Мысль довериться миру и всему в нём происходящему в теории казалась верной, но на практике постоянно приводила к прогулкам по новым граблям. Каждый новый день планомерно и уверенно мне доказывал: дорогуша, ты проваливаешь все этапы реализации этой задачи!
Как будто небесная канцелярия решила развлечь меня своим сопротивлением. Довериться рабочим процессам не удавалось, потому что любое моё начинание вызывало острое сопротивление персонала. Насколько Татьяна и другие женщины были открыты к общению, когда дело касалось личных вопросов, адаптации в городе и простой человеческой поддержки, настолько же легко и бесповоротно они замыкались, когда я пыталась обсудить управление персоналом и возможности его регулировки.
Точно так же страдали и доверительные отношения с Иваном. Мы пытались установить дистанцию, однако сама я каждой клеткой ощущала, что между нами искрит, – и это интимное напряжение было невозможно снять ни обращением друг к другу на «вы», ни деловым тоном бесед. Мы регулярно обсуждали рабочие вопросы, сохраняя совершеннейшую, казалось бы, нейтральность, но при этом говорили мы об одном, а где-то на задворках сознания происходило абсолютно противоположное, и этот внутренний конфликт лишал сил нас обоих.
Когда я видела его глаза – синие и ясные, проникающие, кажется, в самую глубину моего существа, – мне чудилось, что происходит какая-то неконтролируемая магия. Вселенная варит нас в котле очень тонкого, глубокого, важного для всего мира взаимодействия: когда мы даже смотрели друг на друга – не решаясь на большее! – жизнь окрашивалась новыми красками, музыка звучала по-другому, а воздух приобретал сладкий аромат, которым было невозможно надышаться.
– Это бардак, и он существует, – констатировала я, ежедневно приходя на работу и пытаясь отдаться течению всех происходящих процессов, не теряя при этом ясности рассудка. – Что я могу поделать?
Но в один прекрасный день я поняла, что так дальше продолжаться не может. Доверие требует не только ожидания, но и действий. Вспоминая омут, я остро ощутила: в любой ситуации, которой ты собираешься довериться, есть и этап расслабления – как в моём погружении на дно, например, – и этап активного действия, который я после своего заплыва амнезировала. Но он, очевидно, был, иначе не выплыть.
Город, почувствовав мою решимость, чуть ли не сразу предоставил мне возможность действовать. Кажется, я заранее знала, что сегодня встречу Ивана вдалеке от офиса и всех наших знакомых маршрутов. Я искала его глазами – и увидела медленно бредущую фигуру у парадных ворот Плёса: Иван что-то строчил в телефоне, замешкавшись на перекрёстке.
– Добрый вечер, – слишком звонко и радостно воскликнула я и тут же пожалела об этом, вспомнив, что мы уже сегодня здоровались.
– Наталья! – кивнул он. – Идёте домой?
– Нет, иду на встречу с вами.
Иван промолчал. Он смотрел мне в глаза понимающим, чуть ироничным взглядом, который как бы говорил мне: «Всё, что с нами происходит, и не может происходить по-другому».
– Мы можем поговорить? – Я улыбнулась и, не дожидаясь ответа, пошла в сторону Троицкой церкви.
Смеркалось, солнце скрылось за облаками, и стройная, как юная девушка, Троицкая церковь показалась мне строгой и торжественной. Чёрные купола-луковки стремились к небу и будто символизировали наши грехи, с которыми мы хотим расстаться, покаявшись перед чем-то большим в надежде заслужить прощение.
– Они такие разные, Троицкая и Введенская, – проговорила я. – Одна церковь тянется к небу, а вторая плотно стоит на ногах, как будто прорастает в землю.
Иван шёл за мной, тоже любуясь колокольней:
– Небо и земля. А между ними – человек, который их объединяет.
Я посмотрела на него, пытаясь понять, что он имеет в виду.
– Это место называют парадными воротами Плёса. Если хочешь, чтобы город открылся со своей истинной стороны, надо въезжать в него через эти ворота.
– А «перезайти» в город можно? – усмехнулась я.
– Давайте попробуем! – Иван взял меня за руку и быстрым шагом повёл вверх по улице.
– Погодите, мне надо в центр, – попыталась возразить я, но Иван не слушал.
Пройдя не больше десяти метров, он резко остановился и развернулся:
– Готовы войти в город?
Я рассмеялась:
– То есть отсюда надо, да?
– Именно с этой точки. Напротив церквей – невидимые ворота, а дальше – Плёс, в который мы хотим войти по-новому. Ну что, готова?
Я расправила плечи, как перед парадом, встряхнула волосами и торжественно кивнула:
– На все сто.
Если бы кто-то смотрел на нас со стороны, он увидел бы двух взрослых людей, которые, приосанившись, в ногу шагают по ничем не примечательному тротуару, а потом резко останавливаются и вскидывают руки в воздух.
– Да-а-а! – завопил Иван, красуясь перед невидимой рукоплещущей аудиторией. – У нас получилось! Мы внутри! Чувствуешь разницу?
Отдавшись этой только что придуманной игре, он забыл, что мы старались перейти на «вы», и вёл себя как мальчишка, которому просто весело без всякого повода.
В подтверждение его слов невдалеке в небо взмыла стая птиц: это были чёрные дрозды. Стая взорвалась криком, взмыла в воздух и улетела в сторону лесов за Плёсом.
– Слегка зловеще… – констатировала я.
Над Волгой начинался закат, пробиваясь через темнеющие облака красными отсветами.
– Никогда не знаешь, куда войдёшь через эти ворота, – согласился Иван. – Так о чём вы хотели поговорить?
– «Ты», – поправила его я. – О чём «ты» хотела поговорить… Я… Пойдём вниз, проводишь меня в сторону дома?
Я отметила, как он сделал еле заметное движение, чтобы снова взять меня за руку, но пересилил себя и просто пошёл рядом. Мы спускались по главной улице, но достаточно быстро свернули на тропинку, идущую дворами и перелесками к нашей любимой Шохонке.
– Ты же чувствуешь, что происходит, – бросила я совершенно абстрактную фразу, точно зная, что он всё поймёт.
Иван кивнул:
– Да. Мне очень хорошо рядом с тобой.
– Взаимно. – Я перевела дух. – Но при этом не могу пойти против себя. Не могу встречаться с женатым мужчиной.
– Полностью поддерживаю. И уважаю тебя за это.
Над неосвещённой тропинкой сгущались сумерки, и в пролеске начиналась ночная жизнь: в кустах кто-то прошуршал – то ли мышка, то ли ёжик. Если бы я не знала, что в городе нет опасных животных, наверняка испугалась бы. Деревья будто смыкались вокруг нас, отказываясь выпускать обратно к людям.
– С тобой интересно говорить, с тобой хорошо проводить время, и я чувствую себя счастливее, когда у меня есть возможность просто по-человечески обсудить с тобой любые вопросы. Даже если мы с тобой говорим по работе как… как люди, а не как коллеги, результаты лучше.
– Я понимаю.
– Ты должен мне помочь с… Даже не знаю, как это назвать.
– С выстраиванием границ?
– Наверное, да. Вернее, с выстраиванием, мне кажется, у нас всё хорошо. Ограничений мы нагородили достаточно.
– Да уж, – усмехнулся он.
Я остановилась, повернулась к нему и взяла его за плечи:
– Я это вижу как очень нездоровую, утомительную игру. Мы пытаемся притворяться кем-то другим, а не собой, чтобы изображать дистанцию. Но я не хочу никаких близких отношений, потому что это полностью противоречит моим принципам.
Он взял мои руки в свои:
– Поверь, мне это тоже нелегко даётся. Честно говоря, я даже не знаю, как правильно себя вести в твоём присутствии.
– Я тоже.
– Тогда… – он улыбнулся, – предлагаю «перезайти» в эти отношения с новой стороны.
– Через парадные ворота, с максимальной честностью и открытостью, – согласилась я.
– Как ты это видишь?
– Мы можем быть искренними и открытыми друг с другом, зная при этом, что у нас не может быть никаких близких отношений?
– Сложная задачка.
– Я устала постоянно оценивать: что ты подумаешь в ответ на мои слова, что подумают окружающие, куда всё это заведёт. Я просто хочу быть собой, когда ты рядом. Теперь ты знаешь, что я думаю и как на всё это смотрю. При тебе я могу чувствовать себя в безопасности?
Он крепко сжал мои ладони своими:
– Полностью.
Он не сразу отпустил меня, и мы просто стояли друг напротив друга. Наконец я решилась прервать молчание:
– Мне кажется, в этом тёмном буреломе невозможно чувствовать себя в безопасности…
– Ничего, выберемся. – Он достал телефон и включил фонарик. – Иди вперёд, я буду светить тебе под ноги, так безопаснее.
Иван вызвался проводить меня до дома, и я – вопреки своим вечным опасениям на тему «что скажут соседи» – не стала сопротивляться. Мне хотелось провести с ним больше времени, и я полностью доверилась своим желаниям: весь мир может делать что хочет, я же не лишаю его этих прав! Значит, и я могу вести себя именно так, как мне хочется здесь и сейчас.
На подходе к дому я увидела Ирку, которая передвигалась вокруг нашего отеля до странности хаотично – мелкими перебежками, что-то приговаривая.
«Познакомлю своего безумного друга со своей не менее безумной дочерью – что тут такого-то», – подумала я.
В этот момент Ирка ринулась к дороге, и проходившая мимо женщина с криком шарахнулась от неё.
– Что там происходит? – напрягся Иван.
– Не обращайте внимания, – кричала Ирка женщине, но та быстро и как-то неловко, боком, ретировалась на другую сторону дороги.
В этот момент луна вышла из-за туч, и я поняла причину переполоха: за женщиной, растопырившись во всю ширину крыльев и гордо шипя, шествовал наш дорогой Евлампий, а Ирка пыталась его задержать. Гусь менял направление, и Ирка снова бросалась ему наперерез, поэтому её передвижения выглядели так подозрительно.
– Это моя дочь и её питомец, – рассмеялась я. – Хочешь познакомиться?
– С питомцем – точно нет.
– Я не знаю, как их разделить. Они теперь всегда вместе, он даже спит у неё в комнате. И кажется, у него проявляются сторожевые качества.
– Интересно у вас, – улыбнулся Иван. – Я, наверное, пойду.
– Не смею настаивать на знакомстве.
– Да иди ты уже домой, скотина! – раздался Иркин крик.
