Когда проходит физическая ломка, наступает самый сложный этап. Да, тело уже не крутит без дозы, но мозги все еще думают только о том, как бы замутить. Здесь очень важно чем-то себя занять, чтобы не было времени и сил размышлять о ширке. Гио начал потихоньку заводить знакомства в городе и познакомился с владельцем службы такси. Слово за слово, и парень устроился к нему работать. Уезжая из Москвы, он продал свою «Пятнашку», которую сдавал в аренду азербайджанским таксистам, и в Сыктывкаре уже успел взять подержанную Daewoo Nexia.

Ночная работа в такси – идеальный вариант для монетизации своей бессонницы. Это были времена, когда таксисты работали на рации, получая заказы от диспетчера. А если заказов не было, они кучковались на пятачке возле торгового центра, рядом с круглосуточной палаткой, где можно было купить чай и кофе. В одну из рабочих ночей Гио познакомился с таксистом по имени Саша. Это был коренастый смуглый комяк с раскосыми глазами.

Саше было чуть за сорок, но к этому возрасту он уже успел заработать одиннадцать судимостей и прожить в общей сложности семнадцать лет под надзором в пенитенциарных заведениях Советского Союза и Российской Федерации. Он не был ни убийцей, ни разбойником, просто крал все, что не приколочено. Поэтому и получал относительно небольшие сроки. Так вышло, что из всех таксистов он общался только с молодым осетином, игнорируя остальных, как уличный шум. Саша не был блатным, не мурчал за воровскую жизнь, но обладал впечатляющим багажом лагерных историй, многие из которых впоследствии стали сюжетами для песен Гио Пики.

Гио работал по свободному графику, но если выходил почаще, то в месяц получалось зарабатывать тысяч сорок пять чистыми. Еще один плюс работы в такси – это быстрое погружение в жизнь города. Какие подводные течения существуют, где потеплее и помягче, а куда лучше без особой необходимости не соваться.

Таксисты часто не рискуют брать тех, кто голосует на улице с руки. Когда у тебя есть поток заказов от диспетчера, связываться с мутными историями не хочется. Но Гио периодически останавливался.

– Здорово! – хорошо одетый, слегка поддатый мужик, активно махавший рукой на обочине, без приглашения плюхнулся на переднее сидение его автомобиля. – Слушай, я из Москвы в командировку приехал на пару дней. Проституток хочу снять. Дружище, помоги найти, я отблагодарю.

– Ну поехали, есть тут место.

Гио довез столичного гостя до гостиницы «Югор», где крутились самые приличные в Сыктывкаре девушки. Во всяком случае из тех, кто оказывал неприличные услуги.

– Спасибо, дружище, выручил! – радостно выдохнул мужик, протягивая водителю две рыжие пятерки. Он уже предвкушал вечер в компании продажных нимф, полный чревоугодия, прелюбодеяний и еще нескольких библейских грехов.

– Не многовато будет? – спросил Гио.

– Заслужил!

Но этот случай был скорее исключением. Пьяные ночные пассажиры чаще приносили раздражение и нервяк, чем радость от внезапного бонуса. При общении с такими персонажами самое сложное – удержать себя от насилия. И однажды Гио сорвался. Он вез чувака, который всю дорогу вел себя по-хамски. Гнул пальцы, мурчал и всячески пытался показать свое превосходство над хозяином автомобиля, который «всего лишь сраный таксист». В какой-то момент Георгий не выдержал, остановился на обочине, обошел машину и открыл пассажирскую дверь.

– Выметайся, – Гио не шутил.

– И че? – нагло ответил персонаж, не вставая с кресла.

Вместо ответа водитель перешел к действиям. Вытащил пассажира из своей машины, ловко зафиксировал оборотом ремня безопасности вокруг шеи и некоторое время разминал голову пациента ладонью, сжатой в кулак. Увидев, что больной изменился в лице, приобретая синеватый оттенок, доктор ослабил хватку и посадил его на обочину.

