесь поддерживать. Производств я видела немало: грязища, какие-то хаотичные свалки на территории, мусор, разбросанные инструменты, запчасти – зачастую всё это было в порядке вещей… А здесь, кажется, чистота и порядок были в крови у всех сотрудников, каждому предмету отводилось своё место. При этом я не могла дознаться, кто отвечает за эту чистоту: она образовалась как-то сама собой.

Таня встретила меня у ворот, и по её лицу я сразу поняла: она знает. Если в прошлый раз она светилась застенчивостью, через которую пробивалась озорная улыбка, то в этот раз её лицо было непроницаемо.

– Здравствуйте, Наталья Викторовна, – официальнейшим тоном произнесла она. – У нас всё готово. Пойдёмте.

Я чуть вздрогнула от такого формального обращения, но… Чего я должна была ожидать? Как ей следовало разговаривать с человеком, который танцует голым посреди главной достопримечательности города?

Дальнейшее общение шло всё в том же официальном ритме: Татьяна показывала мне хозяйство, шаг за шагом объясняя роль каждого сотрудника на каждом новом участке.

– У вас всё так слаженно работает, но в организации процессов нет никакой структуры… – Я попыталась было сформулировать свою задачу. – Мне не хочется всё рушить и говорить – теперь ты делаешь то, а ты это. Но всё же я уверена, есть те, кто тянет на себе всё, а есть те, кто отлынивает. Правда?

– Я на своих стучать не буду, – отрезала Татьяна, глядя куда-то мне за плечо.

– Я и не прошу. Я хочу выровнять нагрузку так, чтобы у каждого была своя точно очерченная зона ответственности. Как вы думаете, это имеет смысл?

– Это не мне решать, – так же дробно чеканила Татьяна. – Я простая доярка, я не знаю…

– Тань, ну хватит, – не сдержалась я. – Ты такая же «просто доярка», как я Кутузов. На тебе тут всё держится. Я знаю, почему ты со мной говоришь как с чужой, перестань!

Две девчонки, подметающие остатки сена в проходе, отвлеклись от своего занятия и с интересом наблюдали за нами.

– Мы с вами на «ты»? – строго спросила Таня.

– Вчера были да! И я знаю, что ты знаешь… Конечно, все знают! Но я… Я не могу объяснить, но у меня беда. И раз в жизни такое с каждым может случиться. Это впервые, правда, впервые! Я трезвая была.

Таня в ответ молча подняла бровь.

Зря я начала этот разговор! Я чувствовала, что меня несёт, но остановиться уже не могла. К горлу подкатывали слёзы, я с ужасом поняла, что губы дрожат – и сопротивляться этому внутреннему ощущению стыда не было сил.

Всхлипывая, я рассказала про Ирку, её беременность и мужа, про всё пережитое в тот вечер – и даже про её лицо, которое стало отражением моего.

Таня продолжала молчать и только хмурилась всё сильнее.

– Да, я как дура танцевала голая посреди города, но я… Это же… Это так больно, Таня, когда твой ребёнок повторяет твою судьбу, проходит через те же страдания! Я как замороженная после развода, никого полюбить не могу – да какое там полюбить, даже подойти поближе… Не доверяю, боюсь! Я хотела всё это выбросить, забыть, снова почувствовать себя человеком! Не знаю, почему именно так – под грозой… Всё вышло как-то само…

Я закрыла лицо руками, но тут почувствовала, что Таня нежно и осторожно обнимает меня, как будто я хрустальная ваза, которую она хочет защитить от жестокого мира.

Это было так неожиданно и искренне, что я разрыдалась в голос. Пытаясь вытереть слёзы рукавом, я увидела, что две женщины, всё это время слушавшие мою историю, тоже приближаются к нам. Я видела их от силы два раза в жизни – а они окружили меня и заключили в объятия, так просто и естественно, как даже Ирка меня не обнимала уже давно. Это было простое и понятное для них движение души, немедленно выразившееся в действии.

Так мы и стояли посреди коровника, под мирными и равнодушными взглядами коров. Объятие длилось, по-моему, целую вечность: я успела почувствовать стыд, удивление и даже страх – а затем какое-то сонное умиротворение.

Меня отпустили именно в тот момент, когда я была к этому готова: как будто все одновременно поняли, что пора.

– Ты прости меня, – сказала Таня.

У неё в глазах тоже блестели слёзы.

– За что? – удивилась я. – Это вы меня простите, я тут истерику устроила…

– Я тебя до слёз довела, дура я! Злилась, что ты в гости не пришла. Думала, ты побрезговала ко мне зайти. Я ж не знала, что у тебя такое. Прости меня!

И она опять бросилась обниматься – на этот раз, чтобы успокоиться самой.

И тут я вспомнила, что должна была вчера идти не на гору, а к Тане в гости. Ирка полностью выбила у меня из головы это обещание.

В тот день в коровнике было много объятий и оправданий: я с ужасом узнала, как Таня наготовила ради меня кучу вкусностей, как торжественно оделась сама и приодела домашних, сколько они ждали: два часа не садились за стол, всё думали – я приду. И оказывается, все сговорились теперь вести себя со мной как с начальницей: холодно и отстранённо. Теперь им за это стыдно. И так по кругу: наготовила, злилась, прости!

Я тоже пыталась извиниться, но девчонки меня перебивали: что ты, не бери в голову! Потом мы пошли к ним в каморку пить чай. Там и случился, можно сказать, полноценный психотерапевтический сеанс: я рассказала им, что произошло на горе Левитана, – и с удивлением обнаружила, что надо мной никто не смеётся. Ни одного лишнего вопроса, намёка, смешка, обвинения. Они выслушали очень серьёзно, а потом Таня сказала:

– Похоже, тебе надо было это пережить, чтобы полегчало. Плёс тебе помог. Он не всем помогает, но тебе повезло.

– В смысле – «Плёс помог»? – не поняла я.

– Это непростое место, ты ещё не заметила? – усмехнулась Таня. – Тут много всякого происходит.

– Ты имеешь в виду мистику всякую?

– Это как посмотреть. – Таня встала, и девчонки последовали её примеру. – Работать надо. Начальство придёт, а мы тут чаи гоняем!

Девчонки рассмеялись, быстро собрали посуду и упорхнули с такой лёгкостью, как будто спешили на танцы, а не убирать навоз.

– Не сомневайся, мы – могила, никому ни слова, – заверила меня Таня. – У нас тут любят болтать по мелочам, но важные тайны мы храним.

– Спасибо. – Я взяла Таню за руку, чтобы она не упорхнула следом за девчонками. – У меня есть ещё один вопрос, более важный.

– Ох, что такое? – всполошилась Таня.

– Можно, я всё-таки в гости приду?

Таня прищурилась, оценив мою шутку:

– С одним условием, – сказала она со всей возможной суровостью. – Дочку возьми с собой. И не ешьте ничего с утра, приготовлю много.

* * *

После посещения коровников и нашего разговора я решила, что закончить рабочий день лучше в офисе: на часах было всего около двух, но сил на общение с коллегами у меня уже не осталось. А ведь стоит войти в офис – и тебя точно кто-нибудь о чём-нибудь спросит.

И я решила из дома заняться тем, что с институтских времён называла «бумажными глупостями»: работой с документами и письмами. Я бы сразу отправилась домой, если бы не оставила ноутбук в офисе, но теперь надо было забежать за компьютером и по возможности незаметно выскользнуть из здания.