В ответ на этот вопль отчаяния гусь подобрал крылья, ещё более гордо вскинул голову и торжественно направился в сторону отеля. Ирка побрела следом.
Когда я вошла домой, Ирка как ни в чём не бывало хозяйничала на кухне: перед ней на столе красовались гигантские пучки зелени, а под столом, свернувшись калачиком, дремал Евлампий.
– Притворяется невинной пташкой, – кивнула я на гуся. – А сам нападает на людей! Я видела ваше… рандеву под луной.
– Ты тоже, надо заметить, не сильно невинна, – ехидно зыркнула на меня Ирка. – Девяносто пять раз сказала, что порвала с ухажёром, а он тебя домой провожает.
– Ой, перестань, ничего ты не понимаешь! – Это вырвалось у меня настолько легко и беззлобно, что Ирка даже прыснула.
– Тогда рассказывай!
– Нет, это ты рассказывай. Что ты опять варишь?
Я перебрала зелень: большую часть составлял щавель.
На плите побулькивал овощной бульон с морковкой и луком, а посреди стола ждали своей участи картошка с капустой.
– Это будут щавелевые щи. – Ирка взяла гору крупно порубленного щавеля и бухнула в кастрюлю.
– Ты уверена, что надо так много?
– Щавеля много не бывает!
Гора травы медленно опускалась в кипящий бульон – темнела и оседала на дно.
– А капуста точно нужна? – не унималась я.
– Маман, ты или помогай, или иди в спальню отдохни. Я тебя позову, когда будет готово.
Я села на диван, уютно подобрала ноги и укрылась пледом:
– Обещаю не мешать, пойдёт?
– Тоже вариант. – Ирка бросила в суп оставшиеся ингредиенты, попробовала бульон и скривилась. – Надо, наверное, посолить…
– Кисло получается?
– Маман!
– Всё, я могила! Насчёт Ивана – мы договорились дружить… по возможности. И просто забить на всё.
– Отличный план, очень по-взрослому. «Забить на всё» – это наша семейная политика партии. Хм, а если добавить томатную пасту?
– Понятия не имею, я не специалист.
Ирка щедро посолила суп и вывалила в кастрюлю полбанки томатной пасты:
– Она, кажется, с фаршем…
– На банке написано «Болоньезе», значит, там и должен быть фарш.
– Радуешься моим неудачам? Сейчас налью тебе суп и буду ждать восхищений!
– Давай, я готова! Щавель долго варить не надо, а то он станет такой… соплеобразный.
– Кажется, он уже… – Ирка зачерпнула варево, шлёпнула в миску гущу и отдала эту красоту мне.
Суп попахивал болотом, его вид полностью этому соответствовал. Я осторожно зачерпнула знакомые овощи, избегая всего зелёного.
– Помнишь, как ты мне в детстве говорила? – Ирка пристально наблюдала за моими попытками дегустации. – Не ковыряйся! Раз – и съела.
Я отправила ложку супа в рот, нечеловеческим усилием сдержала гримасу отвращения и задумчиво кивнула:
– Знаешь, мне кажется, ты перенимаешь бабушкины навыки изготовления зелий: в этом, очевидно, есть что-то колдовское. Например, горький вкус. И насыщенный зелёный цвет. Очень атмосферно!
– Достойная рецензия, маман. – Ирка смотрела на меня с нескрываемым весельем. – Умеешь держать удар!
– Попробуй. – Я протянула ей полную ложку. – Это должно излечивать цингу и избавлять от демонов, очень полезно!
Ирка захохотала:
– Спасибо, откажусь!
– Нет-нет, это прекрасное средство от болотной горячки, ты должна это съесть!
– Кстати, у бабушки в одном из рецептов сказано, что щавелевый отвар надо показать луне. Тогда он станет приворотным зельем.
Я встала, подошла к плите и, вооружившись прихватками, сняла кастрюлю с огня:
– Открывай окно! Давай проверим.
Ирка распахнула створки, и я водрузила кастрюлю на подоконник:
– Как раз полнолуние! – Я открыла крышку, и из кастрюли на улицу повалил обильный пар. – Надо просто «показать луне» или сделать что-то особенное?
– Делать можно что угодно! – Ирка зачерпнула варево, оттянула ложку, как катапульту, и отправила суповую гущу в окно.
«Соседи же увидят», – подумала я, но тут же вспомнила своё сегодняшнее чувство, возникшее при разговоре с Иваном: да и плевать!
Я взяла половник, набрала в него как можно больше зелени и, размахнувшись, отправила её в огороженный палисадник под окном:
– Да будет приворот для всех, кто нам нужен, и отворот для всех, кто нас достал!
– Луна, сделай нам зашибись! – закричала Ирка, выбрасывая новую ложку жижи.
Где-то в деревьях в ответ на наши вопли заухала сова. Ирка прислушалась:
– Жертва принята!
– Теперь всё будет совсем не так, как раньше, это факт. – Я подняла руки к небу, ощущая себя ведьмой, у которой есть власть над природой. – Видишь, луна? Мы наколдовали себе новое будущее, изволь подчиниться и организовать!
Луна промолчала, зато в ответ на мои вопли на столе тренькнул телефон. Мы с Иркой переглянулись.
– Так-так. – Ирка скорчила хитрую рожицу. – Смотри скорее!
– Да рассылка просто, – отмахнулась я и открыла мессенджер.
Там было сообщение от Ивана: он предлагал завтра отправиться на лодочную прогулку. Просто так, без всякого повода. Без объяснения причин.
«Я забронировал лодочное путешествие на завтра – хочешь?»
Как будто он сам собрался куда-то ехать на яхте, даже без меня. Если я не соглашусь, поедет один, потому что… А что ещё делать мужчине в этом городе? Конечно же, на яхте по Волге кататься!
– Та-а-ак… – Ирка тоже прочитала сообщение и подозрительно нахмурилась. – Маман, это уже серьёзно. Это тебе не шутки.
– Ты о чём? – вздрогнула я.
– Колдовство-то работает! Давай себе виллу на Канарах, что ли, наколдуем? Мы же ведьмы, мы всесильны! А занимаемся какой-то фигней. Нет, погоди! Вилла – это мелко! Две виллы! С садиком.
И почему я подумала, что Иван пригласил меня кататься именно на яхте? Да потому что я видела эти огромные роскошные яхты много раз. В Плёсе есть лодочные парковки, где стоят и небольшие аккуратные яхточки, и огромные двухпалубные красавицы.
А когда мы с Иваном подошли к пристани, нас ждала… лодка! Обычная деревянная лодка, из тех, что лежат вдоль Шохонки пузиками кверху: видавшая виды, зато недавно покрашенная и с новым мотором. Иван, как всегда, точно подметил моё впечатление:
– Удивлена?
– Да не то чтобы… – Я попыталась найти вежливые слова, чтобы скрыть свои завышенные ожидания, а потом снова вспомнила недавно открывшееся мне состояние доверия. Чего врать-то? И я призналась: – Честно говоря, сама не знаю почему, но я ожидала яхту. Мне казалось, лодочная прогулка – это про комфорт и некоторую роскошь.
Мы подходили всё ближе и ближе к этой маленькой одинокой лодке, и я осеклась, чтобы меня не услышал престарелый джентльмен, привязывающий её к пристани.
– Познакомьтесь, это Есипыч. – Иван представил мне джентльмена, и тот вежливо протянул мне руку.
– Я Наталья, очень приятно.
Я заметила, как в лице Есипыча мелькнула некоторая неуверенность или, возможно, недовольство: кажется, он всё-таки слышал мои нелестные фразы. В ответ он то ли улыбнулся, то ли скривился, а затем широким жестом указал на лодку:
– Добро пожаловать. Давайте руку.
Есипыч усадил нас на скамейку в середине лодки, а сам устроился около мотора, и мы молча отчалили. Я каждой клеткой тела ощущала напряжённое молчание, повисшее над лодкой. Оба моих сопровождающих знали, что это плавсредство меня несколько разочаровало. И если Иван выбрал лодку для разовой прогулки, то для Есипыча эта лодка была, без преувеличения, его судьбой.
Он был из породы тех основательных, спокойных, уверенных в себе рыбаков, вся жизнь которых связана с рекой. На Волге работает много хватких ребят, умеющих быстро сортировать туристический поток: они сразу видят, с кого сколько можно взять, действуют быстро и задорно, словом, строят бизнес. Есипыч же, как я узнала позже, никогда не охотился за туристами – ему было около шестидесяти, он выглядел как побитый ветрами и волнами морской… вернее, речной волк, и клиенты сами находили его, считая честью отправиться на прогулку именно с ним.
После этой прогулки я стала называть его «мой капитан» – так мы сдружились. Пока же мы отплывали, и мне казалось, что оба мужчины уже ждут, когда можно будет высадить меня обратно на берег.
Но стоило лодке набрать скорость и отойти от Плёса, как с окружающей средой произошло очередное чудесное превращение, к которым я стала привыкать. Плёс с воды смотрится удивительно: он выглядит как игрушечное царство, где рассказывается сразу сотня разных сказок. Не говоря уже о том, что Волга сама по себе магическое существо, у которого есть власть менять людей. Мы приближались к середине реки, и я почувствовала, как изменился воздух: в нём появился запах большой воды – не заводи, не водорослей, а чего-то великого, сильного и бесконечного, связанного, как ни странно, всё с той же зеленоватой прохладной водой. Ветер и вода – две стихии – вышли мне навстречу, чтобы показать Плёс прекрасным по-новому. Я опустила руку в воду, и она запенилась вокруг моего запястья.
Когда я оглянулась на Есипыча, он добродушно мне улыбнулся: похоже, его опыт работы с людьми и природой помогал ему со стопроцентной точностью улавливать, кто перед ним. И мою перемену настроения он, конечно, тоже уловил.
– Красиво, а? – лаконично ответил он на мой взгляд.
– У вас лучшая работа в мире – делать людей счастливее.
– Да я-то что? – усмехнулся Есипыч. – Это всё вон…
Он кивнул, указывая одновременно на воду, ветер, берег – на всё то, что для него было просто «вон» и с чем он дружил многие годы своей жизни; то, чем он пропитался и благодаря чему теперь мог в любой обстановке делиться теплотой, вниманием и пониманием.
Я вынула руку из воды и брызнула Ивану в лицо:
– На яхте так бы не получилось!
– О чём и речь, – улыбнулся он.
Есипыч привёз нас в заводь с песчаной отмелью, спрыгнул в мелкую воду, вышел на берег и привязал лодку к первому попавшемуся деревцу. Это место нельзя было назвать пляжем – кажется, здесь, в этих заповедных местах, не ступала нога человека.