На следующий день в офис службы такси пришла полиция. Найти того, кто работал ночью на «Дэу Нексии», не составило никакого труда, и Георгия Джиоева вызвали в полицию, где он объяснял, за что «убил старушку». Пострадавший тоже там был и рассказывал свою версию. Так получилось, что после выхода из участка они какое-то время шли вместе по дороге, и чувак опять начал что-то гнать, явно не осознавая, в каком моменте он не прав. Гио уже не стал спорить, а просто отвесил ему пару лещей прямо там, возле участка.

– Блатным себя называл, а сам к мусорам побежал. Иди еще одну заяву накатай, гаденыш!

Володя, мы скоро подъедем, в пробке стоим. Поскучай там пока, – Гио завершает разговор, а я оглядываюсь по сторонам.

Мы договорились встретиться возле «Золотой биржи» на «Динамо». Звучит как локация в Москве, но нет. Я тоже не сразу понял, о каком месте он говорит, хотя был в этом районе довольно часто.

Стою возле торгового центра и слушаю чувака, который оборудовал свое рабочее место микрофоном на стойке и переносной колонкой. Один поет романсы на грузинском, а другой с шапкой «аскает» у прохожих. Это распространенная схема для уличных музыкантов. Когда к тебе подходит доброжелательный человек с шляпой, не кинуть монету намного сложнее, чем если бы эта шляпа лежала на земле.

Через несколько минут появляется Гио вместе с Артуром, который часто возит его по делам в городе и не только. Артур Гаспарян – старый друг Гио, они вместе учились в медицинском, и сейчас их тоже сложно увидеть по отдельности.

– Не вытягивает он, – говорит Гио глядя на музыканта. – Смотри, сейчас он должен вот так затянуть (он негромко берет высокую ноту). Видишь, не хватает ему. Как-то я стоял и слушал уличного музыканта в России. Может, я пьяный был, а может, он действительно так хорошо пел, но я кинул ему пять тысяч. Так чувак в ту же секунду перестал играть и начал собираться. Видимо, сделал дневную норму и снялся с точки.

Мы заходим в торговый центр, поднимаемся на второй этаж и попадаем на ту самую «Золотую биржу». Это похоже на обычный рынок, но вместо помидоров и капусты на бесчисленных прилавках здесь плотно уложены цепочки, крестики, браслеты, кольца и прочие украшения из золота. Интересно, какова общая стоимость товарных остатков на этом базарчике?

Гио приехал сюда забрать обручальное кольцо, заказанное на прошлой неделе. Они с Асей расписались два месяца назад, но Гио до сих пор не сделал себе кольцо. Вот, наконец, дошли руки. Эта ювелирная мастерская принадлежала дяде Артура. Дядя Гарик, к сожалению, умер, но мастерская все равно осталась в семье, и все сотрудники хорошо знают Артура. Гио, как друг Артура, тоже принимается тут как родной человек.

Санитар – низшее звено в пищевой цепочке. В основном он занимается тем, что таскает больных на носилках и возит их на каталках. Практически грузчик. С одной стороны – работа не фонтан, а с другой – отличное место для начала медицинской карьеры. И даже при том, что работать приходилось больше руками, чем головой, любого мужика с улицы на такую работу не возьмешь. Санитар должен иметь понимание о профессии, помочь где-то, не бояться зажать рану при кровотечении. А еще очень важно, чтобы пациенты понимали, что их тащит не тот же дядька, который потом разгружает картошку в овощном магазине, а квалифицированный медицинский сотрудник.

Зарплата санитара позволяла чувствовать себя более или менее уверенно в течение двух-трех дней в месяц, а потом Георгию приходилось снова переходить на три лари, которые с утра выдавали родители, и на то, что удавалось насшибать с однокурсников при входе в институт.

– Хоть я и устроился в госпиталь по блату, но очень быстро задружился со всем коллективом, – рассказывает Гио. – Бывало такое, что главврач заходил в отделение и сокрушался: «А что, Георгий сегодня не работает?» Не вру. И коллеги меня тоже продвигали по-всякому. Уже на четвертом курсе я работал врачом общей практики в приемном отделении на 0,7 ставки.

