Гио вышел из квартиры в подъезд между этажами, достал из пачки сигарету и подкурил. За грязным окном скупое северное солнце садилось за панельные многоэтажки, окрашивая безнадежный ландшафт в романтичные теплые оттенки красного и желтого. В августе в Сыктывкаре лето заканчивается, и редкие лучи, пробивающиеся сквозь плотную застройку, можно было считать уже в полной мере осенними.

Гио задумчиво выпустил дым изо рта и тут же затянул его носом. Он так делает с детства, на автомате, радуясь тому, как продукты горения щекочут слизистую. Но в этот раз привычный маневр не принес никакого удовольствия. Парня одолевал сплин, тянущийся после завязки с употреблением тяжелых веществ, и густое мутное нечто, маячившее на горизонте вместо мало-мальски понятных перспектив. Он же врач, неплохой причем. Человек вроде тоже не говно. Почему же тогда все так глупо складывается? В какой момент он свернул не туда? Вопросы в голове кружились один сложнее другого. И ни на один из них ответа не находилось.

Несколько месяцев назад его девушка Ира обещала помочь с устройством в госпиталь, и Гио даже воспрял духом, начав собирать документы. Во время общения люди из сыктывкарского госпиталя удивлялись обширным навыкам молодого врача. И это умеет, и это знает, и там работал. Он отвечал, что трудился медбратом с первого курса института и никогда не стеснялся задавать вопросы старшим коллегам. Для пущей убедительности Гио добавил в свой послужной список несколько вымышленных, но непроверяемых фактов и подкрепил его жирнейшими рекомендациями от значимых в грузинской медицине специалистов. Постарался максимально насытить колоду козырями.

Дело закрутилось. Ирина происходила из потомственной семьи полицейских, и ее друзья тоже преимущественно относились к министерству внутренних дел. Гио со своим уличным бэкграундом в таком окружении смотрелся немного странно. Но зато нашлись люди, которые смогли помочь с его устройством в отделение терапии, а там уже куда кривая сыктывкарской мечты выведет. Он, конечно, хотел попасть на знакомую позицию анестезиолога, но был бы рад любой должности для начала. Все-таки работать в госпитале и развозить пьяный контингент по ночам – это не совсем одно и то же.

Пару часов назад Гио узнал, что ему отказали. Если не дословно, ему сообщили следующее: «Вы с ума сошли? Какая еще грузинская военно-медицинская служба?!» От таких известий не только закуришь в подъезде. Можно и старые привычки вспомнить. Обещали, что жизнь станет другой после завязки, наполнится красками. И вообще будет полегче. Похоже, что обманули.

Привет! Ну что у вас новенького? – мы с Гио заходим в небольшой магазинчик, и он с порога наседает на русскоязычного консультанта с расспросами.

– Ждем поступление, сейчас мало нового, – отвечает парень. – Вот, ботинки привезли.

Это мультибрендовый бутик с собственным входом с улицы. На вешалках вперемешку висит одежда от Stone Island, Fred Perry, Hugo Boss и других топовых брендов.

– Вот эти очки крутые, – Гио берет в руки круглые солнцезащитные очки с интересным плетением на фронтальной части и заушниках, – но три с половиной тысячи лари, штука евро, – это грабеж! Уверен, когда буду в Берлине, я найду их дешевле. Ладно, давай, пойдем мы.

Мы выходим на улицу и двигаемся в сторону бара Churchuli. Это практически штаб-квартира для Гио и его друзей. Если надо с кем-то пересечься, встреча чаще всего забивается именно там.

Со временем душа каждого человека, наверное, понемногу черствеет. Жизненный опыт, удары судьбы, разные стремные ситуации – все это влияет, и мы становимся менее чувствительными к чужой боли. Это не значит, что все врачи – сухари, но невозможно одинаково ярко переживать негатив, особенно когда его много. Вы можете приложить эту линейку и к себе. Как вы реагировали на новости о погибших людях в феврале 2022 года и как реагируете сейчас?