– У меня тут силки, вернусь через час, – немногословно объяснил он и, добродушно подмигнув, скрылся в лесу.
– Вот это сюрприз. – Иван огляделся. – И что нам тут делать целый час?
Я с удивлением увидела, что река смыла с него маску, которую он был вынужден носить на работе: уверенный хозяйственник, умеющий держать удар и брать на себя ответственность. Под маской оказался чувствительный, чуть застенчивый мальчик. И сейчас этого мальчика оставили наедине с девочкой, которая ему нравится, с которой что-то было в прошлом, но не может быть сейчас. Или может? Что тут делать?
– Конечно же, купаться! – заявила я и стала стаскивать с себя одежду, под которой был купальник.
Краем глаза я заметила, что Иван покраснел:
– Я даже плавки не взял…
– Ничего страшного, тут никого нет. А я могу отвернуться!
С этими словами я вылезла на корму и спрыгнула в воду.
Мне показалось, что мы плавали вместе несколько часов. Может быть, чудо альтернативного времени для нас создала Волга? Или может быть, чуткий Есипыч возвращался и снова скрывался в лесу, видя, как нам здорово друг с другом?
Есть люди, которые плавают, чтобы отточить технику, а есть те, с кем совместное плавание будет совместным проживанием уникального опыта. Ты никогда не вспомнишь, как именно человек плавал, хорошо ли он держался на воде, хорошо ли справлялся с течением. Но даже спустя годы ты не забудешь, как вы вместе парили над зарослями водорослей, похожих на таинственные подводные деревья. Как радовались промелькнувшей серебристой рыбке и потом взахлёб обсуждали, кто это был – карась или ерш. Как отдыхали на песке, чтобы потом снова вернуться в зеленоватое царство воды, приучить себя к прохладе – и смеяться, что с первого раза не получается открыть глаза под водой.
Когда мы ныряли, Иван прикасался ко мне – поддерживая, помогая развернуться под водой. Он несколько раз обнимал меня за талию, когда я норовила поскользнуться на илистых камнях. От каждого прикосновения по телу растекалось электричество – томление, прокатывающееся снизу вдоль позвоночника к сердцу. Внутренне держа дистанцию, я наслаждалась каждым его касанием – зная, что не позволю этому развиться во что-то большее.
Это были минуты тайного счастья, в которое вмешивался только лес на берегу – и подводный лес, который, казалось, видел нас и оберегал. Я остро ощущала, что если мы чем-то не угодим ему, то он может с лёгкостью поглотить нас – и никто никогда не найдёт и следов нашей исчезнувшей жизни.
– Смотри, там что-то тёмное в водорослях! – мне показалось, что я вижу большую, медленную рыбу в самой глубине, но это могла быть просто тень. – Помнишь мультик про ёжика в тумане? Там был страшный сом, на котором ёжик путешествовал.
– Нет, помню только лошадку.
– Никто не помнит! Потому что детское сознание такой ужас автоматом вытесняет. Сом был по-настоящему страшный.
Иван опустил голову в воду:
– Мне кажется, это какая-то большая рыба.
– Да… Ёжик говорил с этим сомом, и должно было сложиться впечатление, что всё идёт нормально. Но я каким-то образом чувствовала: это совсем не нормально, этот сом – большая и опасная тайна, – вспомнила я свои детские впечатления.
Вглядываясь в воду, я вдруг почувствовала, что нечто скользкое коснулось моей ноги. Я вздрогнула и, не поднимая головы из воды, попыталась вдохнуть – самый глупый поступок человека, который решил довериться воде. Я закашлялась, и Иван с силой рванул меня за руку, из воды – на себя, на камень, на котором стоял. Я пыталась хоть как-то вдохнуть, а он, притянув меня к себе и перехватив под рёбрами, несколько раз стукнул по спине. Я выплюнула набранную в трахею воду и со свистом вдохнула.
Я судорожно пыталась восстановить дыхание, а он привлёк меня к себе и стал гладить по спине – как малыша, которому надо отрыгнуть после еды. Эта возникшая ассоциация рассмешила меня, я сделала более свободный вдох носом, чуть отстранилась и с улыбкой заглянула ему в глаза. Время остановилось, и, повинуясь магнетической силе взгляда, я прижалась к нему всем телом. Его рука скользнула по моему животу к груди, второй рукой он обхватил мою голову – и прижался губами к шее. Я почувствовала, как теряю равновесие: стоя по грудь в воде, мы отдались её плотности – и погрузились в её зелёную пучину. Как будто под водой суровые лесные боги не видели нас: там можно было целоваться так, как хотелось всю жизнь – искренне, открыто, полностью отдаваясь человеку, который держал меня в объятиях. Время играло с нами, и мне показалось, что мы целовались несколько минут – счастливо спрятанные от всех глаз мира, забывшие о том, что осталось на поверхности.
Когда мы вынырнули, даже свет был другим: закат поменял краски.
– Ну что, наплавались? – окликнул нас с берега Есипыч.
Он держал в руках зайца, неудачно попавшегося в силки:
– На ужин будет жаркое! Забирайтесь в лодку, ночь скоро.
Всю дорогу обратно мы тоже молчали, но это было совсем другое молчание – наполненное доверием и совместной радостью жизни.
Как быстро всё может перевернуться – от абсолютного счастья к такому же абсолютному ощущению горя. Мне хватило нескольких секунд, когда я вошла домой и увидела Иркино лицо. Первая мысль была: что-то с ребёнком. Но к счастью, здравый смысл возобладал: если бы что-то действительно случилось, Ирка уже была бы в больнице.
– Что? – громко спросила я и сама испугалась своей резкости.
– Не кипиши, маман, всё норм.
На Ирке лица не было: она явно плакала, потом явно пыталась то ли поспать, то ли как-то себя успокоить, и в результате, кажется, постарела на 10 лет. Мне стало стыдно, что я целый день развлекалась, а она тут мучилась.
– Что с тобой? Что случилось? Все живы?
– Живы, здоровы, просто опухли лицом. – Она дотронулась до нижних век. – Ужас, из-за этих мужиков приходится выглядеть как дерьмо. Я Санька разблокировала и наслаждалась чтением целый день.
– Что он пишет?
– Фигню всякую, объективно говоря.
– А что ты тогда? Ну то есть… Ирка, мне страшно, давай рассказывай.
К счастью, Ирка не сообщила ничего неожиданного: всё это время он писал, просил прощения, иногда срывался и обвинял её во всех смертных грехах, потом частично удалял сообщения (но досада всё равно прорывалась) и по-прежнему умолял вернуться.
– В принципе ничего ужасного не вижу, – констатировала я.
– Я тоже, но…
– Что?
Ирка подняла на меня глаза, и я опять увидела этот взгляд – взрослой измученной женщины, которая когда-то смотрела на меня из зеркала и только недавно начала исчезать.
– От себя не спрячешься, маман. – Ирка хрустнула пальцами, никогда не замечала у неё этой привычки. – Я могу тут до бесконечности готовить зелья, солить огурцы и дрессировать гуся, но это же не моя жизнь. Надо рано или поздно снова стать Ирой, которую мы обе знаем, взять на себя ответственность, принять решение, смириться с его последствиями. Отпуск у мамы рано или поздно кончится, взрослая жизнь стоит там, за порогом, как смерть с косой, и ждёт: приходить в сознание собираемся или нет?
Я обняла её, попробовала прижать голову к груди, но Ирка, едва ответив на объятия, отстранилась:
– Мне надо подумать, мам. Тут мне никто не поможет, я должна сама.
Она встала и неуверенно направилась в спальню.
– Хоть Евлампия возьми в качестве моральной поддержки, – попыталась пошутить я.
– Пошли, – хмуро бросила Ирка, и гусь, как собака, покорно последовал за ней.
– Если это не ведьмин талант, то я не знаю, как это возможно, – пробормотала я, провожая взглядом эту парочку.
Ночь на пляже – что может быть романтичнее? Оказалось, найти путь на тот пляж, который показал Есипыч, не так-то сложно и по суше. Туда вела всего одна тропинка, сбиться с пути невозможно: главное, найти поворот – и рано или поздно дойдёшь.
Я уселась у кромки воды. Речную гладь заливал лунный свет. Иван ушёл в глубь леса – то ли за хворостом, чтобы разжечь костёр, то ли… А куда он мог уйти, не сказав ни слова? Лес дышал тишиной, птицы молчали, ни один листик на ветках не шевелился.
Я попробовала окликнуть Ивана, но вместо крика из гортани полилась та же тишина – плотный лесной воздух поглощал все звуки. Что за дела? Я потрогала шею, как будто это могло вернуть мне голос, и снова выдохнула тишину.
Накатывал холодный ужас. Я обернулась к реке – и замерла: на воде стояла женщина в белой расшитой рубашке, прижимая руки к груди в немой мольбе. Я попыталась вдохнуть, но теперь тишина была и внутри, и снаружи, заменив собой воздух: вдох застревал в горле.
Женщина медленно шла к берегу, всё сильнее прижимая руки к груди. Под её руками растекалось кровавое пятно: как-то совсем легко достав из груди сердце, она протянула его… мне.
Я всё ещё не могла вдохнуть, и тут мозг пронзила мысль: это сон, значит, я могу проснуться. Как в детстве, понимая, что выход из сна – только через сон, я закрыла глаза, открыла их и оглянулась. Вокруг по-прежнему был лес: сон не отпускал, и вдох всё ещё не давался.
Неужели я тону? Ведь вдохнуть нельзя только под водой… Хотя… Как можно тонуть и спать одновременно? Пока в голове проносились эти мысли, женщина приблизилась: её окровавленные руки были у моего лица.
«Чего ты хочешь?» – тишиной в тишине прокричала я.
Женщина раскрыла ладони, и на них затрепыхалась маленькая серая птичка. Она ловко отряхнулась и, молнией вылетев из рук, скрылась в лесу.
«Отдай своё сердце. Отпусти его», – раздалось в тишине.
Я снова закрыла и открыла глаза, но перед ними была всё та же чернота. Только теперь у меня появилось ощущение тела: я лежала на животе и упиралась в мягкую стену, которая не давала вдохнуть. Резко оттолкнув эту стену, я сбросила с себя подушку, накрывавшую лицо, и услышала недовольный крик гуся.
– Ты что, говнюк, спал на мне? – резко вдохнув, завопила я.