Поток пациентов был очень большим, и врачи сами подтягивали молодых ребят: «Что ты там стоишь? Иди, помоги уже». Получалось, что студенты на практике узнавали профессию быстрее, чем проходили теорию в институте.

Шавлего Отарашвили, друг и коллега Гио Пики по работе в госпитале:

Мы оба были студентами и работали санитарами. Начинали в разных сменах, а потом нас перевели в одну, и мы подружились. Помню, когда он что-то делил, еду или еще что-нибудь, всегда мне давал большую часть, а себе брал меньшую. И даже при том, что у нас оказались разные интересы, мы с ним были очень близки. Я был большим бабником, а он в этом смысле поспокойнее, но то, что он любил, я просто ненавидел. Он это понимал и старался не попадаться мне на глаза, когда был под этим делом. А я очень агрессивно реагировал: «Посмотри, на кого ты похож! Зачем ты этим занимаешься!» Как-то я с девушкой спустился в подвальный этаж, в техническое помещение, а там он вмазанный лежит: «Ах ты ж, гад! Я и эту твою берлогу нашел!» Он сразу подскочил: «Все-все, я ухожу, не трогай меня!» А я про себя думаю: «Да нахрен ты мне сдался! Мы сюда по другому вопросу пришли».

– У меня было несколько таких друзей, с которыми я старался не пересекаться вмазанным, – вспоминает Гио. – Шавлего постоянно пытался учить меня жизни, а я в тот момент не хотел этого слышать. Меня все устраивало.

Сотрудники медицинских учреждений и внутривенное употребление наркотических веществ – это, по сути, сюжет романа «Морфий» Михаила Афанасьевича Булгакова. Там хорошо показано, как наркозависимость и бесконтрольный доступ к препаратам губят молодого врача. Придя учиться в медицинский институт и начав работать в больнице, Гио не избежал пути булгаковского героя. Парень с удивлением узнал, что все эти истории из литературы основаны на реальных событиях.

– Там полбольнички употребляло, – рассказывает Гио. – Но так, чтобы прямо в мясо убираться, конечно, не убирались. Зачем на работе палиться? Большинство врачей грамотно шифруются. Я не знаю, как сейчас с этим в больницах, но в наше время это было. Во всяком случае в Грузии.

– Были скандалы, связанные с нехваткой лекарств? – спрашиваю я, а сам вожу глазами по прилавкам, густо покрытыми слоем золотых украшений.

– Прямо чтобы скандалов я не помню. Бывало, что главврач зайдет: «У вас очень большой расход обезбола». В реанимации действительно расход в три раза больше, чем в других отделениях, но мы его еще увеличивали. У меня отмазки всегда были одинаковые: «Больной жаловался на боли, одна ампула не помогла. Пришлось дополнительно выписать. Что я могу сделать?» И так не раз и не одному пациенту. Я думаю, главврач специально делал нам замечания, чтобы мы ощущали берега и особо не зарывались. Но я был очень скрытным наркоманом, мало с кем употреблял и никак свой образ жизни не пропагандировал.

– Ты считал это чем-то стыдным?

– Не то, чтобы стыдным… Просто я знал, что никто меня не поддержит. Ни родители, ни друзья, ни сокурсники. Я хорошо понимал, как это будет огорчать моих близких и осознавал всю опасность для здоровья.

Обычно медики работают сутки через трое, но студенты приходили после пар, в четыре часа дня, и дежурили до девяти утра. Коллектив в смене у Гио был очень дружный, и многие даже старались попасть именно в эту, вторую, смену.

– Заведующий отделением реанимации Тато Каджая был очень крутым специалистом, светилом медицины. Он занимался не только практической, но и науч-ной деятельностью, – рассказывает Гио, пока мы идем вдоль рядов с золотыми украшениями. – При этом Тато очень любил выпить, и трезвым я его, кажется, не видел. Но, повторюсь, врач он очень крутой и до сих пор практикует. Когда он писал назначение для пациента, главное было его строго соблюдать. Тогда все было нормально, и больной шел на поправку.

