«Дорогие друзья, совсем скоро новый 2009 год войдет в наши дома. Хочу без долгих вступлений поздравить всех вас с самым любимым праздником. Праздником, когда все мы вспоминаем прошедший год, в котором, конечно же, было всякое. Счастье и разочарование, радости и потери. У каждого из нас они свои…»

Гио сидел перед телевизором в своей комнате в общежитии перед богато накрытым столом на одну персону. Одиночество одиночеством, а любовь к застолью никто не отменял. Накануне он купил красной икры, дорогих нарезок, не поленился сделать голубцы. Парень налил водку в рюмку, молча выпил и закусил.

Ира уехала к родственникам, двоюродный брат тоже отправился к семье в Осетию, а Гио остался совсем один в чужом темном и холодном городе. Ледяная водка прошла по пищеводу обжигающим зондом, но вместо облегчения на него навалилась такая черная тоска, при которой волки в лесу уже прекращают выть на луну и сами лезут в охотничьи капканы, лишь бы прекратить свои страдания. Ни о каких капканах и петлях он, конечно, не помышлял, но ситуация складывалась предельно грустная. Он вырос в огромной дружной семье, всю жизнь его окутывали теснейшие социальные связи с родней, друзьями и родственниками друзей. Отец с матерью тоже всегда ладили. Если в семье и случались какие-то скандалы, то их причиной становился сам Гио и его дурацкие поступки. Каждый праздник проходил максимально тепло. Куча родственников собиралась в одном доме, все радовались и заваливали друг друга подарками. Оказаться совершенно одному в далеком Сыктывкаре стало для него очень тяжелой ношей. Гио никогда не задумывался, что при всей своей независимости и непокорности он так зависим от своего окружения.

«Неужели я всю жизнь теперь проживу так?» – думал Гио. После завязки с употреблением у него и так яркость красок поутратилась, а тут еще и президент по телеку напоминает о разочарованиях и потерях.

Первое время он жил у Иры, а потом снял эту комнату в общежитии. Но там не было той депрессивной атмосферы, при которой хотелось изучать лампу на потолке, прикидывая, достаточно ли надежен крюк, чтобы выдержать вес взрослого человека. Вполне себе нормальная общага, где комнаты, по сути, отличались от обычных квартир только тем, что туалет, ванная и кухня делились на две семьи. При входе – предбанник с коммунальными удобствами, а дальше – две двери. Но в этой общаге жили в основном студенты и работяги по одному человеку в комнате. Так что очередей у туалета поутру не выстраивалось.

Опыт встречи Нового года в одиночку Георгию настолько не зашел, что он начал задумываться о том, что, возможно, приезд в Сыктывкар был ошибкой.

Летом двухтысячного года военный госпиталь, в котором работал Гио, снова участвовал в учениях, но уже возле города Телави. Это в Кахетии, два часа на машине от Тбилиси. Полевой лагерь расположили возле военного аэродрома. И если в Поти они находились в поле, то здесь существовали какие-то административные здания. Но жили все равно в палатках. Полевой госпиталь оборудуется таким образом, чтобы можно было оказать первую неотложную помощь и с наименьшими потерями дождаться эвакуации пострадавшего в город. Все процедуры проводятся в перевязочной комнате с минимальным набором необходимого оборудования и инструментов. Есть стол, есть лампа, но запланированных операций там не проводится. Только экстренная помощь.

Гио как сотрудник военного госпиталя тоже отправился на эти учения. Желание для этого не требовалось, хотя и негатива у молодого медика такие командировки тоже не вызывали. Все-таки лето, смена обстановки, да и медбратья не так упахиваются на учениях, как обычные бойцы. Канавы рыть не надо, бегать в полной разгрузке, стрелять по мишеням и кидать гранаты – тоже. В таких травмоопасных мероприятиях в основном участвовали солдаты срочной службы. Гио с коллегами просто должен был всегда присутствовать рядом с местом военного движа, чтобы вовремя оказать первую помощь, если потребуется. Когда-то медики подъезжали на скорой и скучали неподалеку от учений, когда-то разбивали палатку и устраивали там медицинский пункт с минимальным набором, доступным в полевых условиях: жгуты, бинты, обезбол и так далее.

