– Ты либо безумец, либо гений, – недоверчиво говорит Уилл. Они с Джеком идут по морскому дну, держа головы в перевернутой лодке. Воздуха внутри достаточно, чтобы они могли продолжать движение незаметно для наблюдателей с поверхности воды.
– Это две крайности одной и той же сущности, – невозмутимо отвечает капитан Воробей.
Гио смотрит «Пираты Карибского моря» уже четвертую ночь подряд. Спать он все равно не может, а легкий приключенческий фильм заходит хорошо. Трех частей «Пиратов» аккурат хватает, чтобы дождаться утра. Днем будет хоть какой-то движ, и можно попытаться чем-то себя занять.
Завязка с употреблением опиатов делится на три стадии. Первый этап сопровождается самыми жесткими ломками и продолжается пять-десять дней – в зависимости от выносливости организма. Это период, когда крутит руки-ноги, течет из носа и не найти себе места. Следующий этап длится два-три месяца. Физически уже не ломает, но все мысли только о ширке. Через месяца три пациента немного попускает, и помимо мыслей о том, чтобы сорваться, в голове появляются и другие, более созидательные шевеления. Наступает третий этап, который может длиться три или даже пять лет. Это перманентное депрессивное состояние, бессонница и отсутствие какого-либо интереса к жизни. Как раз этот длительный период и становится самым большим испытанием для наркоманов. Большинство срывается именно здесь. Чем солиднее стаж, тем длиннее эти этапы. Гио к этому моменту системно употреблял уже десять-одиннадцать лет.
Он не стал описывать подруге весь масштаб проблемы. Все же, когда начинаешь отношения с человеком, не стоит вываливать на него сразу все скелеты из своих шкафов. Сказал, что баловался, но без особых подробностей. Она, конечно, понимала, что парень переламывается, но визуально не было ясно, насколько все плохо. Это не как в фильмах, когда теряется человеческий облик. Гио скорее напоминал больного, который вот-вот пойдет на поправку, но все никак не выздоровеет. Слабость, потливость, тремор. Как таковой уход ему не требовался. Больше того, наркоману уход и не особо нужен. Любое действие для него – это возможность отвлечься. У него постоянно шило в заднице, сидеть на месте невозможно.
В период активной ломки любое прикосновение к телу неприятно, поэтому душ и водные процедуры как таковые сводятся к минимуму. Есть тоже невозможно, аппетит отсутствует совсем. Но чем меньше ешь, тем меньше сил, а они нужны. Это еще один повод для срыва: «Подумаешь, разок. Просто чтобы поесть и выспаться. А завтра снова в завязку».
Гио сидел на диване и компульсивно листал телефонную книгу в телефоне. Но, в очередной раз поняв, что звонить все равно некому, отложил трубу в сторону. В Сыктывкаре он никого не знал, и любая мутка потребовала бы слишком больших энергозатрат. А этой самой энергии едва хватало на обеспечение жизнедеятельности его слабого организма. Если бы наркота была в легком доступе, то неизвестно, как бы он себя повел. Это еще один аргумент в пользу того, что для выхода из системы нужно по-настоящему поменять среду. Не просто не общаться со старыми знакомыми, а это должно быть физически невозможно.
Либо рехаб с изоляцией, либо кардинальная смена места жительства. Республика Коми для Гио стала самым настоящим краем земли, куда не могли дотянуться щупальца его знакомых дилеров. Так что оставалось только сидеть, тупить и ждать, пока организм не очистится от токсинов, а мысли – от назойливого червяка, который шепчет: «Замути, замути».
Гио посмотрел на часы, которые показывали 23:35, и мысленно поблагодарил шарик за то, что он продолжает вращаться, исправно сменяя день ночью. Хоть где-то порядок и стабильность. Он нажал Play на компьютере, включил полноэкранный режим и лег рядом с Ирой. Она уже спала, ей завтра на работу.
На экране появился парусный корабль, медленно идущий сквозь туман, и девочка в красивом голубом платье, поющая песенку на верхней палубе. До утра оставалось еще три фильма.
За два года обучения колледж особого следа в памяти Гио не оставил, кроме того, что после выпуска он ощущал себя уже плотно сидящим на системе наркоманом. Пагубное увлечение при этом не отменяло его отличных оценок. Чтобы Гио стал плохо учиться, должно было случиться какое-то экстраординарное событие, вроде сильной травмы головы, влияющей на когнитивные функции. Да он и не учился толком. Успеваемость, скорее всего, стала побочным следствием врожденной любознательности. Ему просто все было интересно, а юный, свежий мозг с легкостью удерживал и сохранял новую информацию. Вот и весь рецепт.