А душа врача черствеет еще быстрее, потому что, если он сохранит такой же эмоциональный фон, как при входе в профессию, то через пару лет он, вероятно, умрет от инсульта или сойдет с ума.

– Чувствительность не снижается, врачу надо чувствовать, – продолжает Гио. – Но, если ты не научишься справляться со своими эмоциями, это будет негативно отражаться на больных. Влюбленность в пациента – это очень плохо. Они все для тебя должны быть одинаковыми. Вот эту маленькую девочку жалко, а этот старик уже пожил. Так мыслить неправильно, потому что девочка может быть безнадежной, а старика еще можно вылечить. И, если ты начнешь замыкаться на ней, она все равно уйдет, а деда ты потеряешь из-за того, что не уделил ему время. Человеческая жизнь одинаково важна в любом возрасте. Эмоционально врач должен это все вывозить на одном уровне. Такой навык и сейчас мне помогает в решении каких-то личных вопросов. Работа в больнице научила меня ровнее относиться к неизбежным вещам.

Позже Гио напишет трек «Тетка черной масти», который станет посвящением его старой знакомой. В клипе он визуализировал свои отношения с костлявой в виде танца с девушкой. Хотя, сидя на дежурствах в больнице, представлял ее менее привлекательным существом, которое регулярно забирало больных из его отделения. На самом деле, не каждый может выдержать постоянное присутствие смерти. Кто-то уходит из профессии, кто-то пьет, но работает, а другие пьют так, что уже и работа начинает страдать.

Шавлего Отарашвили, друг и коллега Гио Пики по работе в госпитале:

Как-то я пришел домой после дежурства, собираюсь лечь спать, и тут мне звонит Гио на домашний телефон. Никаких мобильных у нас тогда еще не было. Говорит, что у него какое-то дело ко мне. Ну, я сказал, чтобы он приходил. Приходит и рассказывает: «У меня большая проблема. Сейчас будет разборка, а мои пацаны слились, никто не может прийти. Я один остался. Можешь со мной пойти, поддержать?» Я тут же подскочил: «Конечно, пошли! Давай биту возьмем или нож». А он сказал, что бита не нужна, просто надо прийти, и мы все решим. Мы приходим в госпиталь, и я сразу думаю, кого бы еще можно подтянуть. Этих, этих, солдат, которые в отделении лежат. Заходим в приемное отделение, Гио открывает дверь и говорит мне: «Иди. Она тебя ждет».

– У нас была медсестра в приемном отделении, – вспоминает Гио, – хорошая девчонка. Не то чтобы просто потрахаться, а именно хороший человек. Она была влюблена в Шавлего, который был большим бабником и в госпитале топтал всех, до кого мог дотянуться. В тот день она сидела и рыдала из-за него, а мне так жалко ее стало. Хотел, чтобы он поговорил с ней. Если да, то да. Или пусть скажет, что ничего у них не выйдет. А то она в непонятках страдает. Я понимал, что после смены он бы сразу не пришел по такому поводу. Сказал бы, что завтра поговорит или послезавтра, но она же прямо сейчас сидела в слезах.

Шавлего Отарашвили, друг и коллега Гио Пики по работе в госпитале:

Этот случай хорошо описывает Георгия. Он очень добрый и, если он может помочь, сделает все. А еще он очень свободный человек, для него нет никаких запретов. Он всегда делал то, что хотел. Ему даже предлагали работать медиком в военной части, но для этого надо было пройти карантин, где сержанты задрачивали молодых. Отжиматься и так далее. А он этого стерпеть не мог: «Я – человек с высшим образованием, и какой-то солдафон будет мне указывать?» Естественно, такая работа была не для него.

В студенческие годы Гио не выглядел особо брутальным мужчиной, но эффект устрашения порой был нужен. Для более дерзкого вида он брил голову налысо, оголяя шрамы на черепушке. За время уличных драк на голове появилось несколько ярких отметин, которые становились особенно заметны, когда кожа темнела от загара. Уметь вселять ужас в недругов было так же важно, как и располагать к себе друзей.