Многие врачи из госпиталя были его же преподавателями в институте. Например, хирург Дато Китаишвили преподавал топографическую анатомию. Понятно, что в институте отношение к студенту Джиоеву, а по факту – коллеге, было особое. Иной раз он мог даже не приходить на экзамен. Преподаватель сам прекрасно понимал, что знает и умеет студент, работающий под его началом.

– Мой завкафедры мог позвонить насчет меня коллеге, который принимает у меня стоматологию или гинекологию, и попросить поставить мне зачет, потому что я занят у него в отделении и мне некогда, – продолжает Гио. – Так и говорил: «Я за него отвечаю. Уверен, что Георгий даже на улице сможет роды принять».

Переход от теории к практике у медиков происходит постепенно. Сначала студент смотрит, как работают коллеги в приемном покое. Зашивают несложные раны, обрабатывают их и совершают манипуляции, не требующие подключения операционной палаты. Например, порез или разрыв мягких тканей без повреждения сосудов и сухожилий зашивают в процедурном кабинете. Надо понимать, что никакой хирург не придет и не предложит молодому специалисту пойти с ним на операцию. Ему это не нужно, один только головняк. Все зависело от искусства коммуникации, но в этом плане у Гио всегда был порядок.

– Мы заходим с хирургом в операционную, и он говорит: «А ты сколько раз уже со мной на аппендиците был?» – вспоминает Гио. – Я сказал, что только с ним уже четвертый раз, а вообще, наверное, раз десятый. Он, такой: «Давай ты тогда делай операцию, а я буду ассистировать. Если что, я тебя поправлю». Не вопрос. Я скальпелем вскрыл кожу, затем тупым методом раскрыл мышцы и неврозную ткань. Дошел до брюшины, прикрепил пару зажимов, раскрыл скальпелем брюшину и еще два зажима туда. Нашел слепую кишку, вытащил, а у нее на конце как раз аппендикс торчит. Подшил вокруг, вытянул аппендикс до конца, подрезал под основание и затянул кисетный шов. Он часто используется на кишках. Потом отсосом из брюшины убрал, что можно, поставил дренаж и послойно закрыл. Я много раз стоял на такой операции и четко понимал, что делаю.

Мастерство хирурга и ассистента – это, конечно, важно. Но самое ответственное – работа операционной медсестры. Если она плохо продезинфицирует инструменты, можно тушить свет. Никто не спасет. Да и рассказы про то, как забывают зажим в теле пациента, – не анекдоты, а реальные истории. Во время операции может использоваться до сотни зажимов, и медсестра должна четко их посчитать до и после операции. Вообще, зажим – это довольно большой предмет, похожий на ножницы. Только вместо того, чтобы резать, они зажимают ткани. Их крепят на каждый слой по нескольку штук. И вроде бы все на виду, но в ходе операции зажим может скользнуть за какой-нибудь слой, уйти под кишку, и в запаре этого можно не заметить. В медицинской практике бывало такое, что зажим оставался внутри пациента, и это обнаруживали только через некоторое время. Самое неприятное, что потом надо снова резать человека, но теперь – чтобы достать забытый инструмент. Во время операции каждый должен четко выполнить свою роль. А на выходе – спасенная жизнь.

– Был один пациент, которого я вел двое суток, – вспоминает Гио. Ювелир дал ему примерить кольцо из светлого золота и попросил погулять минут десять, пока отполирует. – Он был очень тяжелый. Попал в жуткую автомобильную аварию, двое человек насмерть, а у него разрыв селезенки и малой доли печени. Это называется политравма. Ему сделали операцию, он даже пришел в себя, и я двое суток почти не отходил от него. А потом у него ушел тромб в сердечно-легочном стволе, и начался инфаркт легкого. Пошла пена изо рта. Я делал ему массаж сердца минут сорок, наверное, и меня никто не мог остановить. Хотя его можно делать только шесть минут. Если за это время он сам не задышит, мозг умирает. И я это знал, но не мог успокоиться и посылал всех, кто пытался мне помешать. Получается, что я полчаса массировал труп. Это был молодой мужик, чуть старше сорока. Первый пациент, которого я потерял. До этого тоже умирали люди, но он был прямо моим пациентом. Я его принимал, вел, и умер он у меня на руках. Я настолько жестко это переживал, что меня даже завотделением утешал.