– Медицинский институт, как мне кажется, был мечтой моих родителей, – вспоминает Гио. – Но мне эта идея тоже нравилась. Облагораживающая профессия – помогать людям, врачей все уважают. Плюс ко всему, врачи стали уже нормально зарабатывать. Но мать с отцом все же меня сильно подтолкнули.
Наира Георгиевна, мама Гио Пики:
Для медицинского мы его вообще не готовили. Георгий хорошо учился, ему давался английский язык и математика, и мы думали, что ему лучше будет поступать на международную экономику. Он часто говорит, что медицинский был нашей мечтой, но это не так. У него был троюродный брат Леонид Махалов. Сын двоюродной сестры моего мужа, которая вышла замуж за русского. К несчастью, он потом погиб в автокатастрофе. Леонид учился в Питере на медицинском и летом всегда приезжал к родителям на каникулы. Он-то как раз эту идею нам и подкинул.
Гио поступал в филиал Тбилисского медицинского университета на базе русского военного госпиталя. Бюджетных мест было очень мало, и его взяли на платное отделение. Биологию и химию сдал сам, а русский и литературу внезапно провалил. Пришлось заносить, но тогда в Тбилиси такие схемы считались чем-то вроде нормы. Гио изначально заходил в институт «с торпедой», через связи отца, и, когда встал вопрос, чтобы чуток подкорректировать оценку за вступительный экзамен, проблем не возникло.
В Тбилисском медицинском институте при русском военном госпитале было всего два факультета – лечебный и стоматологический. Это был эксперимент, когда медики учились сразу при военном госпитале и после выпуска получали погоны лейтенанта военно-медицинской службы. Гио выбрал лечебный факультет. Специализация начиналась только с третьего курса, а с четвертого студенты уже углубленно изучали выбранные направления: хирургию, анестезиологию и так далее. Первые годы лечебный факультет и стоматологи учились отдельно, но большинство общих предметов, таких как анатомия человека, органическая и неорганическая химия, патофизиология, гистология и прочее, они проходили вместе. А вот топографическую анатомию изучали отдельно, потому что лечебникам рассказывали про все тело, а для стоматологов делали особый акцент на строении головы и нервных соединений, связанных с зубами и челюстями.
Группа состояла из порядка сорока человек и включала студентов всех национальностей: грузины, осетины, армяне, русские, украинцы, езиды, греки и прочие. Все обучение проходило на русском языке, и главным преимуществом этого института от других был военный госпиталь, где студенты проходили практику, которая имеет огромное значение в медицине. И ее было очень много. Студенты с самого начала ощущали себя настоящими медиками.
– Я сразу подружился со всеми старшаками с третьего курса, – вспоминает Гио. – Мой старый друг учился на третьем, и через него я познакомился с Лашей, который стал моим самым близким другом на несколько лет. Мы с ним постоянно вместе были. Но он уже умер, к сожалению.
На вступительных экзаменах Гио познакомился с Артуром Гаспаряном, с которым близко дружит до сих пор. Артур сопровождает его почти на всех гастролях.
Артур Гаспарян, друг Гио Пики:
Я сидел на экзамене и почувствовал, что в соседней аудитории кто-то курит сигареты. Я еще подумал: «Ничего себе, вступительные экзамены, а там уже курят». Когда я вышел из аудитории, пошел познакомиться с этим дерзким чуваком. Как говорится, рыбак рыбака. Мы очень быстро нашли общий язык: кто с какого района, кто кого знает и так далее. Вообще, Гио сразу выделялся: видно было, что это человек с характером. Обычно люди как-то стесняются в начале, а он стал тем, кто начал всех друг с другом знакомить. На второй день мы с ним уже были кентами. Нас на курсе было пятеро таких друзей. Сейчас все в разных странах, но мы поддерживаем связь.
– Здесь было охренеть как облагорожено все, – рассказывает Гио, пока мы идем по территории бывшего медицинского института. – Все было вылизано, покрашено, а вон там была такая аллейка, такой сквер!
Рассказ артиста прерывается громким лаем. Метрах в пятидесяти перед нами на дорожку выходит огромный пес без передней правой лапы. Он грозно лает и уверенно двигается к нам на трех конечностях, всем своим видом показывая, что, если мы продолжим экскурсию по местам былой славы, он подойдет еще ближе и отработает все съеденные за время службы калории. И отсутствие лапы ему никак в этом не помешает.