– Как-то друг меня подпряг пойти в соседний район на разборку, – вспоминает Гио. – А я смотрю, он каких-то соплежуев непонятных с собой ведет. С кем в институте поздоровался, всех с собой и взял. Я ему говорю: «Ты кого вообще набрал? Да я у него вчера деньги отнимал!» А он такой: «Да ладно, для массы пойдет». Какая масса? Масса – это бараны. Мы идем на разборку или на пастбище?

«Восьмой полк» – это район, куда в начале девяностых заселялись беженцы из Абхазии. Он считался беспредельным, и там не работали никакие уличные законы и понятия. Туда даже воры на разборки не ходили. Тех, кто пытался что-то предъявлять, тупо убивали или калечили. Считалось, что прийти в «Восьмой полк» без ствола равно самоубийству. Но Гио с друзьями таких подробностей еще не знал.

На стадионе собралась серьезная толпа местных, они уже ждали. Со стороны гостей вышел парень, у которого были терки с типом из «Восьмого полка», и хотел поговорить, но никакого разговора не состоялось. Его сразу начали гасить толпой. Все ребятишки, которых набрали для массы, в ту же секунду дематериализовались, оставив в воздухе запах ужаса с кисловатыми нотками оброненного кала. Начался мрачный замес. Из нескольких десятков человек, пришедших в этот двор, остались только Гио, Артур и еще буквально три-четыре человека. В запале драки один из гостей схватил местного пацана за волосы и ртом насадил на торчащий ржавых уголок. От вида кровищи, выбитых зубов и развороченного рта местные еще жестче осатанели и принялись с удвоенной силой гасить неместных.

– Меня там замяли, как в стиральной машине, – вспоминает Гио, активно жестикулируя. – Подкинули в воздух и гасили так, что я на землю не мог опуститься. Как только я почувствовал почву под ногами, сразу побежал. Силы были слишком неравны, и сопротивляться было бесполезно. Мы отбежали за угол дома и остановились отдышаться. Смотрим, а они бегут за нами и стреляют из обрезов. Я слышал, как дробинки бьются о стену.

Артур Гаспарян, друг Гио Пики:

Мы бежали еще долго, забежали в подземный переход, остановились там, переводим дух и видим, что они вбегают в этот переход. Да что же это такое! Мы опять бежать. Они гнали нас километров пять, наверное, пока мы не покинули их район.

– Это был, наверное, самый жесткий замес в моей жизни, – продолжает Гио. – У меня правое ухо после этого было плоское, как лаваш, и висело. Не знаю, что с ним сделали. Об асфальт терли или хрен его разберет. У меня была классная шапка из дубленки, и я ее там потерял в драке. Я еще пацанам сказал: «Может, я за шапкой вернусь?» А они мне говорят: «Ты дебил, что ли? Голову еле унес, а теперь про шапку переживаешь».

Шавлего Отарашвили, друг и коллега Гио Пики по работе в госпитале:

Гио постоянно вписывался за своих. Когда у нашего заведующего отделением Тато Каджая заболела старенькая мама, мы сидели с ней круглые сутки в отделении. Она, к сожалению, умерла, и мы с Гио помогали с организацией поминок и похорон. Сначала три дня дежурили возле кафе в госпитале, где хранилось мясо и вино для поминок. Потому что в то время достать что-то было очень сложно, и каждый старался отщипнуть кусочек. Например, отлить несколько литров вина и долить воду. Или отрезать кусок мяса. А потом мы с ним копали могилу. Про Гио могу сказать, что для него помочь близкому – это святое. И не имело значения, что он был наркозависимым. На него стопроцентно можно было положиться. Если сказал, то это железобетон.