Шавлего Отарашвили, друг и коллега Гио Пики по работе в госпитале:

Он тогда был очень огорчен. Такое ощущение, будто он считал, что это его вина. Но там никто ничего бы не сделал. Когда отрывается тромб, пусть даже у тебя пациент на операционном столе лежит полностью открытый, ты его все равно не спасешь. Это просто невозможно.

Еще тяжелее, чем видеть уход пациента, – сообщать о смерти его родне. Хотя в случае с этим мужиком родственники в принципе были готовы к такому исходу. Они уже знали, что двух его попутчиков из той машины с трудом отделили от металла. Да и сам он не подавал особых надежд. Но все же его прооперировали, он пришел в себя и даже начал самостоятельно дышать. Получается, человека спасли один раз, а во второй уже не смогли. Возможно, это случилось оттого, что не было возможности собрать нормальный анамнез перед операцией. Его привезли и срочно положили на операционный стол. В таком случае уже не делаются анализы на аллергенность, на наркоз и так далее. Опросить пациента тоже нет никакой возможности – он в коме. Тогда врач оформляет документ, в котором указывает, что операция проводится по жизненным показателям. Это снимает с медиков часть ответственности за исход. То есть, если его не прооперировать, он по-любому умрет. А так хоть есть шанс спасти.

Психологической помощи для врачей в госпитале не было, поэтому медики снимали стресс как умели. Не зря же в больницах традиционно повышен расход спирта и обезболивающих препаратов. Медики вообще находятся в постоянном контакте с крайними проявлениями жизни, а именно с человеческой смертью, и не зачерстветь тут очень и очень сложно. То, что для другого человека трагедия всей жизни, для врача – рабочий эпизод. Нельзя сказать, что медиков не трогает смерть пациентов. Конечно, трогает. Но они учатся относиться к ней иначе.

– Когда я работал в реанимации, смерть всегда была рядом, – рассказывает Гио. Мы вышли из торгового центра и прогуливаемся по рыночным рядам, растянувшимися по соседству. – Вот я заступаю на смену, и у меня в отделении несколько пациентов в терминальной стадии. Это когда в ближайшие двадцать четыре часа ожидается отказ жизненно важных функций. Например, у меня двенадцать больных и трое из них стопудово умрут. Я сидел и будто бы видел, как старуха расхаживает по коридору, заглядывает в палаты и точит свою косу. Постоянно ощущалось присутствие смерти рядом с собой. Она топчется вокруг, и ты слышишь этот топот. Я думаю, оттого врачи массово и пьют. Как-то нужно этот стресс перерабатывать.

Постоянное столкновение со смертью и сопутствующая этому профдеформация – важная часть профессии. Со временем медик приходит к тому, что нельзя переживать о каждом больном как о своем родственнике. Каким бы чувствительным и сердобольным человеком он ни был, часть случаев будет проходить мимо него, не затрагивая струны души. Иначе он просто сдохнет через год. Конечно, некоторые случаи ранят сильнее. Например, юную девочку жалко сильнее, чем шестидесятилетнего мужчину, но для нормальной работы важно относиться ко всем одинаково. Потому что, потратив все время на девочку, которой, объективно, уже не помочь, врач потеряет и эту девочку, и трех других пациентов, которых он мог бы спасти.

После того первого пациента количество смертей постепенно росло, и как бы это ни было тяжело осознавать, но каждый новый эпизод Гио воспринимал спокойнее. Он в любом случае делал все возможное, но при наступлении летального исхода уже не заламывал руки часами. Собирался и шел помогать тем, кому еще мог помочь. Чтобы смертей не стало больше. Хотя бы в эту смену.

Мы заходим в небольшой павильончик из пластиковых панелей, где сидит лысый мужичок и наносит лазерную гравировку. Гио отдает ему кольцо и просит сделать надпись на внутренней поверхности. Мужичок набирает слово на экране компьютера, зажимает кольцо в небольших тисочках, и за пару секунд лазерный луч отпечатывает на белом золоте имя «Ася».