– Стойте. Аккуратно разворачиваемся и идем обратно, – говорит Миша, двоюродный брат Гио. Стараясь не совершать лишних движений, мы направляемся в сторону выхода.
Артур Гаспарян, друг Гио Пики:
У нас было интереснее, чем в основном университете, потому что мы учились прямо на территории госпиталя. Преподавали в основном русские врачи, а так как мы живем в Грузии, то нам это было интересно. На территории все ходили в белых халатах. Получается, что мы учились прямо в больнице. Мы ощущали себя не просто студентами, а настоящими медиками. Соседний корпус с институтом – это был уже русский военный госпиталь, где все говорили только на русском языке. Начиная со второго-третьего курса я там работал в травматологии, а Гио в реанимационном отделении. И тут же рядом был грузинский военный госпиталь, который позже перевели в город Гори.
Со второго-третьего курса студенты долго на лекциях уже не сидели. Постоянно ходили по больницам, плюс, им разрешали дежурить в военном госпитале. Бесплатно, конечно, но они и сами хотели. Собирались по трое-четверо и оставались на смену, а ночью в больнице всегда есть чем заняться. Вот перед тобой длиннющий коридор, и ты идешь по палатам, где военные лежат. Кому-то надо давление померить, кому-то укол сделать или капельницу поставить. Те ребята, которые постоянно сидели на лекциях, мало что знали о реальной работе, а некоторые сокурсники Гио уже могли вставать ассистентами на операции.
Внимание! Если вы очень впечатлительны, пропустите следующие пять абзацев.
Важный момент для каждого студента-медика – это практика в морге. Когда на уроке патанатомии ребят повели в морг расчленять труп, первое столкновение с реальностью выдержали не все. Самое сложное – даже не вид мертвых тел и человеческих запчастей в банках, а ужасно тошнотворный запах формалина. От него хотелось блевать не фигурально. Удивительно, но труп был не особо похож на мертвое человеческое тело. Сухой, как мумия. Тот, который лежит в гробу, намного страшнее, а этого режешь и даже не понимаешь, что человека препарируешь. Как будто кукла какая-то. Студенты учились срезать «жилет», кожу с тела по выкройке жилета, чтобы пропитать ткани формалином и сохранить мышцы для изучения. У каждой мышцы свое название, свой метод крепления, и медики должны были все это знать.
Артур Гаспарян, друг Гио Пики:
Возле института постоянно сидела женщина, продавала семечки. Когда у нее умер муж, она продала его тело институту за триста баксов. Потом еще в морг цветы принесла. Мы были в шоке.
С одной стороны, в морге было стремно: адский запах, трупы, части тел – но молодая психика все это выдерживала. Интерес к жизни и любознательность пересиливали страх от чужой смерти. И чем дальше, тем было проще. Вообще, кафедра паталогической анатомии – очень серьезный предмет. Если не будешь ходить в морг, никогда не сдашь госэкзамен.
Этот опыт пригодился Гио, когда в двухтысячном году хоронили его дядю Леву. Была жара, покойник лежал дома, и тело начало разлагаться. Уже пошел запах, а завтра похороны, и гости придут прощаться. Надо было что-то решать, чтобы не опозориться. Гио к тому моменту был уже матерым патологоанатомом и вызвался забальзамировать тело родственника на дому. Взял в больнице формалин и попросил знакомого санитара из морга ему ассистировать. Он вскрыл полость живота, вынул внутренности и заложил туда марлю, пропитанную формалином. Дальше с тела срезал кожу жилетом, как учили, и под него тоже уложил такую марлю. Даже читать эти подробности некомфортно, а каково проделывать эти процедуры с собственным дядей?!
Впечатлительные могут читать дальше.
– Вон в том доме было кафе, – продолжает Гио, показывая на здание через дорогу от бывшей проходной института. – Ну, как кафе, забегаловка на три столика. Мы там регулярно зависали. Помню как-то иду как раз на этом месте и вижу, что толстого чувака из института пацаны фигачат. А мне жалко его стало, и я им говорю: «Оставьте вы его. Он уже свое получил, даже если и заслужил». Они от него отстали, а чувак побежал в сторону автобуса, оборачивается и давай орать на них: «Вы п***расы, я вашу маму…» Подумал, что уже отскочил. И тут он запинается, падает, пытается подняться, но у него не получается. Снова падает и смотрит на уходящий автобус. Они его снова догоняют и давай месить с удвоенной силой. Он мне кричит: «Гио, помоги!» Но я уже не стал впрягаться. На что он вообще рассчитывал при весе в сто тридцать килограмм? Как говорил один мой друг: «Толстяки добрые, потому что бегают медленно».