– Одному солдату там покорежило руку, – вспоминает Гио, отпивая чай из небольшой чашечки. Мы сидим в баре Churchuli. – Может, гранату так неудачно кидал или еще что-то. Не оторвало, но посекло осколками нормально. Я обезболил ему рану по кругу новокаином, а хирурги уже зашивали.

Когда анестезиолог обкалывает открытую рану, то старается колоть прямо через разрыв в жировую прослойку под кожей, а потом выжидает, пока кожа пациента в обработанном месте не станет похожа на лимонную корку. Это значит, что ткани уже ничего не чувствуют и можно начинать работать. Если какой-то перелом и нужно глубоко обезболить, ткани прокалываются на всю длину иглы.

– Вообще, медицина – это такая отрасль, в которой еще очень много неизведанного, – рассказывает Гио. – Да, постепенно наука двигается вперед, и сейчас можно успешно лечить заболевания, еще двадцать лет назад считавшиеся неизлечимыми, но бывают такие случаи, которые невозможно объяснить. Я видел несколько раз, когда человек был уже конкретно не жилец. Любой врач подтвердил бы, что выжить невозможно, потому что все показатели говорят о наступлении терминальной фазы, когда ожидается отказ жизненно важных органов и смерть. А я видел людей, которые смогли вылезти из терминальной стадии. Это считается реальным чудом. Врачи, конечно, в чудеса не верят. Они говорят, что это особенности организма. Бывает, что ребенок в пятнадцать-шестнадцать лет не может выкарабкаться, хотя у него ресурсы организма просто огромные, а семидесятилетний мужик с кучей хронических болячек выползает. Мне всегда хотелось провести исследование. Собрать людей, которые смогли так выжить, и посмотреть, что у них есть общего. Уверен, там нашлись бы какие-то интересные пересечения.

В Телави проходили учения республиканского масштаба, куда собрали войска со всех регионов страны. Но были и местные бойцы, которые на постоянке служили при этом военном аэродроме. Гио быстро с ними задружился и в свободное время, которого было достаточно, зависал у них в казарме. Солдаты сами родом были из Телави и окрестностей, а значит, имели ход к домашнему вину и прочим ништякам с гражданки. Это повышало их ценность в глазах студента, а он был им полезен тем, что обладал прямым доступом к военной медицине. Все-таки для бойца медсанчасть – это маленький райский уголок, где можно отдохнуть от солдатских будней. Так что медиков в армии всегда уважали.

В книге «Записки юного врача» Михаил Булгаков рассказывает о начинающем медике, который приехал в русскую глубинку и стал для местных жителей единственной опорой во всех жизненных ситуациях. Сталкиваясь с новым случаем, герой Михаила Афанасьевича убегал в соседнюю комнату и судорожно листал медицинские книги, пока пациент ждал его в кабинете. Гио на учениях тоже всегда держал под рукой хирургический справочник, чтобы обратиться к мудрости предков, если вдруг в моменте что-то не вывезет. Хотя, объективно, совсем новые случаи встречались довольно редко. Первую помощь сможет оказать любой медик, какая бы специализация у него ни была. Но надо быть готовым ко всему, потому что одни и те же симптомы могут встречаться при разных заболеваниях. Собрав анамнез и приложив его к шаблону в медицинском справочнике, нужно потом этот шаблон откинуть и смотреть уже на конкретный случай и конкретного пациента.

– Я как-то стоял ассистентом на аппендэктомии, – вспоминает Гио. – Разрезали ткани, дошли до аппендикса, а он совершенно здоровый. Ошиблись. У женщин часто воспаление яичника путают с приступом аппендицита. Конечно, в полевом госпитале женщин с воспаленными яичниками нет, но случай показательный, и никогда нельзя терять бдительности, думая, что ты все знаешь. Надо всем интересоваться. В поле ты будешь и терапевтом, и хирургом, и дальше по списку.