Кроме того, на полтретьего у меня был запланирован разговор с психологом – а теперь мне точно было что ему рассказать.

Войдя в офис, я поняла, что выбрала идеальное время для побега: коллеги ушли на обед, в офисе сидела только Ольга, которая деликатно мне улыбнулась и вернулась к своим делам. Но стоило мне порадоваться, собрать ноутбук и направиться к выходу, как на пороге возник Иван. У меня не было никакого шанса сделать вид, что я его не заметила: пустой офис, мы вдвоём в коридоре друг напротив друга…

Не успела я с ним поздороваться, как поняла, что краснею. Как девчонка. Снизу вверх, до корней волос! Вроде бы физиология, но стыд захлестнул меня ещё сильнее, хотя, казалось бы, дальше уже некуда. Я повторила про себя своё обычное заклинание – «Соберись!» – и попробовала улыбнуться. Сейчас поздороваюсь, пойду к выходу, и пусть только попробует меня остановить.

– Ничего, – вместо приветствия сказал Иван. – Никто ничего не знает, и я всё понимаю.

– Да что вы понимаете?! – резко бросила я.

Я так пыталась задавить в себе чувства, что всё тело звенело от напряжения, и оно прорвалось в металлической агрессивной интонации. Коллеги говорили мне, что я этим начальственным тоном могу убить наповал, но Иван, кажется, даже не услышал мой ответ.

– Всякое в жизни случается, – ещё более спокойно повторил он. – Я не буду спрашивать, что произошло, но хочу вас заверить, что вы в безопасности.

Я перевела дух. В его словах сквозило искреннее дружелюбие: оно плавило металл, сковавший мне горло.

– Спасибо, – ответила я. – Для меня это много значит.

– Помощь предлагать не буду, но помните – в этом городе у вас есть друг, на которого можно положиться. На новом месте это важно.

Я кивнула и направилась к выходу. Он деликатно открыл передо мной дверь.

* * *

Этот разговор меня удивил, но чувства облегчения, как ни странно, не принёс. Было полное ощущение, что нам ещё придётся поговорить по душам – обсудить и случившееся, и многое другое. В общении с Иваном, казалось, надо будет проделать какую-то важную и глубокую внутреннюю работу, которая не касается нашего сотрудничества в компании.

Если беседа с женщинами наполнила меня теплом и спокойствием, то Иван, наоборот, чем-то растревожил, хотя на словах всё было более чем мирно.

Я посмотрела на часы: было понятно, что до сеанса с психологом вернуться домой не получится. Не лучше ли пройтись вдоль набережной, найти тихую скамейку и поговорить на улице?

Набережная, как назло, кишела народом. Начинался сезон, и на пристань то и дело приходили теплоходы с туристами. Большинство людей толпилось у самодельных прилавков с копчёной и солёной рыбой. По всей набережной стояли маленькие столики: местные рыбаки продавали свой улов. Запах стоял умопомрачительный!

Я автоматически отметила («пищевик» я или кто?), что рыбу привезли без холодильников: стало быть, она целый день проводит под солнцем. Интересно, что будет с пассажирами теплоходов сегодня ночью… Сама я не рискую покупать продукты с рук. Это, конечно, личный выбор каждого, но для меня санитарные условия – это святое.

Миновав толпу, я ускорила шаг и вскоре добралась до легендарной плёсской кошки – памятника знаменитой Мухе, которая ценой своей жизни спасла котят от злобного пса. Кошка принадлежала местному художнику Виталию Панченко, и он так трогательно рассказывал друзьям о материнском подвиге, что один из них – скульптор Олег Илларионов – изготовил статую, чтобы установить рядом с домом друга. Теперь это местная достопримечательность, у которой фотографируются туристы и вспоминают кошку Муху, а заодно и своих любимых питомцев.

К счастью, сегодня сюда никто из туристов ещё не добрался, и я решила поговорить с психологом, усевшись на деревянных мостках напротив памятника. Стоило мне устроиться на деревянном настиле над водой, как позвонила Антонина.

– Привет, дорогая! – как всегда задорно, начала она. – Как дела, на что жалуемся?

За что я любила Антонину, так это за её организованность и заботу о моём времени. Никакой болтовни, сразу по делу: начинаем сеанс!

– У меня творится странное, – ответила я.

– Как всегда, – усмехнулась Антонина. – Кто у нас нормален, пусть бросит в меня что-нибудь ценное.

– Ты не поверишь, но у меня галлюцинации.

– Вот это уже интересно! Расскажи!

В своё время я выбрала для психологического сопровождения именно Антонину, восхитившись её научным бэкграундом, выгодно отличавшим её от разнообразных коучей и психологов после двухмесячных курсов: два высших образования, психиатрическое и психологическое, да ещё и зарубежные курсы по психологии. В прошлом году она начала писать докторскую, для чего собирала статистику по психиатрическим клиникам. Словом, ей можно было доверить свою крышу, даже если та совсем прохудится.

Но такого от Антонины я не ожидала! После моего рассказа о танцах на горе, где мне привиделись женщины в расшитых рубашках, Антонина, помолчав, предложила:

– Давай я тебе Таро-расклад сделаю.

– Что? – Я подпрыгнула, чуть не проломив хлипкие деревянные мостки. – Таро?! Ты с ума сошла?

– На себя посмотри, – улыбнулась Антонина. – Голой она танцует. Дай-ка посмотрю, что у тебя там в мире делается.

– Ты без пяти минут доктор наук, – взбеленилась я. – Перестань!

Но Антонина уже нырнула куда-то под стол, чем-то загремела в ящиках и вынырнула с увесистой колодой карт.

– Если бы доктора наук знали, в чём смысл этой жизни, то каждый бы им стал и бед не знал. – Психолог вдруг заговорила почти стихами. – А Таро – это ценный инструмент: манифестация подсознательного. Если мы с тобой в одном поле, то твоё подсознательное…

– Ты бредишь!

– Заткнись и думай о женщинах, которых видела. Закрой глаза. Вспоминай.

– Я за это платить не буду!

– Будешь как миленькая, – как всегда профессионально и уверенно, констатировала Антонина. – Давай будь хорошей девочкой, настройся.

Я закрыла глаза.

– Вдох – выдох… – медленно произнесла Антонина. – Что ты видишь?

У меня перед глазами вспыхнуло воспоминание о молнии и громе:

– Вижу дождь, вода вокруг.

– Так… Что за водой? Кто с тобой рядом?

У меня закружилась голова, я перевела дыхание:

– Вижу… Я не знаю, что-то белое, мелькают лица и… Кажется, крылья…

– Всмотрись в эти крылья: где они? Чьи они?

– Они за спиной у женщин… Нет, это не крылья – это как накидка из перьев, как плащ…

– Что они делают?

Голова кружилась сильнее, я упёрлась свободной рукой в мостки:

– Они поднимают руки, и эти накидки вздымаются, как крылья.

Перед моим внутренним взором вспыхнула молния, и небо поменялось с землёй – танцующая женщина отразилась в воде вниз головой. В глазах потемнело, и я испугалась, что упаду.

Я открыла глаза и обнаружила, что наклонилась над водой. Из реки на меня смотрело то самое отражение женщины в белой рубашке и накидке из перьев. Телефон чуть не выскользнул у меня из рук, и я резко перехватила его, откинулась назад, чтобы не свалиться в реку, а когда выпрямилась, отражение уже исчезло.