С детства я привыкла спать на одной подушке и накрывать голову другой, чтобы спрятаться от шума улицы за окном. Сейчас никакого шума не было, но подушкой я привычно накрывалась. Это надо же – Евлампий умудрился устроиться на ней так аккуратно, что я не проснулась, а просто стала задыхаться под его весом.
– Гусь-убийца! – бушевала я. – Твои сородичи как-то спасли Рим, а ты что?!
Я села на кровати. За окном начинался рассвет, просыпались утренние птицы.
– Отдай сердце… Отдай сердце… Сколько можно давать мне задания?! – крикнула я в направлении окна, пытаясь высказать своё негодование по адресу всех духов города одновременно. – Чего вы от меня хотите?!
К счастью, никто не ответил – даже Ирка не проснулась, чтобы прокомментировать моё безумие. Похоже, мне, как и Ирке, пришло время принимать решения исключительно самостоятельно, не полагаясь ни на случайности, ни на чью бы то ни было помощь.
Страшные сны, многодневный стресс, связанный с работой, Иваном и (нельзя об этом забывать) попыткой утонуть в Волге, стали сказываться на моей внешности. Утром я с досадой заметила, что под глазами появились круги, а лицо чуть отекло. Я всегда следила за собой и старалась выглядеть на все сто, но тут стало очевидно, что я устаю и тело терпит это с трудом.
По дороге на работу я думала о маме: как она растила нас, двух дочек, работала визажистом – да не обычным, а высочайшего уровня: однажды она заняла первое место на всероссийском конкурсе, – и всегда выглядела как королева. Она наряжалась (в лучшем смысле этого слова) не только на официальные мероприятия, но даже для того, чтобы просто отвести нас с сестрой в школу. Когда мы вместе шли по городу, я чувствовала гордость за то, что меня за руку ведёт именно она: красивая, задорная, приветливая женщина, которая строит свою жизнь так, как этого хочет.
Думая о том, что я шествую через город с лицом, опухшим от сна (и из-за проклятого гуся, пытавшегося меня убить!), я вспоминала мамину страсть к новым платьям: к каждому празднику она шила новый наряд. Когда не было денег, чтобы заказать платье в ателье, мама шила сама, но только из лучшей ткани. Её привычка всегда решать все вопросы самостоятельно и только так, как ей надо, передалась и мне: зачем просить кого-то о помощи, если я всё могу сама?
Хотя… Я никогда не думала об этом, поэтому из-за неожиданно открывшейся мне истины встала посреди дороги: всегда, когда у неё была возможность делегировать ту или иную задачу профессионалам, она принимала решение в пользу делегирования. Как только появлялись деньги, она заказывала пошив одежды у своей школьной подруги Татьяны – невероятной мастерицы, которая сформировала мою страсть к качественным вещам.
Даже нас, дочерей, мама научила самостоятельности – чтобы, скажем, подольше спать по утрам. Она всегда любила ложиться и просыпаться поздно, поэтому мы научились с утра сами заботиться о себе. Когда мне было три годика, я сама вставала, умывалась, надевала платьице, носочки и ботиночки, а потом шла будить маму. У меня был свой ритуал – тихонько подойти к ней, погладить по щеке и сказать:
– Мамочка, доброе утро! Отведи меня, пожалуйста, в садик.
Даже заботу о детях она делегировала – сначала дедушке, который заботился обо мне с моих пяти месяцев, когда мама вышла на работу, а потом… нам самим! И для меня это было чистое счастье!
«Про сердце не знаю, – про себя проговорила я, – но зато знаю, как отдать часть работы тому, кто может её выполнить! Спасибо, мама!»
Идея пришла как нельзя более вовремя: именно на сегодня было назначено совещание с владельцами бизнеса. Они должны были подключиться к нашему онлайн-обсуждению и оценить результаты работы по управлению персоналом. Я всерьёз опасалась этого дня, потому что идеи, конечно же, у меня были, но их реализация вызывала больше вопросов, чем ответов. Теперь же я знала, что, во-первых, я могу делегировать этот вопрос Ивану, а во-вторых, ему это будет только на пользу – тот маленький мальчик, которого я увидела во время путешествия на лодке, нуждался в образцовом, первосортном вызове, чтобы как можно скорее по-настоящему повзрослеть. Если уж играешь в крепкого хозяйственника, будь готов к серьёзным проектам!
Я надеялась застать Ивана до совещания, чтобы поделиться своими идеями, но он проявил пунктуальность и приехал строго к началу встречи, когда оба партнёра уже подключились по Zoom.
Я сделала небольшую презентацию по результатам своей работы. Начала, как всегда, с хорошего – приближалось к завершению строительство сыроварни и дегустационного центра, – а потом перешла к нерешённым пока что задачам по управлению персоналом:
– На сегодня в трудовом процессе доминирует, если можно так выразиться, человеческий фактор. С одной стороны, это хорошо: сотрудники настроены на взаимовыручку, при необходимости сами договариваются о заменах, выручают друг друга, внутри коллектива атмосфера очень тёплая. Однако это полностью лишает компанию возможности масштабирования, так как отсутствует строгий контроль за выполнением обязанностей и нет внятных должностных инструкций. – Я перевела дух и продолжила: – Причём, как показал мой опыт общения с персоналом, жёсткое принудительное внедрение должностных инструкций может отчасти навредить. Сейчас сотрудники самостоятельно договариваются о том, кто и что делает, а навязывание им нормативов может вызвать острое сопротивление – а люди здесь упорные, упрямые. Так и до протестов недалеко.
– Что же вы предлагаете? – перебил меня один из партнёров.
Он всегда с трудом выдерживал напряжение, когда дело касалось каких-то проблем, связанных с развитием бизнеса: хватит уже рассказывать о том, что у нас плохого, давайте скорее решим, что делать.
– Моя рекомендация выглядит так: я предлагаю внедрить систему учёта выполненных работ. Ранее мы говорили об учёте времени работы каждого сотрудника, но так как люди подменяют друг друга – одиноких мам или приболевших коллег, например, – такую систему, я полагаю, будут планомерно игнорировать или подтасовывать результаты, отмечаясь друг за друга.
– Мы это уже проходили, да, – подтвердил Иван.
– Если же мы внедрим систему учёта проделанных работ, то у нас будет чёткая должностная инструкция для всего коллектива: список конкретных обязательств, которые сотрудники будут самостоятельно делить между собой, – продолжила я. – Так, сейчас есть опасность, что при масштабировании производства дать скоту лекарство могут сразу несколько сотрудников: и тот, в чьи обязанности это входит, и тот, кто его по какой-то причине заменял, и тот, кто всегда на подхвате. Если система будет внедрена, то каждый желающий выдать лекарство будет проверять, не сделано ли это, а если сделано, то кем и когда.
– Звучит здраво. – Партнёр, казалось, успокоился.
– А как насчёт учёта времени? Одни работают больше, другие меньше, но все получают сопоставимую зарплату, – заговорил второй партнёр, и я уже знала, к чему он ведёт.
Здесь речь шла не столько о справедливости, сколько о возможности сэкономить на зарплатах за счёт больничных и отпусков за свой счёт.
– Изучив систему работы предприятия, я могу дать очень простую рекомендацию: работает – не трогай. Вы знаете, в целом я не сторонница этого подхода, но в нашем случае, мне кажется, это важно. Человеческий фактор, поддержка и взаимовыручка – это сложившаяся производственная культура. Если мы в неё полезем, то есть риск разрушить коллектив как таковой. Здешние сотрудники скорее бросят работу и уедут на заработки в город, чем откажутся от идеи «один за всех и все за одного». Это коренная установка, на которой нельзя экономить.
Кажется, мои доводы прозвучали убедительно, потому что за столом повисла тишина.
– Отлично, решено! – прервал молчание первый партнёр. – Что насчёт внедрения? Это должна быть электронная система, насколько я понимаю? Сроки? Цены? Подрядчики?
– У нас собраны предварительные данные по созданию такой системы, – удовлетворённо кивнула я и бросила хитрый взгляд на Ивана; он ещё не знает, что его ждёт. – По моим подсчётам, её разработка должна занять не более месяца – плюс около месяца на внедрение и обучение персонала. Система учёта должна быть встроена в существующую базу данных, и, значит, заниматься ею могут нынешние подрядчики.
Я сделала паузу, наслаждаясь моментом:
– Я бы хотела делегировать процесс разработки исполнительному директору – как человек с базовым IT-образованием, Иван совершенно точно справится.
Я перехватила насторожённый взгляд Ивана: насколько я знаю, он учился в Бауманском университете, поэтому отлично понимал, что месяц на разработку должностной инструкции в комплексе с электронной системой учёта – это настоящий вызов. А поскольку у него и так достаточно большой пул текущих работ, эта задача могла ввести его в транс. Но мне к концу лета надо было возвращаться в Москву, и я не хотела затягивать. Если же начать и не закончить до отъезда, процесс может растянуться на годы.
– Спасибо за доверие, – наконец откликнулся Иван, видимо, взяв себя в руки. – Однако…
– Я знала, что вы примете этот вызов, – с улыбкой кивнула я. – Действительно, сроки жёсткие, но я видела, на каком уровне вы работаете.
Я повернулась к экрану:
– Вы нашли отличного исполнительного директора, который полностью справляется со своими задачами. Не могу не отметить огромнейший вклад Ивана Анатольевича в работу всего комплекса: он знает хозяйство как свои пять пальцев, всегда на передовой по всем вопросам и работает с настоящей страстью.
После такого заявления Ивану не оставалось ничего, кроме как согласиться. Он тоже прекрасно это понимал и молчал, поэтому я продолжила:
– Я, в свою очередь, уже активно работаю над общей должностной инструкцией: мне удалось изучить бизнес-процессы на каждом участке, и теперь можно перейти к их систематизации.
– Цена? – поднял бровь тревожный партнёр.
– Это ещё предстоит обсудить с подрядчиком. Уверена, Иван Анатольевич на днях сможет вас сориентировать. Правда же? – Я улыбнулась Ивану.
Тот кивнул.
– Спасибо за доверие, – рефлекторно повторил он. – Сделаем.
Кажется, это была его заготовка для ответа на любые сложные вопросы.
Партнёры отключились, и внутри Ивана будто сломался какой-то стержень, помогавший ему держать привычную выправку:
– Наталья, я вообще не уверен… – начал он.
Я встала, собираясь выходить:
– Простите?
– Месяц – это же… катастрофа. Потом ещё месяц на внедрение – а это обучение… плюс надо будет преодолеть сопротивление персонала. Потребуются дополнительные сотрудники со стороны подрядчика, чтобы они приезжали, учили, контролировали.