Казалось бы, в институте должны были учиться интеллигентные люди с общими интересами. А по факту учебное заведение стало местом столкновения дерзких пацанов со всего города. Сами стены считались нейтральной территорией, но за пределами перманентно кипели страсти. В соседнем парке регулярно забивались стрелки, где выяснялось, у кого авторитет выше. Повод для таких разборок всегда был пустяковым. Кто-то не так посмотрел, не то сказал, не так ответил.
– В Грузии был очень авторитетный вор в законе, – рассказывает Гио. – Не буду конкретизировать, но это была настоящая глыба, краеугольный камень воровской идеологии в Тбилиси. И мы с другом Мамулей как-то жестко замесили его племянника в институте. Обычные дела, слово за слово, и понеслась. Изначально Мамуля с ним закусился, а я вижу, что они дерутся, и тоже подскочил. Не выяснял, кто прав, кто виноват, просто начал его гасить. Парень был духовитый, и вместо того, чтобы как-то сгладить ситуацию, видя, что мы превосходим его в силе, он еще сильнее дерзил и подливал масла. Кричал и про наших мам, и про все остальное. В итоге мы его очень сильно поломали. Челюсть, ключица, рука в двух местах.
Через несколько дней после этого Гио с Мамулей и другими друзьями сидел в институте, когда к ним подошел старший чувак со словами: «О, вы живые еще, что ли? Не в курсе еще? Давайте ноги в руки, он ждет вас на выходе из института. Вам жопа, пацаны. Вешайтесь». Тут надо понимать, контекст ситуации. Такому человеку, как дядя побитого студента, достаточно было свистнуть, чтобы они сами прибежали к нему, куда потребуется. А тут он, старый больной человек, сам приехал к ним. Понятно, что победителям недавней драки ничего хорошего эта встреча не обещала.
– Никому из нас не нужно было объяснять, кто он такой, – продолжает Гио. – Я шел туда как на казнь. Что сейчас будет?! Там стояла машина и человек рядом с ней: «Кто тут Георгий и Ираклий? А ну, сюда». Он открыл заднюю дверь автомобиля, а там сидел этот вор вместе с племянником. Он повернулся к нам вполоборота, а мы с Мамулей присели перед ним на корточки на бордюре. То, что было дальше, я запомнил на всю жизнь.
Состоялась беседа, в ходе которой старый вор выяснил обстоятельства происшествия. Гио с Мамулей сказали, что причина конфликта была пустяковой, но такой жестокий результат вышел от того, что племянник очень жестко высказывался о матерях соперников. Причем самыми жесткими словами, что уже не позволяло им остановиться. Потому и ломали его полностью. Выслушав парней, старик сказал: «Вы три идиота. Ты, ты и ты! А если завтра сюда придут пацаны из другого института вас щемить? Вы как жить собираетесь? Пойдем дальше. Вы из одного города. Если завтра приедут из Кутаиси, как вы им отпор будете давать, если вы разобщены? Вы о чем вообще думаете? Как вы умудрились в одном институте что-то не поделить? А теперь встали и пожали друг другу руки. Если я еще раз из-за вас, щенков, сюда приеду, вам конец. Понятно?»
– Мы сразу приободрились: «Конечно понятно!» – продолжает Гио. – В тот момент я просто подумал, что мы удачно отскочили, а теперь, спустя годы, понимаю, какой урок он нам преподал. Он мог заставить нас извиниться, признать свою неправоту и оставить в серьезном минусе после этого разговора. Он и племяннику своему показал, что надо уметь прощать. Ему с нами еще пять лет учиться, что нам теперь во врагах ходить? Я был очень впечатлен его великодушной мудростью. Конечно, я не скажу, что мы подружились с этим пацаном, но нормально уже здоровались. Он нам все равно не нравился, был очень дерзкий, высокомерный. Чувствовал тень своего дядьки, но сам до этой тени как будто не тянул.