– Ты меня там уронила? – раздался голос Антонины. – Вижу небо.

– Да, что-то меня укачало. – Я похлопала себя по щекам. – Не выспалась, наверное. Голова закружилась.

– Видела что-то? – хитро прищурилась Антонина.

– А ты откуда знаешь?

– Я ведьма! Хо-хо-хо! На самом деле все женщины немного ведьмы, ты же знаешь.

– Нет, я не знаю. Лично я бизнес-консультант.

– Вот что я думаю, дорогой мой бизнес-консультант: тебе надо исследовать свою родословную. Очень вероятно, что она каким-то образом связана с этим городом.

– Это ты как психиатр говоришь?

– Это я тебе как женщина и чуть-чуть ведьма говорю: сдаётся мне, у тебя там должны быть родственники, и к ним можно обратиться.

– У меня из живых родственников только мама, дочь и эмбрион внука.

– Ищи неживых. Погугли, где жили, чем занимались. Если результатов не будет, считай, сеанс был бесплатным. Но могу поспорить – что-нибудь да вскроется.

– У меня и мама, и бабушка развелись – ты же знаешь про нашу семейную засаду.

– Тут дело не в этом. Надо не закономерности искать, а скорее уж помощи попросить.

– Ох, ты меня с ума сведёшь. Только из уважения к твоим сединам и дипломам.

– За седины спасибо, конечно. Надо корни подкрасить. – Антонина посмотрелась в экран, словно в зеркало. – В общем, дорогуша, до связи! Через неделю жду отчёт!

* * *

На пути обратно я решила пройтись вдоль Шохонки. Там, где она впадает в Волгу, есть живописный мостик – это её парадная часть. Но если пройти выше по течению, начинается настоящий лес: сейчас, в мае, он весь звенел от соловьиных трелей.

Нерасчищенные дорожки, неухоженные заросли, кучи валежника вдоль берегов, казалось, хотели меня остановить, но я решила, что мне нужно немного отдохнуть на природе, и смело преодолевала преграды. Настойчивость была вознаграждена: мне открылась роща старых благородных деревьев, таких торжественных и одновременно близких, что захотелось их обнять. Если этот город видел меня танцующей в ночи, то объятия с деревьями точно переживёт.

Я прислонилась к одному из дубов, запрокинула голову. Надо мной летали птицы, солнце играло в ветвях, а вокруг раздавалось непередаваемо нежное, мелодичное журчание воды.

В заводи набухали бутоны кувшинок. По кромке воды, высоко поднимая тонкие ноги, вышагивала серая цапля. Стоило мне её увидеть, как она повернула ко мне маленькую головку, моргнула – и быстро пошла прочь. Заметила!

– Чудеса у вас тут, лешие с собаками бродят, цапли прогуливаются, – неизвестно кому сказала я.

Я подошла к берегу и увидела перо, которое серая птица обронила в воду. На секунду в памяти мелькнула женщина из видений – та самая, в накидке из серых перьев. Вот из таких, какое я сейчас крутила в руках.

– Что ты мне хочешь этим сказать? – обратилась я к дубу, раскинувшему ветви прямо надо мной. – Это какой-то ребус?

Никто не ответил, и я засмеялась.

Ещё чуть-чуть, и я окончательно превращусь в городскую сумасшедшую, говорящую с демонами.

* * *

Домой я добралась, когда солнце уже клонилось к закату. В апартаментах яростно пахло солёной рыбой – будто не к себе пришла.

– Ирка, привет! – прокричала я в сторону кухни.

Ответа не было.

Я разулась, зашла на кухню и увидела чудовищную картину. Дочь сидела за столом, а перед ней красовалось несколько растерзанных рыб: холодного копчения, горячего, гигантский солёный лещ, какая-то мелочь, которую можно грызть, как семечки… Трапеза выглядела максимально неаккуратно, но Ирку это не волновало: жирными руками она отрывала куски от разных рыбин по очереди и немедленно отправляла в рот. Всё шло в расход без системы, смысла и порядка.

Ирка урчала от удовольствия:

– Маман, это просто что-то несказанное! Пробуй немедленно! Это… Это… Р-р-р!

– Ирочка, ты бы хоть тарелку взяла…

– Ещё слово про гигиену, и я кину в тебя этого леща! – Ирка подбросила, как мячик, засоленную рыбью голову. – Просто попробуй!

Не решаясь сесть за стол, на котором творилась эта гастрономическая оргия, я аккуратно отщипнула кусочек копчёного судака и отошла от стола на безопасное расстояние.

– Они же без холодильника… – начала было я, и тут мимо уха просвистела обещанная голова.

– Это шедевр! Это сказка! Это чистое чудо, которое творится в нашем несовершенном мире. А ты… Всё равно что увидеть фреску Леонардо и негодовать, что цвета, знаете ли, тускловаты! – Дочь метала искры из глаз. – Ешь!

Повинуясь её натиску, я положила кусочек судака в рот… И зажмурилась от удовольствия. Вкус уносил одновременно в деревенское лето у бабушки – и в будущее, когда я сама буду бабушкой, ко мне приедут внуки, и я буду показывать им лучшее из того, что есть в моей деревенской жизни. И вправду чудо!

– Чувствуешь, да? – улыбнулась Ирка.

Я кивнула. Захотелось было спросить, не вредно ли ей сейчас столько солёного, не отекают ли у неё ноги, достаточно ли она пьёт воды… Но вместо этого решила просто взять ещё кусочек. Если чудеса случаются, грех ими не пользоваться.

* * *

Прибравшись после Иркиной рыбной оргии, я уселась с чашкой чая за стол и открыла ноутбук.

– Будешь работать? – удивилась дочка. – Ночь на дворе, ты спать не собираешься?

– Мне надо кое-что найти.

– Что? – Ирка никогда не отличалась деликатностью, но последнее время её настойчивость зашкаливала.

Она уселась на диван напротив и ждала подробного ответа.

– Я хочу выяснить, не жил ли кто-то из наших предков в Плёсе.

– Прапрапрабабушка. В доме Тугуновых. А зачем тебе?

– Откуда знаешь?

– Великий Гугл поведал. Я, в отличие от тебя, интересуюсь нашим родом. Правда, не поняла, как она сюда попала. Десять лет тут прожила, потом куда-то уехала с семьей – и ни слуху ни духу. Но тётка мощная была. Ведьма!

– А почему ты мне не говорила?

– А зачем? – Ирка пожала плечами. – Ты ж в эту всю семейную фигню не веришь.

– Ну так что ты про неё знаешь-то?

Ирка придвинулась к компьютеру и набрала несколько слов в поиске.

– Вот, смотри, дом Тугуновых, старейшее каменное строение в Плёсе. По одной версии, там было что-то типа таможни – офисы, грубо говоря. А по другой, там жили те самые Тугуновы. Но недолго. Переехали, обустроились, нарожали четверых детей по-быстрому, а потом куда-то свалили. А всё почему?

– Почему?

– Наша «прапра» качественно отжигала. Вот тут пишут, что они были высшего сословия, то есть люди серьёзные и достойные. Но при этом к нашей бабуле все малообразованные тётки округи ходили за «ворожбой». Вот некая Кузнецова пишет в дневнике: «Лечила травами, помогала принимать роды и делала то, что барыне не по рангу – прыгала через костёр ночами». Устраивала, понимаешь, тусовки районного масштаба в лесу. В одних рубахах и венках. А это ж восемнадцатый век. Корсеты эти, обмороки по поводу и без. А она – против всех приличий! В итоге слухи, сплетни, заговоры – вот и выжили семью из благопристойного города.