В какой-то момент Гио стал неплохо разбираться в нейрохирургии, потому что дружил с нейрохирургами из госпиталя и много времени проводил в их отделении. Сидят, выпивают в кабинете, заходит врач и начинается обсуждение какого-то пациента. Гио поначалу просто грел уши, не особо понимая, о чем речь. Но было очень интересно. Тут спросил, там спросил, во время следующего разговора уже встретил знакомые термины и определения. В другой раз тоже заметил, что подобный случай разбирали во время прошлой пьянки. Так чуть-по-чуть и начал понимать вопрос.

– Я раньше думал, что при операциях на головном мозге череп вскрывают лазером, – рассказывает Гио, – а потом увидел, как оно на самом деле. Сначала, вырезают нужный участок на коже и отодвигают, как скальп. Затем ручным сверлом очень медленно и аккуратно сверлят отверстие. Видишь, как костная стружка идет. Сверлишь, пока не начнет кровоточить. Значит, уже прошел кость. Там даже видишь, как пульсирует под черепом. И дальше берешь специальные Г-образные плоскогубцы со скругленными краями и по кусочкам, как шифер на крыше, выламываешь куски черепа, открывая область для работы. Я когда первый раз это увидел, просто охренел: «Реально это так делается?»

– Я тоже думал, что это более эстетичная процедура, – добавляю я. Официант Саша принес нам еще кипятка, я заливаю его из термокувшина в чайник, чтобы разлить по небольшим чашечкам. Сегодня мы пьем Габу глубокой прожарки. – Например, специальной циркуляркой аккуратно выпиливают.

– Не, братан, никакой эстетики там нет, – продолжает Гио. – Кстати, в самом начале я тоже хотел быть хирургом. Но когда пошел работать санитаром и медбратом, меня направили в реанимацию. Просто потому, что младшему медицинскому персоналу в хирургии скучно. Особо нечего делать, уколы разве что в жопу ставить. А в реанимации постоянный движ, много клинических случаев из всех областей медицины. Вообще, я бы посоветовал тем, кто идет учиться в мед, с первого-второго курса сразу начинать работать санитаром.

Гио мог уйти на учебу в понедельник утром, а вернуться домой в пятницу или в субботу. Сразу после учебы на смену, затем утром на учебу, потом снова на смену, если кто-то просит подмениться или если хочет сам понаблюдать за своим пациентом. Особенно часто рабочие марафоны случались в период летних отпусков, когда в госпитале некомплект по персоналу.

– Важный момент – то, как специалист растет внутри себя, – говорит Гио, отпивая чай. – Как начинает верить в свои силы и не боится принимать решения. Ночью, например, больного вывезли из операционной, ты делаешь какой-то прогноз и остаешься еще на одну смену. Чтобы видеть, как меняется его состояние в зависимости от назначения.

У Гио был собственный большой шкаф в раздевалке, где он всегда хранил несколько смен белья, одежду и халаты. Даже отдельный душ для персонала имелся. То есть он оставался на дополнительные сутки, не испытывая бытового дискомфорта. По-хорошему, он мог там даже жить. Свободные койки для сна всегда были. Мог спокойно лечь на соседнюю постель с больным, если его состояние требовало постоянного внимания. Когда и на каталке спал, если мест не было.

– У меня были очень хорошие, приятельские отношения с Тато Каджая, заведующим всем медицинским центром, в который входила реанимация, анестезиология, интенсивная терапия и искусственная почка, – продолжает Гио. – Тато просто мировой мужик, он часто оставлял мне ключи от своего кабинета.

Потом и непосредственный начальник, заведующий отделом реанимации, Алеша Какубава, тоже стал оставлять ему ключи на ночь. Гио разрешали тусить в кабинете, можно было даже аккуратно прибухнуть. Главное – барышень не водить, бардак не устраивать.

Георгий Шервашидзе – еще один крутой дядька, работавший в госпитале. Глава кафедры военно-полевой хирургии всей Грузии. Он был еще старше, чем Каджая, но у Гио и Шавлего сложились с ним особые отношения. Ни с кем из студентов он не был так близок. Шервашидзе мог позвать парней и сказать, чтобы принесли закуски, а у него уже бутылочка коньяка с собой. Ребята заходили к нему в кабинет, закрывали дверь и выпивали, перенимая у старшего товарища житейскую мудрость и профессиональные секреты.