– То есть вы не согласны со сроками?
– Мы опять на «вы»? – нахмурился Иван.
– Мухи отдельно, котлеты отдельно, – с трудом сдерживая улыбку, отрезала я. – В рамках работы мы коллеги. Если мы устанавливаем сроки, то следуем им. Если вы с чем-то не согласны, мы это обсуждаем, причём в рамках совещания.
– То есть человеческий фактор в рамках работы отменён?
– Почему же? В рамках работы я вижу в тебе суперпрофессионала, который до сих пор сам в этом сомневается, и мне любопытно, справишься ты с этими сомнениями или нет.
– Я не согласен на такие человеческие отношения.
– А меня они веселят! – хихикнула я и двинулась к выходу. – Ты мужчина, тебе и справляться.
– Тогда ещё один вопрос, – остановил меня в дверях Иван. – Сегодня вечером отпразднуем?
– Что именно?
– Моё мужество и готовность взять на себя самоубийственную задачу.
Я рассмеялась:
– Не могу отказаться!
Как и в случае с лодочной прогулкой, в тот вечер Иван умудрился меня удивить. Если перед прогулкой по реке я ожидала яхту, а получила утлую лодчонку с «моим капитаном» Есипычем, то в качестве праздника мужества я ожидала что-то наподобие похода в ресторан или по меньшей мере пикника с шампанским у реки.
Каково же было моё удивление, когда к дверям офиса подкатил конный экипаж.
– Будем смотреть церкви, – объявил Иван, помогая мне усесться в открытую карету, запряжённую нетерпеливой серой лошадкой.
– Почему именно церкви? – спросила я.
– Потому что мужество требует духовного роста. – Иван состроил серьёзную мину. – Если честно, просто не знаю. Я люблю местные церкви: в них есть что-то очень умиротворяющее. Даже если кажется, что выхода нет, заходишь в какую-нибудь церквушку века семнадцатого и понимаешь, насколько мелкие у тебя переживания. Всё уже было, всё ещё будет – о чём волноваться-то?
– Очень философский взгляд! – согласилась я.
Наш кучер, чем-то слегка напоминающий Есипыча – с такими же глубокими морщинами у глаз, только чуть моложе и менее разговорчивый, – повёз нас нестандартным туристическим маршрутом. Кажется, Иван обо всём договорился с ним заранее. Мы начали свой путь с тех самых «парадных ворот» Плёса, через которые можно «перезайти» в город.
– Интересно, в какую реальность Плёса мы попадём в этот раз? – поинтересовалась я, но не получила ответа.
Иван заворожённо смотрел, как мимо нас проплывают знакомые церкви – Троицкая и Введенская.
– Я иногда захожу в Троицкую церковь по дороге на работу – посмотреть фрески. В первый раз, когда я туда попал, мне показалось, что они такие… как бы это сказать… Потёртые, что ли? А потом пригляделся и понял…
– Это такая воздушная краска.
– Именно! Воздушные тона, очень точное определение. Но при этом можно рассмотреть каждую складку на одежде святых.
Мы ехали вниз, к набережной. Справа на горе мелькнул силуэт Успенского собора. Вечерело, солнце клонилось к западу, и я предвкушала насыщенный красками закат – как всегда, новый, неповторимый, но при этом такой знакомый.
– Я тоже иногда захожу в церковь, чтобы побыть в тишине… – Даже после нескольких дней разлуки мне казалось, что мы с Иваном продолжаем однажды начатый разговор, и я не чувствовала никакой неловкости, высказывая свои мысли. – Но если случается что-то по-настоящему серьёзное, когда надо в чём-то разобраться, я иду на природу.
– Да, мне тоже река помогает собраться с мыслями.
– Моя прапрапрабабушка – помнишь, мы ходили в её дом? – вместо церкви ходила на поляну прыгать через костёр. Представляешь? В её дневнике есть описание такого праздника – похоже на современную медитацию в движении. Своеобразная терапия: ты оставляешь все свои проблемы где-то вовне, есть только поляна, река, огонь и ты.
– Звучит занимательно! Надо как-нибудь попробовать. Кстати…
Иван наклонился, открыл ящик под сиденьем экипажа и достал свёрток:
– Я кое-что для тебя приготовил. Может пригодиться для прыжков через костёр.
Я развернула шелестящую обёрточную бумагу – и потеряла дар речи: у меня на коленях лежало белое расшитое платье из моих снов.
– Это просто сувенир, в каждой лавке здесь продаётся, – продолжал Иван. – Но по-моему, тебе пойдёт.
Я всё ещё пыталась собрать мысли в кучу, чтобы оценить силу всех совпадений: перед моим внутренним взором складывался некий пасьянс, который упорядочивал чуть ли не все события моей жизни одновременно.
– Не нравится? – нахмурился Иван.
– Это потрясающе. У меня слов нет. Я именно об этом и мечтала.
Это прозвучало чуть фальшиво, и Иван, похоже, почувствовал эту натянутость. Но как я могла ему объяснить, что это платье значило для меня?
Мы спустились к берегу и проехали мимо двух церквей – Воскресенской и Архангела Михаила. Архангельская деревянная церковь была закрыта, а в Воскресенскую тянулись люди – начиналась вечерняя служба.
Я вспомнила фотографии Воскресенской церкви до реставрации: какой драматически-торжественной она выглядела с чёрными куполами, как она преобразилась после того, как стены оштукатурили и покрасили в жёлтый, а купола позолотили. Некоторые церкви после реставрации превращаются в кукольные, а эта, кажется, совместила свою многовековую торжественность с новой парадной «одеждой» – и, как зрелая женщина, расцвела по-новому, какой-то новой особенной красотой.
Когда мы выехали на набережную, над Волгой «включили» закат – во всей его мощи и красоте. Как будто это шоу было запланировано специально для нас. Мы медленно проехали всю набережную, наслаждаясь игрой солнечных бликов на облаках, и повернули к моей любимой Варваринской церкви. Я знала эту церковь ещё по левитановской картине «Вечер. Золотой Плёс», но, познакомившись с ней вживую, влюбилась окончательно. Снаружи она выглядит как развесёлая барыня, даже колокольня чуть игриво наклонена – такая она бесшабашная, тонкая и звонкая. Но зайдя в неё, погружаешься в тихий и торжественный «внутренний» мир. Основное звучание этого мира задают фрески в стиле гризайль – спокойные и глубокие, написанные оттенками одного цвета.
– Давай зайдём? – попросила я Ивана.
Мне хотелось отпустить экипаж, чтобы зайти в Варваринскую, а потом пешком подняться ко второй, Воскресенской церкви, расположенной на Левитановской горе – на том самом месте, где я познакомилась с потаённым миром Плёса.
Я посмотрела на Ивана, но он как будто застыл в онемении, глядя одновременно в спину кучеру и куда-то внутрь себя. Я дотронулась до его руки:
– Остановимся?
– Нет, – отрезал он и похлопал нашего возницу по плечу. – Я сойду за углом, а ты отвези девушку в Верхний Плёс, куда она покажет.
– Погоди… – удивилась я, но, проследив взгляд Ивана, осеклась.
Он на долю секунды оглянулся – чтобы ещё раз увидеть потерянное лицо своей жены, которая стояла у входа в Варваринскую церковь и провожала нас взглядом. Какая-то женщина, вероятно, подруга, тащила её за руку в направлении церкви. Обе женщины были в платках и, наверное, собирались на службу. Но жена Ивана как будто вмёрзла в пространство, и только её взгляд оставался живым, подвижным и по-настоящему отчаянным.
Когда экипаж остановился за углом – так, чтобы женщина не увидела нашего с Иваном прощания, – он смог выдавить всего несколько слов:
– Извини. Встретимся завтра на работе.
Иван убежал в направлении церкви, а я так и продолжала сидеть, глядя в спину кучера.
– Куда едем? – уточнил тот.
– Наверное, никуда. Я хочу прогуляться.
Поднимаясь по тропинке на гору Левитана, я была настолько погружена в мысли, что несколько раз споткнулась и чуть не упала. В руках у меня шуршал пакет с платьем: может, надеть его прямо тут и снова пуститься в пляс от отчаяния? Если этому пасьянсу было суждено сложиться именно так, то… Что я могу сделать? Только принять простую истину: город решил пошутить со мной, или проверить на прочность, или выдать задание, с которым невозможно справиться, и посмотреть, как я буду выкручиваться.
Ещё я думала о Левитане – ему ведь тоже досталось: этот город очаровал его, но при этом чуть не лишил рассудка, друзей и уважения. Здесь на каждом шагу говорят о Левитане, каждый экскурсовод поведает вам все подробности его земного пути. Все, да не все: погружаться в мотивы его личной жизни считается не особо приличным. У человека была своя история, не наше дело копаться в его грязном белье. В этом есть очень тонкое уважение к творцу, который прославил их город.
Но при этом его личная жизнь именно в Плёсе стала таким же трудновыполнимым испытанием, через которое прохожу я. Не так много в этом мире сценариев любовных историй, и каждый из нас проживает их, наступая на одни и те же грабли.
Все знают, что Левитан влюбился в замужнюю женщину – талантливую и очаровательную Софью Кувшинникову. Он был молодым художником двадцати восьми лет, а ей, жене пожилого полицейского врача, уже перевалило за сорок. Весь город знал об этом адюльтере: кто-то, как Антон Павлович Чехов, подшучивал над ними (он написал на основе их истории рассказ «Попрыгунья»), кто-то осуждал. Коровин считал, что этот роман сделал Левитана болезненным и капризным. Чехов же говорил, что в Плёсе в картинах Левитана «появилась улыбка».
Можно предположить, что отчасти правы все: это время было для художника и его возлюбленной самым эмоциональным. Они проходили через какой-то внутренний этап взросления, который окончился драмой: в один прекрасный день Кувшинникова поняла, что Левитан увлёкся новой пассией, уехала из города и больше никогда не возвращалась.
Смогли ли они выстроить внутри себя новые опоры, повзрослеть и открыть что-то новое благодаря этому роману? Вероятно, да! Этот город просто так не отпускает тех, кому предлагает эти квесты. Но ни один исследователь или современник не скажет, что они пережили здесь. А мне бы очень пригодился их опыт. Почему ты, Левитан, не описал свои переживания? Вернее, описал – но только на картинах.
Я поднялась на гору и пошла знакомой тропинкой в направлении дома, когда в небе вспыхнула молния.