– А ты это искала, чтобы подтвердить свою идею о родовом проклятии?

– Ну типа того, да. Но у бабули Тугуновой все было отлично: муж, четверо детей, хозяйство, корова. Никаких разводов, только колдовство и танцы по ночам.

– Да, странная женщина, – кивнула я.

– А теперь ты рассказывай, – отозвалась Ирка. – Зачем тебе это?

Я долго собиралась с духом, чтобы рассказать про свои приключения, но всё-таки начала:

– Хочу попросить у неё помощи.

Я замолчала, подбирая слова. С чего же начать, чтобы дочь не испугалась?

– Отличный план, – согласилась та. – Род всегда поможет, это факт.

Она встала, нырнула в холодильник за яблоком, обтёрла его о рукав и пошла к себе в комнату.

– Спокойной ночи, маман! Я сегодня спать пораньше, устала.

* * *

Утренняя встреча с Иваном затянулась: я всерьёз сомневалась, что мой прошлый опыт структуризации персонала будет полезен и в этом случае. Женщины, отвечавшие за хозяйство, стояли друг за друга горой и вовсе не собирались отказываться от взаимовыручки. «Если меня попросят, я сделаю», – заявляла каждая. Против такого подхода ни один здравый руководитель протестовать не будет.

С другой стороны, в коллективе зрело недовольство несправедливостью оплаты труда. Одни сотрудницы явно брали на себя больше – и хотели за это достойной оплаты. Но при этом они принципиально не «сдавали» тех, чьи обязательства частенько выполняли.

«У нас в коллективе и матери-одиночки есть… У одних старые родители, у других – подработки, – объясняла мне Татьяна, не указывая ни на кого конкретно. – Мы их время от времени подменяем. Но как я тебе их сдам? Им тогда зарплату надо понижать? А если у меня мама шейку бедра сломает, кто меня тогда выручит?»

«Тогда возьмёшь больничный», – ответила я.

«И буду лапу сосать – за больничный копейки платят», – негодовала Татьяна.

В итоге – замкнутый круг. Требовалось вести хоть какой-то учёт, кто работает больше, кто меньше, чтобы, исходя из этого, формировать должностные инструкции – но я знала только о тех, кто работает больше. Метод исключения тоже не годился: все остальные просто молчали, но стоило подойти к ним с расспросами об их деятельности, выяснялось, что каждая незаменима.

– У вас какая-то круговая порука, – объясняла я Ивану. – Пока она работает, но при масштабировании производства приведёт к разрухе и хаосу.

– Уволить всех и нанять новых? – наконец не выдержал Иван. – Они же как семья, а как масштабировать семью без потери человеческих связей? Я не знаю.

– Нужна гибкая система учёта, а её разработка выйдет дороже, чем общие расходы на зарплату. Справедливее будет попросту раздать эти деньги сотрудникам, чем выстраивать систему контроля над ними.

Я понимала, что более детальное знакомство с деятельностью коллектива рано или поздно поможет нам отыскать выход. Пока ситуация выглядела тупиковой, но мозаика только начинала складываться, поэтому я пришла к единственно возможному выводу: надо собрать побольше сведений. И я сменила тему:

– Кстати, о семье… Как выяснилось, у меня здесь, в доме Тугуновых, жила прапрапрабабушка. Интересно, можно мне как-то попасть в этот дом?

Иван молча пожал плечами:

– Придумаем.

Он встал и посмотрел на бесконечно вибрирующий телефон и направился к выходу.

«Понятно, – подумала я. – Деликатно отказал».

– Я поеду к поставщикам. На связи, – бросил Иван через плечо и вышел из офиса.

* * *

Я засиделась допоздна: когда вынырнула из должностных инструкций, за окном начинало смеркаться. Офис опустел, люди разошлись по домам. Я представила, как все они сидят за столами в окружении семей, и улыбнулась. Кажется, в этом уютном городе я одна такая неприкаянная: дикая женщина из диких мест, где быть одиночкой нормально.

Они считают, что я выбрала карьеру: некоторые девчонки даже говорят, как восхищаются моим решением. Для них это объективно сверхчеловеческий подвиг – отказаться от семьи ради успеха.

Никто же не знает, что я не отказывалась! Так сложилось: характер у меня тот ещё, мужу хотелось лёгкости и приключений, а не ответственности за ребёнка, жены на трёх работах и попыток загнать на работу его самого.

Такой путь ведёт к одиночеству, в котором мне (если только не поможет бабуля Тугунова, ха-ха!) предстоит провести зрелые годы, встретить старость, а там и смерть.

«Да, «соберись!» тут не поможет. Остаётся просто принять свою судьбу», – кажется, даже мой внутренний голос во мне разочаровался. Сходить, что ли, посмотреть на закат, чтобы не так тоскливо было?

– Не хотите прогуляться на закате? – раздался из коридора голос Ивана.

Рубашку он сменил на футболку и элегантную кожаную куртку, в которых выглядел чуть моложе и задиристее.

– К чему вы это? – улыбнулась я, стряхивая накатившую хандру.

– Ключи от дома Тугуновых – достаточный повод для свидания? – Он вынул из кармана связку и потряс ею в воздухе.

– Ещё и свидание?

– Предлагаю решить потом! Ключи мне выдали под расписку, до завтра. Пошли, а то дом заброшенный, электричества нет. Лучше успеть засветло.

* * *

Закатный Плёс – зрелище сверхъестественное. Если вам посчастливится пробыть здесь несколько дней подряд поздней весной или летом, вы поразитесь тому, какие разные здесь закаты.

Каждый вечер природа представляет вашему вниманию новое шоу: то нежные розовые закаты ясных дней, то драматичные красные отблески солнца на кучевых облаках, то сиреневые небеса, отражающиеся алым в Волге.

Впрочем, тогда я ещё не знала, что лучшие закаты в мире ждут меня каждый божий день: мне казалось, что сегодня мне несказанно повезло. Специально для меня природа показала чудо из чудес – жёлтые и кроваво-красные полосы облаков на бирюзовом.

Мы шли через город, болтали о глупостях, я любовалась небом и домами, отражавшими отблески заходящего солнца. Заметив мой интерес к уютным деревянным улочкам, Иван сделал крюк – повёл меня не сразу к набережной, а по улице Горной Слободы, через Спуск Горы Свободы к Никольской.

На Горной Слободе постройки выглядели не так торжественно: потрёпанные жизнью, но всё ещё гордые деревянные дома, выстоявшие несколько веков под дождём и солнцем.

Когда мы свернули на Никольскую, эти суровые и выносливые дома-работяги сменились пряничными домиками – избалованными малышами, о которых заботятся, сдувают пылинки и одевают в лучшее.

Я с удовольствием рассматривала окна и ставни: кружевные занавески перекликались с причудливыми узорами наличников, которые называют визитной карточкой Плёса.

Многие из этих домов пережили не одного хозяина, но каждый новый владелец сохранял дом нарядным – «одевал» в новые наличники, вырезанные по старинным образцам. В тот вечер резьба открылась мне с новой стороны.

– Интересно, что хозяин вкладывал в этот орнамент? Что хотел сказать? – спросила я больше саму себя, чем попутчика.