– Главврач, Арчил Бурджанадзе, даже знал меня по имени и фамилии, – продолжает Гио. – А студентов там ходило бесчисленное множество, и их никто не запоминал. Я позже уже думал, как так получалось, что я всегда привлекал к себе внимание всех ключевых людей в госпитале. Возможно, то, почему я потом стал артистом, творческое начало, тогда уже как-то проявлялось во мне. Возможно, это видели люди и тянулись ко мне. У меня всегда получалось оказываться в центре внимания, совершенно об этом не думая и ничего для этого не предпринимая. И это было уже не похоже на то, как я утверждался в новом классе или в новом дворе, умышленно стараясь оказаться в центре. Тогда речь шла про уличные порядки, и я не мог поступать иначе, чтобы сохранять уважение сверстников. А тут было уже что-то совсем другое.

Студенты медицинского института на старших курсах переставали толком учиться в привычном понимании этого слова, а перемещались в больницы и госпитали. Даже сейчас, придя в грузинскую больницу с утра, можно увидеть толпы студентов, слоняющихся по зданию. Если по коридору идет врач, за ним, как дети за львом Бонифацием, семенят юные медики.

– Ты прикрепляешься к какому-то врачу и идешь с ним на утренний обход, – вспоминает Гио. – Ходишь за ним, слушаешь, смотришь. И нас там человека три-четыре за ним хвостом ходило. Например, вчера сделали пациенту шунтирование на сердце и перевели в отделение интенсивной терапии. Если я уже год так за доктором походил, то он может мне поручить собирать анамнез: каждый час измерять пульс, каждые полчаса – давление и так далее. И так постепенно набираешься опыта, а твой внутренний врач становится увереннее. Вообще, медицина без практики – это полная фигня. Я видел студентов, которые учились лучше меня, а при работе с больными справлялись значительно хуже. Потому что они просто зубрили материал, а в больницу не ходили.

Шавлего Отарашвили, друг и коллега Гио Пики по работе в госпитале:

Как-то была ситуация, когда операционная комната уже готова, пациент лежит на столе, а хирург сидит пьянющий у себя в кабинете: «Идите нахрен, делайте что хотите». И мы с Гио стоим, не понимаем, как нам быть. Мы аппендэктомию прекрасно знали и решили уже делать сами. Подготовились, зашли в операционную, я за хирурга, а Гио ассистентом. Все готово, но начинать все равно страшно. Первый раз без присмотра все-таки. Но тут заходит хирург, и мы выдыхаем. А он был специалистом такого класса, что мог безупречно сделать операцию в любом состоянии.

Медицина – удивительная область, в которой в равной степени сочетается стерильность и грязь. Если раньше Гио был довольно брезгливым, то, начав работать в госпитале, он быстро попрощался со старыми загонами. Как можно оставаться брезгливым, если тебя за одну смену несколько раз могут заблевать и залить кровью, а потом ты будешь выносить утки, полные мочи и кала?

– На некоторых лекциях мне скучно было, – продолжает Гио. – Я осознавал, что стою уже на уровень выше в плане понимания самого вопроса и его возможных решений. И с больными я тоже всегда хорошо ладил.

Есть такой тип пациентов, с которыми очень сложно работать. Это люди с медицинским образованием или те, кто нахватался по верхам и начинает высказывать свое мнение, оспаривать решения доктора. Тут путь один – слушаешь его, киваешь, но делаешь по-своему. Надо понимать, что Гио лечил не вздутие живота и не недомогание на фоне стресса. У него в реанимации лежали совершенно разобранные люди. А вообще, пациента легко переубедить. Он психологически находится в беде, ждет любого, кто протянет ему руку помощи, и врач становится этим самым человеком. От этого внушаемость повышается, а строптивость стремится к нулю. Знаменитый врач Владимир Михайлович Бехтерев говорил: «Если больному после разговора с врачом не стало легче, то это не врач».