Перед парами ректор часто встречал студентов выкриком: «Джиоев! Гаспарян! Чего забор окучиваете? А ну, быстро на занятия!» Но пацанам было важно встретить максимальное количество спешащих на лекции студентов. У всех знакомых они по-братски просили мелочишку или сигаретку. Это пополняло общую кассу для последующего похода в кафе. Если с деньгами голяк, то можно было отовариться хачапуриком и чаем в долг. На территории института работала кафешка, где продавщица записывала в тетрадку, кто сколько должен, и после стипендии, или когда появлялись деньги, студенты закрывали свои кредитные линии.
Юному Георгию Джиоеву деньги нужны были и для других, менее законных, потребностей. Каждый день после учебы он отправлялся в тот самый двор тети Марины, который находился в десяти минутах ходьбы от института. Этот двор в Исани стал для Гио вторым домом. Сколько времени он проводил у себя на Тбилисском море, столько же и здесь. Можно сказать, что он и из этого двора тоже. Это тот самый случай, когда тебя знает каждая собака. Его до сих пор здесь обнимают все бабульки, помня того шебутного подростка. И, конечно, каждого жителя двора распирает гордость от осознания того, что хоть кто-то из них смог выбиться в люди. Простой парень из черного квартала, которому удалось.
Досуг во дворе был достаточно однообразным. Сперва надо было понять, сколько у кого денег и кто будет. Дальше шли искать. Барыги появлялись и пропадали, и в разное время схемы могли отличаться. Когда-то надо было пойти к другу, который знал, где достать. Когда-то у Гио самого был знакомый барыга. Пацаны покупали и отправлялись к Мише – тому самому мужчине с умственными отклонениями.
У него дома они готовили и потребляли.
Детальнее об этом в книге писать нельзя. По законам РФ, в документальной литературе запрещено описывать процесс приготовления, употребления наркотических веществ, а также говорить об эффекте, оказываемом такими веществами. За этим строго следят юристы издательства, чтобы не иметь проблем после выхода книги. Бдительные граждане и раньше никогда не дремали, а сейчас им просто грех спать. Четыре миллиона доносов сами себя не напишут.
– Я даже иногда оставался спать у Миши, – вспоминает Гио. – Если я был нормальный на вид, приходил к тете Марине. А если совсем плохой, заваливался прямо там, где кололся. Все-таки я не хотел лишний раз показываться ей на глаза угашенным. Несмотря на все мои чудачества, она было ко мне очень добра, но все же иногда закидывала тревожные сигналы моей маме: «Ты повнимательнее с ним. Он иногда ходит как пьяный, но алкоголем не пахнет».
Вечером уехать из Исани в район Тбилисского моря можно было только на метро. Тот самый случай, когда потом надо топать ночью от станции метро до дома три километра в гору, отбиваясь от возможных предъяв со стороны грабителей. Сейчас в метро можно пройти, приложив карточку, а тогда турникеты работали на жетонах. Если денег было мало, жетон ломали пополам, и пусть не с первого раза, но турникет хавал эти половинки. Совсем грустный вариант получался, если не успеваешь к закрытию метрополитена. Тут либо оставаться спать у кого-то, либо топать пешком. Пятнадцать километров молодыми ногами можно было пройти часа за три. Но расстояния в Тбилиси – это всегда относительное понятие, как и в любой местности с серьезным перепадом высот. Преодоление даже двух километров с хорошим уклоном может показаться вечностью.
Со второго курса Гио еще сильнее привязался к району Исани, устроившись работать санитаром в приемный покой военного госпиталя. Студентов, желающих работать в госпитале, был целый институт, а вакантных мест – единицы, но Гио сумел проскочить. Помогла Кетино, подруга семьи, которая трудилась там главным лаборантом. Связи и мохнатая рука в конце девяностых имели решающее значение.
Мы выходим на улицу через бывшую проходную, и Гио показывает вправо на ветхое многоэтажное здание. Это бывший военный госпиталь.
– Видишь там лестницы? Раньше это все было застеклено. Второй этаж, там вход в мое отделение. Вон окна операционной. Там длинный коридор – это была реанимация.
Здание госпиталя сейчас представляет собой крайне печальное зрелище. Огромное здание и территория, отданные для беженцев из Южной Осетии, которые стали массово заселяться сюда после войны 2008 года. Вообще, та война – большая травма для грузинского общества, и, приезжая в Грузию с двуглавым орлом на красном паспорте, надо всегда об этом помнить. Однако, с учетом всех сложностей в отношениях между нашими странами, к русским тут относятся просто прекрасно. Вообще, Грузия очень сильно отличается от других стран и регионов Кавказа. Тут исторически в решении сложных вопросов опираются скорее на житейскую мудрость, чем на грубую физическую силу.