– Да вы издеваетесь! – вслух произнесла я. – Хватит этих шуток.
Мне вспомнился тот танец под дождём на этой горе, и я с негодованием посмотрела на небо: что, опять? Небо было бесконечно чистым, ни облачка. Солнце село, загорались первые звёзды. Посреди этой чистоты всполохи без грома создавали совершенно фантастическое ощущение.
Я не хотела рассказывать о случившемся Ирке, но, кажется, она в этом волшебном городе набралась какой-то неземной мудрости вперемешку с проницательностью: от неё невозможно было ничего скрыть.
– …и он оставил меня и побежал за ней, – закончила свой рассказ я.
– Да, отстой.
Ирка сегодня ничего не готовила и, кажется, не ела. Она попивала травяной чай из своих запасов, прохаживаясь по гостиной и спотыкаясь о расставленные ловушки из сундуков и стульев.
– А где Евлампий? – на всякий случай поинтересовалась я.
– Спит у тебя в комнате – облюбовал твою кровать.
– Запру сегодня дверь, не пускай его ко мне.
– А знаешь, мне даже немного жалко эту бедную женщину, – внезапно заявила Ирка. – Представь себя на её месте. Она влюблена, а её мужик находит себе какую-то случайную бабу.
– То есть меня, да?
– Без обид, маман, но ты, как говорится, художник не местный – попишешь и уедешь. А ей с этим фактом биографии тут жить. Что ей прикажешь делать? Разводиться на глазах всего города? Или простить его? Тоже, кстати, на глазах у всех. Да даже если и без этих самых глаз. Она его любила, верила, надеялась жить с ним долго и счастливо – и на тебе!
– Случайная баба? – Я понимала, что Ирка говорит про себя, но не могла не злиться. – Случайная баба, да?! Без чувств, без каких-то надежд на это общение, без доверия, просто баба, которой не с кем потрахаться, да?
– Мам, я не это имела в виду…
– А звучит именно так! Я всё понимаю, тебя предали. Но поверь мне, на этой стороне – на нашей, на стороне случайных баб – тоже не сахар. Я впервые за десять лет влюбилась, и ты это знаешь! Так что давай не будем…
– Нет, будем! Говори! Выскажи, что накипело. Я вот выскажу: если бы Санёк пришёл к этой случайной бабе, а она ему сказала: дружочек, ты ведь женат, иди-ка ты куда подальше! – то никаких моих переживаний, поездок и терапии с грибами и гусями не случилось бы. Я бы нормально, счастливо и весело вынашивала ребёнка, думая, что Санёк – всё тот же Санёк, с которым мы родственные души.
Ирка была на грани. Я бы на её месте уже давно разрыдалась, но у неё глаза были сухими: всё горе претворилось в злость, которую она сейчас выплёскивала на меня.
– Да невозможно это чувство никуда запихнуть, если оно случилось! Зачем-то оно дано, и его надо прожить. Твой Санёк дурак, но и ты его пойми: против этого настоящего, большого, пусть и временного, не попрёшь. Я же ему сказала, что никакой близости не будет, пока он женат, но что это меняет? Нас всё равно тянет друг к другу, он всё равно, по сути, изменяет жене – хотя у нас и нет… – Я осеклась, вспомнив наши подводные поцелуи. – Всё равно то, что должно произойти, происходит: она нас встречает, хотя живёт не в Плёсе, а у чёрта на куличках, и на богомолье регулярно не ходит.
Ирка внимательно меня слушала, и – несмотря на то что ей не хотелось в это верить, – казалось, принимала мою позицию как правдивую, искреннюю, невыдуманную.
– Ну и что с этим всем делать? – продолжила она на пару тонов ниже и присела напротив меня на диван. – Ты по одну сторону, я по другую – кто прав-то?
Я пожала плечами – тут ничего, кроме принятия, не посоветуешь, а такой совет злит нас обеих.
– Он мне платье подарил. Ты не поверишь – как у нашей «прапра».
Ирка недоверчиво подняла бровь:
– Да ладно! Это уже слишком. Настолько всё совпадать не может.
– Хочешь посмотреть? – Я сходила в прихожую, где бросила свёрток, развернула платье и приложила к груди.
Оно было мне впору. А в зеркале отражалась женщина, бесконечно похожая на танцовщиц из моих видений. Ирка оценила обновку:
– Тебе только венок сплести и можно через костёр прыгать!
– Похоже, пора мне снова становиться снежной королевой, – глядя на себя в зеркало, задумчиво изрекла я. – Поранилась о влюблённость ещё разок, можно и обратно в заморозку.
– А мне что делать, я вообще не понимаю. – Ирка закрыла лицо руками и повалилась на диван. – Твой путь мне не нравится. А другого я не знаю.
– Понимаю.
Наш разговор был прерван стуком в дверь.
– Может, это Юлия пришла нас проведать? – предположила я.
– Она сегодня днём уже заходила, пыталась меня накормить пирожками, – парировала Ирка.
Я закинула платье на плечо и пошла открывать. Ещё подходя к двери, я в окно увидела, что на крыльце стоит Иван.
Я замерла.
– Просто открой, не думай, – раздался его голос из-за двери. – Пара слов, и ты свободна.
Пара слов на деле оказались монологом, но благодаря тому, что мы с Иркой так успешно выплеснули свой гнев пятью минутами ранее, я слушала Ивана в состоянии некоторой расслабленности, как под анестезией.
Его речь содержала одну главную мысль, которую он и рассматривал с разных сторон: ему стыдно, и он не хочет, чтобы наши отношения закончились на такой постыдной ноте.
Я пыталась поинтересоваться, что на этот счёт думает его жена, но Иван резко пресекал любые мои вопросы и продолжал о своём: люди встречаются, люди общаются, люди расстаются, но каждый этап должен быть наполненным, живым и красивым. И, по его глубочайшему убеждению, финал нашей истории должен быть другой.
– Чего ты хочешь? – утомлённо спросила я и вспомнила, как орала тот же самый вопрос в окно.
Пасьянс складывался. Карты ложились на положенные им по схеме места.
– Одно прощальное свидание, – ответил он.
«Всего-то?» – усмехнулась я про себя. В таком то ли разморенном, то ли подмороженном состоянии я бы отдала ему почку, если б он попросил, – правда, не совсем ясно, зачем она ему. Но ради избавления от всего этого хаоса я бы, наверное, даже печень не пожалела.
– Договорились! – кивнула я. – Только… Опять же…
Я представила, как мы приходим в очередной ресторан, а там сидят очередные зрители моего позора: его жена или даже Татьяна – доброжелательная, но всё-таки наблюдательница, – или… кто угодно.
– Поехали, – отрезал Иван.
– Что, прямо сейчас?
– Да. И платье надень.
Это был не тот самый пляж Есипыча – к этому можно было подъехать и на машине. Но похож – можно сказать, один в один.
«Успокойся, все речные пляжи ночью похожи», – попыталась я вернуть себе здравый смысл.
На мне было то самое белое платье, и я решила, по Иркиной рекомендации, сплести себе венок, пока Иван подготавливал костёр и накрывал пикник. Сплести венок – но из чего? Мы посреди леса, и ни одного цветка не видно. Конечно же, из веток деревьев – абсурдный, дикий, хаотичный венок, который растреплется по плечам.
На краю песчаной отмели, где Иван организовал наше свидание, рос раскидистый дуб, и я, вспомнив детство, вскарабкалась по ветвистому стволу, чтобы нарвать веток. Это было чудесное ощущение: прочные, крепкие нижние ветви выдержали бы пятерых таких, как я. Дерево ощущалось надёжным помощником, который никогда не подведёт.
– Прости меня, – попросила я дерево, обрывая тонкие ветки с жёсткими дубовыми листьями.
Когда я вернулась к берегу, Иван уже разжёг костёр. Рядом на пледе были разложены закуски, стояла бутылка ароматной ягодной плёсской наливки и стопки толстого стекла, которые выглядели на природе настоящей роскошью.
– Отлично выглядишь, – улыбнулся Иван.
Я подошла к реке, чтобы проверить его утверждение. Сбросила туфли, вошла по щиколотку в воду. Из водной глади на меня глянула такая далёкая и вместе с тем такая близкая женщина в белых одеждах, которая почему-то прижимала руки к груди, будто пытаясь отогреть вновь замороженное сердце. Над ней горели звёзды и поднимался серп новой луны.
Иван обнял меня со спины. Его руки сомкнулись у меня на талии. Мы молча стояли и смотрели на едва заметный плеск речных волн и на отражение месяца в ряби.
– Где-то в камышах прячется та самая большая рыба, помнишь? – прошептал он мне в ухо.
Я повернулась к нему и посмотрела в глаза: в них сияла чистая радость, не замутнённая ни прошлым, ни будущим. Чистая, синяя речная вода – здесь и сейчас.
За его спиной разгорался костёр, с каждой минутой набирая мощь.
– Ты когда-нибудь прыгал через костёр? – спросила я.
Иван покачал головой, а я заявила:
– Хочу попробовать.
Я разомкнула его объятия и пошла к огню. Как моя «прапра» это делала? Костёр выглядел опасным, языки пламени взметались высоко. Я по привычке стала планировать пути отступления: если я прыгну, и подол загорится, то надо сразу бежать в реку? А если не успею? Как быстро огонь съест платье? Почему ни в одном фильме, где показывают прыжки через костёр, не было инструкции, что делать в случае возгорания?
Тут ко мне подошёл Иван и протянул стопку наливки:
– Для храбрости!
– Спасибо, – кивнула я. – Издалека это казалось намного проще.
– Хочешь, прыгнем вместе?
Мы выпили, и я почувствовала, как по груди разливается тепло наливки, освобождая дыхание. Иван взял меня за руку:
– Готова?
– Давай отойдём подальше…
– Снимай туфли, это надо босиком. – Иван первым скинул кроссовки.
Мы переглянулись. Его глаза сияли чистым детским озорством, но сейчас это был уже не тот растерянный мальчик, которого я звала плавать. Внутри этой детской радости светилась подлинная мужская сила: с этим человеком можно было не то что прыгать через костёр, а учиться летать.
Он чуть крепче сжал мою руку, и мы одновременно сорвались с места. Несколько широких шагов – и я, ощутив, как Иван первым оттолкнулся от земли, последовала его примеру. Он увлёк меня за собой – над костром, который обдал нас жаром, как будто обнимая, вбирая нас в себя, – и тут же отпустил.