– Когда я потом поступал в скорую работать, мать нашла мои тесты для подготовки, – вспоминает Гио. – Там написаны симптомы, несколько вариантов причин, и нужно дать верный диагноз. Так вот, мама нашла у себя все симптомы и все болезни! Из-за того, что она растила больного ребенка, она очень много интересовалась и погрузилась в медицину. Мама умеет делать уколы, ставить капельницы, внутривенные инъекции, не имея медицинского образования. Как-то звонит мне и спрашивает: «А где твои тесты лежат? Не могу найти». Я ей отвечаю: «Не надо их трогать, забудь! Ты очень впечатлительная».

Порой в госпиталь заезжали нестандартные пациенты. В одной из колоний случился бунт, который жестоко подавили, сильно поломав участников «мероприятия». В палаты завезли избитых заключенных, а в коридорах разместилось несколько полицейских. Зэкам наматывали пеленку на руку, сверху защелкивали наручники и приковывали их к койкам. Причем это были не хлипкие кровати, а добротные конструкции с прочными стальными рамами. Вчерашние бунтари вели себя смирно и агрессии в сторону медперсонала не проявляли. Во-первых, медики – это единственные люди, кто пытался им помочь, а во-вторых, каждый пациент в черной робе имел множественные переломы и черепно-мозговые травмы.

– У нас лежал один из организаторов бунта, авторитетный заключенный, – вспоминает Гио. – Это был здоровый бородатый мужик, но настолько избитых людей я в своей жизни не видел ни до, ни после. Даже в кино. Живого места на нем не было, по всему телу виднелись характерные следы от стального арматурного прута с диагональными засечками. Это его через телогрейку хреначили. Плюс к этому, все тело было бубонах, как вздувшаяся покрышка. Так как он был самым опасным из всех, то возле двери в его палату сидело дополнительно двое ментов, хотя возле других палат персональной охраны не было. До этого я уже договорился, чтобы ему освободили хотя бы одну руку от наручников. Менты упирались, говорили, что чел крайне опасный. Боялись, что он симулирует. Да какая симуляция? Снимки же есть! Я им объяснял, что даже если он сможет открыть второй наручник, что невозможно, то сбежать с двумя поломанными ногами и тазобедренным суставом он все равно не сумеет. А так хоть сможет почесать лицо или попить воды.

На зэков морфин не выписывали, а мужик мучился от боли и не спал уже две ночи. Обычный обезбол ему не особо помогал. В один вечер Гио дождался, пока смена закончится, все разойдутся, и зашел к нему. Руки больного свидетельствовали о том, что он хорошо знаком с употреблением подобных веществ. Гио обратился к нему ему по-грузински на уличном сленге: «Ширнуться хочешь?» Больной сперва не понял, что он имеет в виду. Гио повторил еще раз и объяснил, что морфин заключенным не положен, но он может это решить. Мужик поднапрягся и спросил, внимательно глядя на медбрата: «А что для этого нужно?» «Да ничего не нужно, твое согласие. Будешь или нет? Только быстрее решай. Я смотрю на тебя, и мне тебя жалко», – Гио уже не выдержал. В его кармане лежали два куба препарата. Тут заключенный все понял и просиял: «Конечно буду! Конечно!»

– Я сделал ему обезбол, – продолжает Гио. – Потом открыл форточку и предложил покурить. Он сперва отказывался, говорил, что не хочет меня подставлять. Мало ли кто зайдет. Но я ему сказал, мол, если что, это я покурил. А ему только надо будет подтвердить. После этого он проспал тринадцать или четырнадцать часов. Через три дня я прихожу, и мне врач говорит: «Он тебя ищет». Я ему еще раз помог.

Бар потихоньку наполняется друзьями и знакомыми. Время вечернее, народ стекается под привычную крышу. В Churchuli сложилась большая тусовка приятных людей, и я очень рад, что благодаря Гио я тоже в нее попал. Когда количество сидящих за нашим столом достигает пяти человек, я понимаю, что воспоминания Гио стремительно теряют структурность, а беседа – конструктив. Пора отложить работу и перейти к отдыху. Когда работа отличается от отдыха только сменой темы разговора – это настоящее счастье.