Иван выдержал паузу – видно было, что ему понравилась эта идея и он хотел ею насладиться:

– Действительно, похоже на письмо, вырезанное в орнаменте. Кажется, каждый дом сообщает о настроении тех, кто живёт в нём.

– В этом доме, например, живут любители порядка, – размышляла я. – Смотрите, какие строгие, чёткие линии: тут не забалуешь!

– А вот у этих очень округлое настроение: окружают себя приятными вещами, много смеются и обнимаются.

Я рассмеялась: в Плёсе и правда было много людей с «округлым» настроением. Странное определение, но как ещё сказать? Есть люди с жёстким характером, есть неуклюже-угловатые… А есть округлые! Например, Таня: вся из мягких линий, что снаружи, что внутри. С ней чувствуешь себя как будто в пространстве без углов, где ничто никогда не ранит.

– А ещё эти наличники напоминают мне девочек в детском садике, – продолжала я. – Собрались на утреннике, платьица у всех нарядные, накрахмаленные воротнички, подъюбнички, ленты – у кого атласные, у кого кружевные.

Иван улыбнулся:

– И сразу видно, у кого родители опрятные люди, а у кого безалаберные. Посмотрите-ка на этого обормота. – Он указал на посеревший от времени дом с небелёными наличниками. – Хулиганом растёт.

Мы спустились вниз и повернули на набережную. Справа остался низкий, деловито-торжественный дом-музей Левитана, а мы пошли налево. «Надо зайти в музей с Иваном, если получится, – подумала я. – Интересно будет обсудить с ним картины».

Мы шли вдоль набережной. Я молча любовалась закатом, всем телом ощущая тишину, растекающуюся над Волгой. Иван, как будто ощущая моё настроение, тоже молчал, и это было не неловкое молчание, а естественное, лёгкое продолжение общения – просто без слов. Мы вместе проживали этот закат, чувствуя друг друга внутри этой тишины.

Слева от нас тянулись более поздние каменные дома – наполненные памятью о прошлых поколениях усадьбы, в которых жили художники и скульпторы позапрошлого века, интеллигенция тех времён, когда дамам целовали руки, женились по договорённости родителей, а чтобы встретиться с избранником, отправлялись на бал.

Заглядевшись на кирпичный дом Новожилова – небольшой, но торжественный, с претензией на роскошь, – я остановилась, представив, как молодёжь кокетничала здесь на балах и болтала о городских событиях. Иван постоял со мной, полюбовался – и вдруг очень естественно, как давней знакомой, поцеловал руку.

В этом жесте не было ни волнения, ни какого-то умысла: он просто сделал то, что сделал бы, будь мы несколько лет женаты. Для меня это было настолько неожиданно, что я вздрогнула – и, сама того не ожидая, отдёрнула руку.

– Простите. – Кажется, он даже покраснел. – Я задумался.

Я вспомнила, как муж целовал мне руку на свадьбе, впервые в жизни, и каким интимным показался мне этот жест – интимнее даже, чем поцелуй в губы. Какое-то глубинное признание нашей связи. Когда он объявил, что нам пора расстаться, потому что он хочет жениться на другой и она уже беременна, он тоже поцеловал руку – жёстко, холодно, как будто поставив на мне печать: «Забыть и выбросить из жизни».

Вероятно, лицо у меня было такое, что Иван не только покраснел, но и всерьёз испугался:

– Серьёзно, простите! Это было неуместно, мне очень жаль.

– Ничего, – сухо ответила я. – Где этот ваш дом?

– Скорее ваш. Уже рядом, ещё минут пять.

* * *

Дом Тугуновых стоял заброшенным много лет, поэтому замок на двери легче было сломать, чем открыть. Солнце готовилось полностью скрыться за горизонтом, темнело, и я, теряя надежду проникнуть внутрь, констатировала:

– Ладно, не поддаётся – значит, не надо. Пойдёмте.

Иван по инерции ещё несколько раз провернул ключ в заржавевшем замке, а потом, вероятно, с досады, ударил плечом в дверь. Петля замка с треском оторвалась.

– Ну вот, мы проникли на охраняемый исторический объект, – торжественно произнёс он, вваливаясь в дом и стряхивая с плеча пыль. – Добро пожаловать.

Деревянные доски пола местами провалились, поэтому передвигаться приходилось на свой страх и риск. Остатков солнечного света хватило, чтобы рассмотреть частички строгой лепнины вдоль потолка и полуотвалившиеся фрагменты штукатурки на мощных кирпичных стенах. Дом, заброшенный много лет, до сих пор казался величавым.

Здоровому и сильному молодому человеку, замученному длинным походом, надо отоспаться, постричься-побриться, приодеться – и снова красавец. Так и дому Тугуновых требовалось немного ухода, внимания, чтобы восстановиться, но почему-то никто до сих пор не взял на себя заботу о нём.

Мы обошли первый этаж. Иван молчал, давая мне осмотреться, – ведь я не сказала ему, что именно ищу. После внезапного поцелуя это молчание становилось всё более и более тягостным. Я понимала, что он ждёт, пока я закончу, – и даже не знала, с чего начать.

В бывшей гостиной на первом этаже не было ни мебели, ни декора, ни каких-либо других следов обитателей. Стены, пол, потолок – что они могут сказать о бывших владельцах? Тем более о женщине, которая жила здесь два с половиной века назад? На что мне опереться в этой пустоте?

– Можно подняться на второй этаж? – спросила я.

– Я пойду вперёд. Не уверен, что там с лестницей всё хорошо.

Естественная забота Ивана подкупала, но я уже сделала для себя все выводы: если я так болезненно реагирую на целование руки, рано даже задумываться о каких-либо отношениях. Надо просто пройти через это «испытание домом» и вырулить обратно, в деловую колею.

Иван сходил наверх, спустился и протянул мне руку:

– Там много мусора, давайте аккуратно.

Он взял меня за руку, как взрослый ребёнка, которому надо перепрыгнуть через лужу: если что, поддержит, вытянет, не даст упасть. От этого хотелось ему довериться, но я всё-таки отняла руку на полпути. Нельзя привыкать.

На втором этаже были комнаты поменьше – наверное, спальни. Иван остался у лестницы, а я прошла в соседнюю комнату. В одиночестве можно было сосредоточиться, подумать, как тут жила моя прапрапрабабушка, проникнуться атмосферой. Я выглянула в окно: отсюда открывался захватывающий вид на Волгу. Противоположный берег уже скрылся во тьме, а сама река отражала догорающий закат.

Я представила, как укладываю детей – и прихожу вечером в свою комнату, где можно, любуясь рекой, почитать книжку. За спиной скрипнула половица, и я обернулась, чтобы рассказать Ивану о своих впечатлениях.

В комнате никого не было.

– Иван? – позвала я.

Никто не ответил.

Я перевела взгляд в противоположный угол – и увидела её. Лицо, скрытое растрёпанным венком из полевых цветов. Белеющая в темноте рубашка. И такая же белая рука, указывающая куда-то мне за спину.

Если бы я оказалась в фильме ужасов, в котором все погибают один за другим, я бы, вероятно, бросилась на неё – и по дороге напоролась на какой-нибудь кол или, не знаю, топор! Но я была в том же мире, в котором привыкла ходить на работу, а не драться с призраками, поэтому закричала и шарахнулась в противоположную сторону – как раз в тот угол, на который она указывала.

Я успела почувствовать, как опора уходит у меня из-под ног, попыталась схватиться за подоконник, стену, хоть за что-нибудь, но это падение было уже не остановить.