Это объятие жара всколыхнуло во мне дикую радость: так вот почему моей «прапрапра» нравился этот ритуал! Живой контакт со стихией: если я с детства знала, как общаться с водой, то это было первое знакомство с её противником – огнём.
– Ещё! – закричала я, только приземлившись.
Иван засмеялся в ответ – в нём, как и во мне, разгорался азарт:
– Надо подбросить дровишек, а?
Пока костёр разгорался с новой силой, мы выпили ещё по стопке наливки: жар окутывал нас внутри и снаружи. Ощущая, как по телу разливается тепло, я закружилась, раскинув руки: деревья, освещённые бликами костра, проносились перед моим взором, платье летело, и я вспомнила, как кружилась под дождём на горе Левитана.
– Где вы, девчонки? – закричала я. – Выходите.
Иван то ли промолчал в ответ, то ли что-то ответил, но мне было всё равно, как он воспримет мои слова. У меня внутри творилась какая-то новая магия.
Мы снова взялись за руки, разбежались и взлетели над костром. На этот раз жар обдал нас сильнее, и мне показалось, что на несколько секунд время замерло: костёр обнимал нас, и в этом объятии были и ласка, и опасность. Как вода может стать подругой, а может – убийцей, так и огонь заявлял права на нашу жизнь.
Я приземлилась и закрыла глаза, ощущая тепло внутри и снаружи, купаясь в чувстве причастности к живой, вечной, бесконечно сильной и при этом ласковой стихии огня. В груди как будто распускался красный цветок, согревающий всё тело.
– Ещё? – с азартом выкрикнул Иван. Казалось, он не сомневается в моём ответе.
Он снова подкинул в огонь хвороста, и костёр взметнулся к небесам, разбрасывая искры. Венок сползал мне на глаза, и в хаосе ветвей и огненных бликов я увидела тех, кого ждала: мой хоровод. На долю секунды вокруг возникли женщины, несущиеся в танце вокруг костра, – и снова пропали.
– Привет, – прошептала я.
Мы взлетали над костром снова и снова, перед глазами сверкали искры, вокруг кружился лес. Огонь становился всё мощнее, всё несдержаннее и однажды лизнул мой подол, но это было не страшно, а даже… лестно! Ты хочешь со мной говорить, ты хочешь со мной играть, ты – огонь, и мы станем друзьями. Хоровод набирал силу, и в один совершенно безумный момент мне показалось, что Иван стал частью нашего общего шабаша: он видел и чувствовал наш танец, он проникал в него. Может быть, он мне тоже снится? Или может быть, всё одинаково реально?
Мы неслись к костру все вместе – невидимые и видимые, живые и мёртвые. Мы впитывали в себя пламя и выходили из него новыми, очистившимися, преобразившимися. Если до этого мне повезло познакомиться с живой водой, то теперь я вбирала в себя силу живого огня. Во время одного из прыжков мне показалось, что огонь прошёл сквозь меня, ещё больше разгорячив моё сердце: оно больше не помещалось в груди.
Я обняла Ивана, окутывая его жаром своего сердца, и мы повалились в траву. Мне казалось, что моё сердце охватывает всё вокруг: Ивана, всю поляну, весь лес и Плёс за ним. Мой внутренний огонь слился с огнём снаружи и затопил своим благодатным теплом весь мир.
Не было ни неловких движений, ни путающейся одежды – был чистый танец, который творили двое. Иван казался мне такой же частью внешней стихии, какой были лес, огонь и река: это был Мужчина – явление, которое мы, Женщины, не в силах понять. Другое мифологическое существо, с которым у меня всегда будет притяжение и отталкивание, слияние и разделение. Он входил в меня, и я ощущала себя его частью – как будто он вбирал меня всю; я садилась на него сверху, впускала его внутрь – и ощущала, что и он часть меня, которую я принимаю и отталкиваю одновременно.
Время неслось сквозь нас, его руки касались моей кожи, мы сливались в едином движении, созданном огнём и водой, – и в какой-то момент я как будто увидела нас сверху. Вокруг нас стояли женщины в белом, и это наблюдение – порочное и извращённое в условиях привычного мира – почему-то было для нас опорой и поддержкой. Наш союз был одобрен.
Я закрыла глаза, открыла их – и вернулась в тело: я была на нём, и моё тело исступлённо двигалось в погоне за ещё большей близостью, ещё более полным слиянием. Не останавливаясь, я наклонилась вперёд и прижалась к его груди: моё сердце разрывалось от нежности, которая была в каждом нашем совместном движении. Обхватив его плечи, с каждым новым движением я проникала в него, а он – в меня. Наши сердца, как две стихии, огонь и вода, закручивались в спираль, порождая новую стихию – ветер; новую субстанцию, внутри которой объединяются все элементы. Я растворилась в этом новом, не достижимом раньше для меня пространстве: в наполненном жизнью и движением воздухе. Это было чистое переживание, которое я могла бы назвать любовью, если бы знала, что это такое. Здесь была сама жизнь в её первозданном виде – и я позволила своему сердцу в ней раствориться.
Мы занимались любовью так, как недоступно людям: я была в этом уверена и в тот момент, и на следующее утро, и спустя годы. Той ночью мы дали волю чувству, которое затронуло весь мир, сместив на несколько градусов орбиты звёзд и планет.
Осень наступает в Плёсе моментально, в одночасье. Вроде бы постепенно холодает, в листьях появляется желтизна, но кажется, что ещё лето: солнце пригревает, птицы поют по-прежнему, и ещё можно искупаться – если, конечно, сразу после выхода из воды завернуться в пушистое полотенце.
А однажды ты смотришь в окно и понимаешь: всё, осень. Что-то меняется в воздухе, другим становится ветер, под ногами появляется палая мокрая листва. Вдруг понимаешь, что косяки птиц уже не первый день кружатся над рекой: тренируются перед большим перелётом.
Я увидела осень во время совещания с партнёрами, из окна офиса. Иван рассказывал про результаты внедрения системы учёта работ, а я взглянула в окно и поняла: моё лето в Плёсе окончено. Осень вступала в свои права, а мне пора было домой.
Мужчины с азартом обсуждали достижения Ивана: за два месяца ему удалось не только внедрить должностные инструкции, настроить систему учёта, обучить персонал, но и нанять новых сотрудников. Началось то самое – долгожданное! – расширение бизнеса. На осень были запланированы новые закупки скота, открывались коровник и овчарня, начинала работать сыроварня, а дегустационный зал собирал туристов, желающих попробовать изысканные сорта сыра.
Я была уверена, что партнёры останутся довольны результатами. Конечно, перед Иваном после таких успехов поставят ещё больше невыполнимых задач, но его уже ничем не напугать: он стал тем самым хозяйственником, который точно знает, как должна расти доверенная ему компания.
Закончив онлайн-конференцию, я сердечно пожала Ивану руку:
– Это был отличный опыт работы, я в восхищении.
Он смотрел мне в глаза, собираясь – и не решаясь – что-то сказать. Мы оба понимали, что прощание будет нелёгким, но ничего не могли поделать.
– Мне нужно время до конца недели, чтобы закрыть все дела и сообщить всю нужную вам и бухгалтеру информацию. И наверное, попрощаться с девчонками. – Не дожидаясь его ответа, я пошла к выходу. – Сегодня устрою себе выходной. А завтра давайте встретимся ближе к полудню, чтобы передать оставшуюся документацию.
Ирка всю предыдущую неделю выглядела особенно встревоженной: она тоже понимала, что близится отъезд, и, похоже, внутренне готовилась принять какие-то важные решения. За лето у неё заметно увеличился живот, и она всё шутила, что наела его с помощью Юлиных пирожков:
– Надо ехать в Москву худеть.
Когда я пришла, Ирка упаковывала в коробки разросшийся за лето скарб. Всё лето она покупала не только еду, но и кухонную утварь: всякие тёрки, кулинарные весы и соковыжималки, чтобы готовить всё более и более изощрённо. Вокруг неё суетилась Юлия:
– Дорогая, зачьем ты всё сама?! Готовь обьед, я тебе всё собьеру.
– Юля, я тебе оставлю посуду и технику, а заберу только специи и всякое вкусное, что в Москве не купить, – уговаривала её Ирка.
– Ни в коем случьяе! – негодовала Юлия. – Тебе ребьёнка кормить, ты мать! Забирай и заботь о ребьёнке!
– Пожалуйста, хотя бы миски возьми – у меня же дома есть!
– Миску возьму! Одну на памьять о тебе! Больше не возьму, не жди!
Я переступила порог, и Юлия пришла в окончательное отчаяние. Заломив руки, она запричитала:
– Я буду так скучьять, так скучьять! Вы мне стали как родные, как семья! Даже этот подонок, – она кивнула на гуся, – мне как собака любьимая!
– Хочешь, Евлампия тебе оставим? – улыбнулась я. – Мы его точно в Москву не повезём.
– Ни за что! – в ужасе закричала Юлия. – Он меня не любить и кусьать! Он говньюк, заберите, умоляю!
Когда Юлия наконец-то выплеснула все свои переживания по нашему поводу и заключила нас в объятия, мы с Иркой остались одни, и она, усадив меня на диван, заявила:
– Я к нему вернусь.
Я насторожённо молчала, пытаясь понять, что она думает на самом деле: с грустью или радостью делает свой выбор? Но похоже, Ирка сама пока не понимала, что чувствует: просто приняла решение, как бросилась в омут с головой, – а там будь что будет.
– Ты ему уже сказала?
– Да. Он хотел приехать. Встретить, отвезти, привезти… в общем, у него была логистическая истерика. В конце концов я сказала, что просто приеду, когда мы с тобой будем готовы. Он ждёт.
– Это делает тебя счастливее?
– Определённость – да, делает. А в остальном…
– Я понимаю. – Я обняла Ирку, и она мягко и доверчиво, как в детстве, прильнула ко мне.
– А ты что решила, маман?
– Что мне решать? Собираемся и едем.
– Ну… ты же понимаешь, о чём я.
– Понимаю, конечно…
Я вспомнила ту ночь на берегу: тогда со мной и Иваном случилось то, чему я так и не смогла найти объяснения. Это было что-то настоящее, одно из самых настоящих событий в жизни. После этого мы вернулись в обычный мир и, следуя предыдущим договоренностям, продолжали просто работать вместе, делясь идеями, сомнениями, страхами. Мы сохраняли искренность и открытость, но близости между нами больше не было.
– Хотя бы поговори с ним!
Кажется, Ирка переняла мою манеру: сколько месяцев подряд я умоляла её хотя бы поговорить со своим Саньком.