Гио учился на платном отделении, но, когда он сдавал всю сессию на отлично, следующий семестр учился бесплатно и даже получал небольшую стипендию. Первые два года, пока шла общая тематика, ему удавалось сохранять отличную успеваемость по всем предметам, но, когда пошли клинические предметы, везде успевать уже не получалось. Особенно при параллельной работе в госпитале. Нужные предметы он знал на пять, а в тех дисциплинах, которые считал для себя неважными, вроде стоматологии, гинекологии и еще нескольких, мог отпустить вожжи и сдать на четыре. То есть подходил к успеваемости прагматично и без фанатизма. Обучение стоило существенных денег, особенно для небогатой семьи, и работа в госпитале была не только хорошей практикой, но и абсолютной необходимостью.

– Как-то мой наставник Тато Каджая залетает в отделение и кричит: «Сейчас летим в Абхазию на вертолете. Там раненый боец, нужно привезти в госпиталь. Хочешь со мной?» – рассказывает Гио. – Конечно, хочу! Какие вопросы?! Сели в Ми-8 и погнали.

Во время грузино-абхазской войны вся приграничная зона была заминирована, и нарваться на противопехотную мину в тех краях можно до сих пор. Дело было в 1999 году, один солдат наступил на мину, ему оторвало ногу. Парню оказали первую помощь на месте и запросили эвакуацию на вертолете. Везти решили сразу в Тбилиси, где были все условия. Потому что прооперировать можно и в полевом госпитале, а вот обеспечить качественный послеоперационный уход есть возможность далеко не везде. Тем более, тогда в Грузии было не так много хорошо оборудованных больниц. Госпиталь, в котором работал Гио, тоже, конечно, не мог похвастаться передовым оборудованием, но по советским стандартам там было все необходимое.

– Чуваку оторвало ногу ровно по колено, – продолжает Гио. – Он то остывал, то опять в себя приходил. С него кровища хлестала, и мы всю дорогу его дофамином кололи, чтобы давление не упало. Переливали кровь, а она, один хрен, вытекала через ногу. Не получалось остановить кровотечение. В итоге я обезболил рану, залез пальцами прямо в мясо, нашел артерию и передавил ее зажимом. Весь в кровище был.

Летом двухтысячного года, когда Гио закончил третий курс, медиков из Тбилиси отправили оборудовать полевой госпиталь во время больших военных учений на побережье Черного моря около города Поти. Гио и Шавлего тоже поехали, как-никак приключение. Перед ними стояла задача разбить палатки и наладить прием пациентов. По советским нормам считалось допустимым до трех процентов потерь личного состава на учениях. Это не обязательно погибшие. Просто выбывшие из процесса по разным причинам. Когда большое количество мужчин с военной техникой, оружием и прочими опасными для жизни предметами собирается в одном месте и начинает какие-то активности, травмоопасность мероприятия резко возрастает. Один в окоп неудачно свалится и ногу сломает, другой руку вывихнет, третий сляжет с тепловым ударом.

Первым делом медики принялись устанавливать палатки, которые впоследствии должны были стать полевым госпиталем. Руководитель этого мероприятия, Тато Каджая, будучи крепким мужиком, поставил центральный шест, чтобы молодые могли растянуть и закрепить стены палатки. В этот момент недалеко от будущего госпиталя стал взлетать военный вертолет. Может, а даже тот, на котором Гио гонял за раненым солдатом в Абхазию. Парням стало интересно, они отвлеклись от натягивания тента и стали завороженно смотреть на огромную машину, поднимающуюся в воздух, презрев силу притяжения.

Сильный ветер от лопастей наполнил парус тента, поднял его в воздух и отбросил на несколько метров в сторону вместе с заведующим отделением, который все еще держался за центральный столб. Повезло, что в Изумрудный город не унесло, как Элли с Тотошкой. Парни, извиняясь, тут же кинулись помогать старшему товарищу выбраться и принялись снова налаживать тент. Тато опять встал в центре со столбом, ребята растянули края… И тут вертолет пошел на посадку. Палатку второй раз сдуло вместе с Каджая, который, кажется, уже начал привыкать к полетам. В любом случае, студенты в этот день услышали о себе много нового от возмущенного руководителя.