На мой крик вбежал Иван – и ринулся ко мне, лежащей на полу в неестественной скрюченной позе.

– Там, она там! – не соображая, что несу, кричала я.

– Погоди, сейчас. – Он обернулся, никого не увидел и достал телефон, чтобы включить фонарик: – Не двигайся.

Похоже, он автоматически перешёл на «ты» – и весь превратился в действие. Луч фонарика выхватил из темноты мои ноги: одна провалилась под деревянный пол, как-то неестественно согнулась в колене – и, когда я это увидела, до мозга наконец дошла острая боль. Неужели сломала?

– Спокойно, сейчас мы тебя освободим, – ответил Иван на мой стон. – Обопрись на меня.

Он аккуратно помог мне развернуться, я встала на колено свободной ноги – и боль в той, что застряла между половицами, ослабла.

– Вот видишь, ничего страшного, – кивнул он. – Давай упрись руками в пол.

Я встала на четвереньки, а он уверенно обхватил мою голень. В ногу сквозь колготки впилось множество заноз, но, выдержав это, я уже через несколько секунд оказалась свободна.

Иван помог мне встать:

– Ну как, идти можешь?

Я неуверенно наступила на горящую от боли ногу, чуть не упала, но он меня удержал:

– Ничего-ничего, потихонечку. Не сможешь идти – донесу.

Я повторила попытку и сделала ещё несколько неуверенных шагов:

– Да, смогу, – сказала я и снова чуть не упала.

Иван подхватил меня и прижал к себе:

– Ничего, отдохни.

На этот раз я не могла сопротивляться поддержке: если на лестнице хватало сил и уверенности отказаться, то теперь – нет. Я обняла его и положила голову ему на грудь. Он погладил меня по волосам:

– Всё хорошо.

Слова, такие простые и понятные и такие бессмысленные, наполнили мою грудь теплом и глубокой, такой же бессмысленной радостью. Я подняла голову, обхватила его за шею и поцеловала. Он чуть отстранился, посмотрел мне в глаза – и ответил поцелуем, но не таким порывистым, как мой, а долгим и нежным.

Повисла пауза. Иван не отпускал меня, а я не могла отстраниться от него, опасаясь наступать на повреждённую ногу.

Наконец он прервал молчание:

– Там, под полом, кстати, что-то есть.

* * *

Мы сидели на скамейке на берегу. Стемнело, близилась полночь, но нам нужно было время, чтобы прийти в себя после приключений в доме Тугуновых.

Я рассматривала старую, рассыпающуюся в руках тетрадь с жёсткой обложкой, которую мы нашли под полом – в тайнике, в который я провалилась благодаря видению. На первой странице, пожелтевшей, едва не рассыпающейся от времени, красовалась торжественная, в виньетках надпись: «Дневник Елизаветы Тугуновой, урождённой Тарасовой».

А дальше, как в любом девичьем дневнике, аккуратные записи стихов перемежались хаотичными почеркушками, смешными рожицами на полях, записанными и яростно зачёркнутыми тайнами.

Иван встал на одно колено перед скамейкой, аккуратно взял меня за лодыжку и чуть повернул стопу:

– Так больно?

– Немного.

Он дотронулся с двух сторон до сустава:

– А так, когда надавливаю?

– Нет.

– Отлично. Значит, скорее всего, не перелом.

– Откуда знаешь?

– Мы с женой много ходили в походы по горам. У неё был привычный подвывих голеностопа, пришлось кое-чему научиться. Если вот так нажать и человек подпрыгивает, – он повторил свою манипуляцию с нажатием, – точно перелом. Если нет, хороший знак. Завтра бы, конечно, всё равно лучше на рентген, но сегодня в больницу можно не ездить.

– Мне кажется, вообще обойдётся, – сказала я, обдумывая его слова о жене. – Уже намного лучше. До дома, наверно, дойду.

– Никаких «дойду»! Когда комары нас окончательно доедят, вызову такси.

Я засмеялась: комары, действительно, активизировались. Но расставаться не хотелось. Да и насчёт жены хотелось уточнить.

– Ты тоже в разводе? – пошла я ва-банк.

– К сожалению, нет.

Внутри нехорошо ёкнуло.

– Овдовел три года назад. С тех пор наделал много глупостей, но, надо признаться, такая боль раз и навсегда не лечится.

– Сочувствую, – вежливо согласилась я. – Извини, что спросила.

– Ничего, лучше сразу расставить точки над «i».

– А что ты имеешь в виду под глупостями?

– Глупости… – Он задумался. – Много всего. Очень страшно жить без любви. Мы, мужчины, отказываемся это признавать, но это жестокое испытание.

– Полагаю, с женщинами так же.

– Вы, девчонки, как-то проще справляетесь. Я замечал: вы ближе к природе, что ли. Умеете просить помощи и опоры напрямую – у этого мира. И он вам отвечает. А нам этого не дано: если теряем, то хоть вовсе не живи.

– Звучит очень депрессивно, – задумчиво ответила я. – Никогда, честно говоря, не думала, что мужчины такие… Как сказать? Как люди!

Я хотела было извиниться за вылетевшую глупость, но Иван улыбнулся:

– Вот именно, нам же культура не позволяет быть, как ты говоришь, людьми. Мужиками быть надо! Держать лицо, чувств не показывать. Поэтому женщины и не видят, что мы – как люди. Иногда и обращаются не как с людьми. Но…

Он посмотрел на часы в телефоне, а потом мне в глаза:

– Вызываю такси!

– Как настоящий мужчина, который действует, а не говорит о чувствах.

– Да! А то подумаешь ещё, что я человек. Зачем мне такое пятно на репутации?

* * *

Я уверена: Ирка видела, как Иван провожал меня до двери, аккуратно поддерживая под локоть. Но виду не подала.

Голеностоп чуть ныл, но уже стало понятно, что завтра я буду ходить практически нормально. Надо было только как-то разделаться с миллионом заноз.

Когда я вошла, дочь ловко передислоцировалась по квартире (её прыжок от окна к столу был не виден, но отчётливо слышен) и взяла в руку стопку с красноватой наливкой, всем своим видом показывая, что готова хорошенько накатить на сон грядущий.

– Это что?! – воскликнула я и по Иркиной ухмылке поняла, что именно такую реакцию она и хотела спровоцировать.

– Наливки и настойки, – торжественно сообщила она, театральным жестом показывая на стол.

На этот раз вместо рыбы весь стол занимали малюсенькие стопки, наполненные разноцветными жидкостями. Пахло это всё фантастически прекрасно, однако…

– Ты же беременна, – не унималась я.

– Ароматерапия! Понюхай, какая красота! – Она втянула воздух носом. – Клюква! Пахнет настоящей зеленью болот, дикими ягодами… и, кажется, мочой волка.

Я взяла одну из стопок: в ней была жёлтая вязкая жидкость с кисло-сладким запахом.

– Облепиха, – констатировала я и по-гусарски лихо опрокинула стопку.

Пришёл Иркин черёд удивляться:

– Маман, это с рук куплено. Не продезинфицировано в десяти заводских цистернах, как ты любишь.

– А это что? Пахнет клубникой. – Я выпила следующую стопку.