– Боюсь, нам и говорить-то не о чем, – пожала я плечами. – Разве что попрощаться. Это мы сделаем.
– Дураки вы, – усмехнулась Ирка и пошла собирать свои многочисленные коробки. – Может, Татьяне отдать посуду и технику? Она с девчонками поделится, если что.
– Давай попробуем. Но боюсь, она в благодарность выдаст нам столько еды, что в машину не поместится.
Прощание с Татьяной было сопряжено не только со слезами и причитаниями, но, как я и ожидала, с опустошением её погреба.
Понимая, что она начнёт отказываться от подарков, мы принесли свой скарб без предварительного предупреждения. Кроме того, мы пошли на хитрость: поставив на порог две коробки с вещами, мы заявили ей, что будем просить её об услуге.
– Конечно, – немедленно согласилась Татьяна. – Что угодно!
– Можешь позаботиться о Евлампии?
– Ой! – всплеснула руками Татьяна. – Он же у вас дикий. Я помню, как он за мной через весь Плёс гнался, когда я пришла вас квашеной капусткой угостить.
– Да, я понимаю, это нелёгкая задача, – кивнула Ирка. – Но я не переживу, если с ним что-то случится. Мы компенсируем все неудобства: во-первых, вот вещи…
Татьяна, только услышав о компенсации, принялась, как и Юлия, яростно сопротивляться, но в итоге мы смогли её уговорить забрать в нагрузку к гусю всё нажитое за лето имущество. В благодарность мы получили полвагона солений и варений из Татьяниных закромов.
– Я вашего гуся подсажу к своим курям, – успокоившись после раздела имущества, начала планировать Татьяна. – Надеюсь, никого не убьёт. К курям-то он благосклонен. А вот как его с людьми примирить?
– Он поддаётся дрессировке, – уверила её Ирка. – Нас с маман он не пытается уничтожить, значит, и к вам привыкнет.
Теоретически пристроив Евлампия – Ирка не хотела расставаться с ним раньше времени, и мы решили забросить его Татьяне в день отъезда, – я позвонила Николаю. Тот с радостью сообщил, что готов выехать в субботу рано утром и до вечера доставить нас обратно.
У меня оставалось три дня на передачу дел, но возиться с этим настолько не хотелось (да и не так уж много оставалось работы), что на следующий день я позвонила на работу и честно сообщила: сегодня буду прощаться с Плёсом.
Секретарша офиса Ольга отнеслась с пониманием:
– Город у нас прекрасный, и с погодой вам повезло – гуляйте на здоровье. – Она как-то странно замялась, а потом неожиданно сухо спросила: – А где вы будете гулять?
– Даже не знаю, – чуть удивилась я её любопытству. – Наверное, пойду на гору Левитана: моё знакомство с городом оттуда и началось…
– Отлично, спасибо, – коротко отозвалась Ольга и повесила трубку.
– Что это было? – вслух удивилась я.
Впрочем, благодаря Ольгиному любопытству у меня появился план: я решила начать свою ритуальную прогулку по городу с горы Левитана и посмотреть, какими тропами направит меня город.
Собираясь на прогулку, я накинула свою любимую шаль в розах: мне захотелось создать себе праздничное настроение.
Подходя к Воскресенской церкви, я издалека заметила фигуру Ивана: он стоял, как и в первую нашу встречу здесь, под козырьком церкви и терпеливо ждал.
– Так вот зачем меня Ольга спрашивала про маршрут, – поприветствовала я его. – Больше не доверяешь городу, чтобы он свёл нас чудесным образом?
– Хотел подстраховаться, – усмехнулся Иван. – К тому же повод ответственный, не до случайностей.
– Что стряслось? – напряглась я.
Не хватало только, чтобы прямо перед моим отъездом начали рушиться те или иные рабочие планы. После финальной презентации я хотела уехать из города победительницей, а не бросать хозяйство при первых же трудностях.
– Всё в порядке, – ответил Иван. – Пока.
– Звучит как-то не очень оптимистично, – нахмурилась я. – Какие-то проблемы? Лучше, как всегда, предотвратить их на этапе формирования.
Иван отвернулся, оглядывая горизонт и, видимо, размышляя, как и что сказать. Внезапно он опустился на одно колено. Это движение было настолько неожиданным, что мне показалось, будто он поскользнулся, и я бросилась его поднимать:
– Ты что? Не ушибся?
Неловко отстранив меня с моей непрошеной заботой, он чуть пошатнулся, и я наконец рассмотрела коробочку с кольцом в его руке:
– Ты согласишься? – тихо проговорил он.
– Как? – только и смогла выдавить я из себя, почти онемев от неожиданности, и поняла, что мне надо собраться и подумать.
– Послушай, – мягко начал Иван. – Я много думал с той ночи. С нами произошло то, что меняет всю мою жизнь. Я понял, что я готов к большим переменам, которые, строго говоря, уже произошли, осталось только их принять. Я… я люблю тебя и хочу быть с тобой.
Я перевела дыхание и заглянула ему в глаза:
– Но ты ещё не развелся?
Иван промолчал. Он хотел было что-то сказать, но вместо этого отвёл глаза, и вся нарастающая магия момента рассыпалась, как карточный домик.
– Встань, давай поговорим. – Я взяла его под локоть, и он поднялся, всё ещё держа в руке открытую коробку с кольцом.
Невдалеке несколько туристов – случайные свидетели предложения, которые готовились аплодировать нашему союзу, – застенчиво потупились и быстро удалились в направлении очередных достопримечательностей.
– Поверь, это не то, что ты подумала, – заторопился Иван. – Я ей сказал, что хочу развестись. Она пытается меня убедить, что ещё можно всё вернуть, но…
– Теперь ты послушай, – мягко перебила я. – Я очень польщена и тронута. Поверь, я тоже много думала о той ночи. Сейчас, вспоминая её, я понимаю, что это был бесконечно ценный для меня опыт. Это было что-то…
– Настоящее, – продолжил мою мысль Иван.
– Да. Но при этом такое же иллюзорное, как легенды и призраки этого города. Делать это настоящим или нет, выбираем мы сами. Я выбираю вернуться к своей прежней жизни, в большой мир.
Иван чуть скривился – как будто его кольнуло изнутри, но промолчал. А я продолжила:
– Только сбившись с пути, начинаешь его ценить. И я начинаю бесконечно ценить свой выбор: свободу, большие планы, возможности, которые я сама для себя создаю. Я здесь, в Плёсе, помолодела и открыла себя заново, но сейчас как никогда понимаю, что передо мной – весь мир. Я хочу его узнать. Хочу творить новые серьёзные чудеса. Этот город прекрасен, он навсегда в моём сердце, но он мне уже мал. Если я ограничу себя им, я перестану быть женщиной, которая сама себе интересна.
– Вместе мы реализовали достаточно много больших планов, – неуверенно возразил Иван.
– Да, и это было очень здорово! Теперь мне нужна новая история, в которой будут новые достижения и новый уровень счастья.
В тот день мы простились чуть неловко, но искренне: наконец-то мы смогли открыто признаться друг другу в своих чувствах, и эта определённость, как мудро отметила Ирка, сделала нас обоих чуть счастливее. И ничего, что в этом счастье был лёгкий оттенок горечи.
После разговора я продолжила свою прогулку по городу, отказавшись от предложения Ивана проводить меня. Я спустилась к набережной и купила с лотков копчёной рыбы.
– А я уж думал, вы никогда ничего не купите, – удивился пожилой рыбак. – Сколько раз проходили мимо.
– Вы правы, я ничего не понимала в деликатесах, а теперь поняла, – ответила я. – Теперь буду специально наведываться к вам из Москвы.
Не в силах дотерпеть до дома, я устроилась на лавочке у одного из дебаркадеров, развернула ароматный свёрток и отломила кусочек копчёного леща – вкус был выше всех похвал.
Чтобы наверняка выполнить своё обещание вернуться в Плёс, я достала из кармана несколько монеток и бросила их в Волгу: забери – отдашь, когда вернусь. Холодало, и я завернулась поплотнее в шаль, но не спешила уходить: мне хотелось запомнить каждую деталь этого места – деревянные мостки, рябь на воде, дебаркадеры.
Для меня дебаркадеры до сих пор остаются одной из визитных карточек Плёса: где бы я ни увидела их изображение, ко мне возвращаются воспоминания об этом чудесном городе. Эти дома на воде – обшарпанные, выцветшие от ветра и дождя, – остаются для меня стойкими оловянными солдатиками, которые бессменно охраняют покой Плёса.
(Забегу немного вперёд. Вернувшись сюда следующим летом – как я и ожидала, судьба снова свела меня с Плёсом, – я познакомилась с художниками, которые приезжали сюда на пленэр, и купила у них картину. Она изображала летнюю Волгу под солнцем и одинокий покосившийся дебаркадер. Теперь картина висит у меня на самом видном месте, напоминая о моих плёсских приключениях – и о моём перерождении, которое указало мне путь в счастливое будущее.)
Мы уезжали из Плёса посреди золотой осени – казалось, город специально для нас нарядился в свои самые яркие одежды: золотые, красные, зелёные листья махали нам вслед.
Николай был бесконечно рад нас видеть и даже умудрился сдержать удивление, когда мы сели в машину с гусём.
– Его не укачает? – чуть подняв бровь, поинтересовался он.
– Мы высадим его по дороге, – успокоила его Ирка.
Ещё раз торжественно попрощавшись с Татьяной и сдав с рук на руки бешеного Евлампия, мы снова сели в машину, медленно проехали через весь город и вырулили на трассу.
За окном мелькали почерневшие поля: природа готовилась впасть в долгую зимнюю спячку.
– Мы поговорили, – сказала я Ирке, зная, что она волнуется, но не задаёт вопросов, чтобы не бередить мои раны.
– Окей? – лаконично уточнила она.
– Более чем окей! – кивнула я.
Ирка усмехнулась:
– Значит, всё будет отлично. Нас ждут великие дела, маман.
– А знаешь, наша «прапра» была абсолютно права: помнишь её советы полюбить выбранного человека в поле и посмотреть, как взойдёт урожай? Если люди друг другу подходят…
– Помню-помню. И что?
– Работает!
Ирка повернулась ко мне с гримасой игривого негодования:
– Маман, ты занималась сексом в поле?!
– Давай без подробностей – я тебе всё-таки мать. Но факт остаётся фактом: на одной поляне у реки, куда я вчера заглянула, взошло много молодых дубков.