В грузинском языке есть такое выражение: «Мама дзахли». Дословно: «Отец собака». Это как сукин сын, но не про маму, а про отца и не несет в себе отрицательной коннотации. Наоборот, так говорят про кого-то, чей отец тебе близкий друг. Вспомните фильм «Отец солдата» и слова главного героя Георгия Махарашвили: «Мой сын – сукин сын!» Это выглядит как забавная попытка адаптировать грузинское выражение на русский язык, но через такие моменты режиссер Резо Чхеидзе старался раскрыть грузинскую душу героя. Поэтому, когда Тато Каджая распекал своих подопечных, они не обижались. Наоборот, еще больше проникались к нему доверием и любовью.

Хирургический блок в полевом госпитале представлял собой несколько тентов, соединенных в форме креста. В центре была операционная, а по краям к ней прилегали палаты для больных. Самым сложным в таких условиях было сохранить стерильность помещений. Там студенты впервые увидели, что такое настоящая военно-полевая хирургия, терапия и как действуют медики в условиях, приближенных к боевым.

Самым сложным было спать ночью в палатке, когда на улице дикая влажность. Лежишь весь мокрый и не можешь понять, то ли это твой пот так обильно выделяется, то ли влага из воздуха конденсируется на теле. Парни старались поддерживать одежду в чистоте, часто стирались, но белье практически не сохло, и порой приходилось надевать на себя влажную одежду, что свежести и комфорта тоже не добавляло.

Летняя жара отчасти нивелировалась наличием бескрайнего Черного моря под боком, и медики в обязательном порядке ходили купаться. Но воды в районе военных учений были достаточно коварными. Периодически возникали воронки, утягивающие вниз все живое и неживое. И, если попасть в такую, можно легко утонуть. Вернее, топит людей даже не сама воронка, а неправильное поведение в этот момент. Неопытные отдыхающие начинают дергаться, паниковать и терять силы, наглатываясь воды. Чтобы выбраться из такого водоворота, нужно набрать побольше воздуха в легкие, расслабиться и позволить силе вращения воды засосать тебя. Тогда она затянет вниз, но через двадцать-тридцать секунд выкинет обратно на поверхность.

Шавлего Отарашвили, друг и коллега Гио Пики по работе в госпитале:

Когда ты с человеком работаешь или просто встречаешься периодически – это одно. Но по-настоящему хорошо узнать его можно, только пожив с ним какое-то время вместе, занимаясь общим делом. В полевом госпитале мы с Гио были вместе двадцать четыре часа в сутки в течение трех недель. И мы узнали друг о друге все. Конечно, бывало такое, что уставали, посылали друг друга, но по-серьезному никогда не ссорились. За эти три недели он стал для меня родным человеком. И я понимал, что он тоже очень ценил меня и нашу дружбу.

Мы с Гио подходим к старой деревянной двери синего цвета, ведущей в подъезд трехэтажного дома. Он звонит в звонок с видеокамерой, и через несколько секунд слышится щелчок дверного замка. Поднимаемся по лестнице на площадку первого этажа, теперь Гио жмет на кнопку звонка возле железной двери с грузинской буквой «Ч» в круге. Это и есть бар «Чурчули», что по-грузински значит «шепот». Никакой вывески на улице нет, сюда невозможно зайти случайно. Интерьер завораживает, это настолько неожиданное место, будто в Нарнию попал. Бар сделан в огромной квартире, занимающей весь первый этаж и поделенной на шесть залов. Каждое помещение, даже туалет, расписано молодыми художниками из разных стран. Я люблю современное искусство и всякие неочевидные художественные решения, так что мне интерьер «Чурчули» максимально заходит.

Из заведения есть выход на задний двор с несколькими столиками, где очень круто сидеть, особенно теплыми летними вечерами. А в подвале своя звукозаписывающая студия. Для меня долгое время было загадкой, как такое большое заведение выживает без вывески и уличного трафика. Но оказалось, что Давиду Чихрадзе, который создал это место, удалось сплотить большое комьюнити вокруг своего бара через телеграм-бот и активное культивирование социальных связей.

Гио просит налить нам чая, и мы садимся напротив барной стойки за стол под огромным изображением кота на всю стену.