Вкус был яркий, ягодный, по телу разлилось тепло – почти то же, что зародилось в груди от поцелуя Ивана. Прежде я никогда не пробовала плёсских настоек, а с этого дня полюбила их трепетно и нежно – притом что выпиваю я очень редко и напитки признаю только очень качественные. С тех пор, отправляясь в Москву или в гости в соседние городки, я обязательно беру в подарок друзьям знаменитые настойки на ягодах – черноплодке, рябине, бруснике, клюкве – или экзотические, чисто плёсские на калгане или черемухе. Каждый двор гордится своей технологией производства настоек, и выбирать их одно удовольствие: ягоды настаивают на спирту или самогоне, очищают на колодезной или родниковой воде, углём – зажиточные дворы ставят для очистки медные колонны, чтобы чистота продукта была идеальной. Будете в Плёсе, обязательно зайдите в один из подвальчиков, где продают эти чудеса местного производства: вам вынесут на подносе стопки по 30 г, наполненные самыми разными наливками – чтобы вы вышли из подвальчика чуть пьяными, значительно более счастливыми и с набором бутылочек для себя и всех родных.

Ирка одобряюще кивнула моему внезапному задору:

– Да ты сегодня в ударе! Бросила дома беременную дочь, гуляла до ночи, пришла, вон в порванных колготках, с неизвестным джентльменом. И пьянствуешь на радостях! Не узнаю вас в гриме, маман!

– Это ещё что! Я тебе сейчас такое покажу! – Я сходила в прихожую и принесла оттуда дневник. – Смотри, записки нашей бабули-ведьмы.

– Ого! – с Ирки слетел весь сарказм. – Это круто! Там рецепты отворотного зелья есть?

– Приворотного, в смысле?

– Нет, именно отворотного. А то вон Санька нашёл меня во ВКонтакте, я там сто лет не была, – и теперь настрачивает там всякие глупости.

– Погоди-погоди, вы с ним говорили?

Ирка посмотрела на меня с осуждением:

– Маман, тут фамильное сокровище нашлось, а тебе бы только о мужиках! Что в дневнике-то?

Она пролистала несколько страниц:

– Так… Рецепт овощного рагу, скучно… О, рецепт травяной настойки, помогающей заснуть, – это тебе пригодится на старости лет… Травы для роженицы – это мне. Бабуля явно интересовалась медициной. О! – Ирка даже подпрыгнула. – Любовь в поле! Вот это интригует. Почерк жуткий, фиг разберёшь… Помоги!

История про дочкиного Саню так меня взволновала, что я практически не слушала её монолог, но последнее «помоги» вывело меня из ступора. С момента своего приезда Ирка ни разу не пожаловалась и не попросила помощи. С ней явно что-то происходило, и я не могла понять, что именно.

Это «помоги» было таким задорным, что никак не вязалось с её характером. Ясное дело, разберётся и без меня – просто хочет за мой счёт сэкономить время и силы, эгоистка такая!

– Маман, вы тупите! Смотри, чего пишут… Надо выйти в ночь на Ивана Купалу в поле. «Побороти страх и стыд!» Бабуля – огонь, я её уже люблю. «И сотворить любовь с парнем, который люб».

– Прямо так и сказано?

– Да! Дальше там что-то зачёркнуто… наверное, указания, в каких позах творить. А потом… Во, потом надо прийти на то же место осенью и проверить, как взошла пшеница. Если хорошо, значит, в семье будет достаток, можно жениться. Если хреново – на следующий год повторить с другим парнем.

– Надо было это проделать с твоим отцом – сразу стало бы очевидно, что к чему.

– Блин, поддерживаю! Почему я этого раньше не знала? Ты сегодня в поле сотворила чего, признайся? Место отметила?

– Перестань, – захохотала я.

– У тебя такой вид, как будто реально по бабушкиным стопам идёшь. Колись давай, что это был за джентльмен?

Я перебралась на диван и позвала Ирку к себе:

– Иди сюда, сказку расскажу.

Дочка нырнула ко мне под бочок, накрыла мои ноги пледом и улеглась головой на колени:

– Рассказывай.

– Как ни странно, мне помогла наша «прапра»… Вернее, даже не знаю, как сказать…

– Маман, о сексе уже давно запросто говорят. Не отвлекай меня мёртвыми родственниками. Было чего или нет?

– Поцеловались, – сказала я и зажмурилась в ожидании Иркиной реакции.

Она сжала мою руку:

– Молодец, маман! Горжусь! Я уж не надеялась, что ты оттаешь, а ты прямо красотка! Смелая, решительная женщина, которая преодолеет предательство, исправит проклятие рода и будет счастлива, несмотря ни на что.

– Ну ладно, не преувеличивай… Ты-то, главное, не против?

– А чего я? Не младенец же, которому надо маму, а мама по мужикам. Я ужасно хочу, чтобы ты была счастлива.

– Ирк… – Я заглянула ей в глаза. – Ты так повзрослела.

– Давай договоримся: я буду взрослеть, а ты можешь впадать в детство. Целоваться по углам и обдирать коленки. Заслужила.

Это был незабываемый вечер, который теперь навсегда связан в моей памяти с запахом плёсских наливок. Вечер, когда мы заново наладили связь с человеком, который, как мне казалось, и до того был мне ближе всех. С новой, повзрослевшей Иркой.

* * *

Я никогда не была на плёсском крепостном валу, но в ту ночь он мне приснился. Вал, защищающий маленький уютный деревянный городок в несколько домов от всего мира вокруг. Вдоль вала тянулась крепостная стена, и я шла по ней с Иваном. Он так же нежно и надёжно, как в жизни, обнимал меня за плечи. И я знала: теперь так будет всегда. Где-то вдалеке раздавался колокольный звон. Мне он казался сигналом тревоги, но Иван держал меня в объятиях, и я знала, что защищена от любых невзгод.

Глядя вдаль, на Волгу, я увидела в небе силуэт серой цапли: она грациозно и медленно вздымала крылья, прокладывая себе путь против ветра. Я следила за её полётом, а когда обернулась к Ивану, с удивлением увидела, как потемнели его глаза. Он смотрел на меня, тяжело дыша. В глазах разгорался опасный, чёрный огонь – так зрелые мужчины смотрят на молоденьких девчонок: одновременно с яростной похотью и отчаянием.

Прикосновение же его было неожиданно нежным – я почувствовала, как он коснулся моего бедра кончиками пальцев, и вздрогнула от пронзившего меня электрического разряда. Он приблизился ко мне вплотную, и я вжалась в бревенчатую стену, охраняющую Плёс от внешнего мира, как будто пытаясь стать меньше, незаметнее, чтобы спрятаться от того, что неминуемо должно было произойти.

Не было никаких прелюдий – в отличие от интимных поцелуев и взглядов на набережной, этот контакт был безжалостным и решительным. Его ладонь скользнула по моему бедру. Резко навалившись, он коленом раздвинул мне ноги. Он прижимал меня к бревенчатой стене всем телом, всем собой, тяжело дыша и упираясь плечом в мой подбородок – под его натиском я выгнула шею, отвернулась, как будто не хотела видеть ни его, ни даже частички себя.

Одна его рука сжала мою грудь, а вторая медленно и уверенно двигалась всё ниже и ниже. Я застыла, ощущая металлическую тяжесть в груди, – хотела закричать, но он душил меня своим весом. Кажется, вся тяжесть этого мира навалилась на меня, заморозив тело в болезненном параличе. Сперва я почувствовала внутри его жёсткие пальцы, а когда он вошёл в меня, я с ужасом поняла, что моему телу это нравится. Оно двигалось в такт с агрессивными движениями, при этом оставалось таким же холодным – как будто металлическим. Это было болезненное, постыдное удовольствие, которое становилось только ярче от осознания, что меня к нему принуждали. Я попыталась закричать, чтобы сбросить этот морок, но вместо крика вырвался стон удовольствия. «Я ли это вообще? – вспыхнула мысль. – Кто вместо меня сейчас с удовольствием поддаётся насилию?»

Я попыталась повернуть голову, чтобы увидеть хотя бы его плечо, вернуть себя в реальность акта, который со мной совершали. Но вместо этого увидела её – в белой полупрозрачной рубашке и венке из перьев и листьев. Она тихо стояла напротив и смотрела на нас. В этот момент случилось то, что я не могла объяснить себе ни тогда, ни сейчас – когда уже многое узнала и о сонных параличах, и о других феноменах сна. Я открыла глаза.

Я стояла посреди комнаты – на глаза сползал венок, а с плеч спадала белая рубашка. Напротив меня, в углу, копошилась чёрная фигура. Я присмотрелась к ней и поняла, что это не один человек – это двое, и они занимаются сексом. Мужчина входил в женщину мощно и яростно, как будто пытаясь выплеснуть всю накопленную боль. Она же резко, механически жёстко отвечала на каждое его движение, обвивая его руками и ногами. Чувствуя его силу, она уверенно и планомерно – иногда срываясь, но снова находя ритм – двигалась к большему и большему порочному удовольствию. Вглядевшись в это извивающееся женское тело, я с ужасом узнала себя. Моё тело знало, что делать, чтоб добраться до тяжёлого, утомительного, опустошающего завершения – при этом взгляд был отстранённым, направленным в пустоту. Движения двух тел, несмотря на болезненность этого соития, возбуждали – и я ощутила, как меня пронзил электрический разряд, болезненный и постыдный, но всё равно расслабляющий.

Я снова была собой – той, у стены, голой и только что достигшей удовлетворения. Я стояла, пытаясь прикрыться руками, а напротив стояла она – с чуть грустным, сочувствующим взглядом. Она подошла ко мне и коснулась центра моей груди.

– Открой сердце, – сказала она.

Я огляделась вокруг в поисках Ивана, но его нигде не было. И я не знала, как выполнить её просьбу – после того, что он только что сделал со мной. Она нахмурилась и тихо, но жёстко повторила:

– Открой сердце!

Чтобы понять, чего же она хочет, я опустила голову – и увидела, как в центре моей груди растекается кровавое пятно. Я попыталась отстраниться, но женщина цепко схватила меня за плечи.

Кровь запузырилась, заливая всё вокруг.

– Открой, открой, всё равно открой, – настаивала она.

– Не могу! – закричала я. – Не могу, не могу!

Я проснулась с криком и резко села.

– Маман, у тебя сердечный приступ или просто похмелье? – раздался из коридора Иркин голос, и дочь вошла в комнату. – Чего кричишь?

Я пыталась собрать мысли в кучу, при этом явственно ощущая: оргазм из сна был настоящим.

– Выглядишь как разбуженный медведь из мема.

– Погоди. – Я навела фокус: в комнате было подозрительно солнечно. – А сколько времени?

– Десять почти.

– Опаздываю! Ужас какой, – воскликнула я и вскочила с кровати.

– Куда? Сегодня выходной.

Я медленно переварила эту информацию и рухнула обратно в перины:

– Тогда порядок…

– Вот что местный алкоголь делает с неокрепшими умами, – заявила Ирка. – Вставай, иди в душ, я пока блины доделаю. И пойдём гулять!

– Нет, я сегодня никуда не пойду – мне надо… Даже не знаю, что именно, – и тут я вспомнила про вчерашнее приключение в заброшенном доме. – Да, я же вчера ногу повредила! Я больна. Надо лежать.

– А на работу бежать здорова, да? Я беременная, мне нужен свежий воздух. Пошли!

* * *

В этом городе ничего просто так не бывает. Конечно же, моя энергичная беременная дочь потащила меня гулять по Соборной горе, бывшему крепостному валу. После всех видений и совпадений меня это не удивило.

С этой горы открывается один из лучших видов на Плёс, леса и Волгу. Если вы собираетесь посетить этот город, обязательно запланируйте утро на Соборной горе. Конечно, можно обойтись и закатами, но по утрам тут по-настоящему волшебно.

Весь Нижний Плёс, вся его историческая часть с пряничными домиками – перед вами как на ладони. Собор Успения Пресвятой Богородицы, лёгкий и воздушный, парит над горой. Здесь всегда много туристов, так что, если хотите найти уединённый уголок, отправляйтесь туда, где со стародавних времён остались огромные деревянные балки – говорят, те самые, из которых была построена крепостная стена. Отсюда можно в тени деревьев рассматривать окрестности: от ближних домиков с покатыми крышами – через Волгу – до самого горизонта, насколько хватает глаз.

Мы с Иркой нашли это чудесное место, гуляя по валу вдоль бывшей крепостной стены – прямо как в моём сне! Я пересказывала ей этот ночной кошмар, а она пыталась его развеять:

– Когда уже познакомишь меня с Иваном?

– А тебе не кажется, что рановато?

Мы остановились около балок и наслаждались видом.

– Я понимаю, ты не доверяешь мужчинам, но… Посчитай положительные составляющие: поцелуй – это раз. Про своё вдовство сказал, чтобы расставить точки над «i», – два. Провожает, встречает, заботится, выполняет все твои прихоти. Это явно знак!

– Ладно, познакомлю. На следующей неделе можешь зайти невзначай в офис.

– А не проще пригласить его к нам на ужин?

– Прямо так, да? Погоди… А вот и он. – Я давно заприметила знакомую фигуру. Сейчас она приблизилась настолько, чтобы можно было с точностью узнать Ивана.

Он шёл, разговаривая с каким-то мужчиной, по нашему с Иркой маршруту.

– Слева или справа? – проследила мой взгляд дочь.

– Который повыше.

– М-м, милый. – Она присмотрелась внимательнее. – И улыбка хорошая.

Не дойдя до нас, мужчины свернули к церкви.

– Пойдём. – Ирка схватила меня за руку и потащила за собой. – Знакомиться!

– Погоди, ну неудобно же.

– Удобно-удобно. Сделаем вид, что идём им навстречу. Надо будет пробежаться. Маман, быстрее!

Но я уже замерла, вырвалась и сделала несколько шагов назад.

Пока Ирка продолжала меня уговаривать, к Ивану подошла женщина – лет на десять его моложе, в лёгком, не по сезону, нарядном платье, эффектно развевавшемся на ветру, босоножках на высоком каблуке и укороченной накидке из пушистого искусственного меха.

Эффектно и непринуждённо, будто на театральных подмостках, она взяла Ивана под руку и, сказав что-то, поцеловала его в щёку. В ответ он улыбнулся, привлёк её к себе и поцеловал в губы – нежно и долго. Точно так же, как меня в доме Тугуновых.

Ирка проследила мой взгляд и тоже замерла.

– Концепция меняется, – пробормотала она через несколько секунд. – Валим. Обратно за балки, там нас точно не увидят.

Следуя за дочкой, я краем глаза заметила, как Иван оглянулся – и совершенно точно увидел меня. Но не подал виду: показалось, на его лице не дрогнул ни один мускул. Возможно, моя физиономия тоже застыла в стандартной маске приличия. А в груди разливался ледяной металл – нарастала новая броня, которую я больше не собиралась снимать.