– Я мороженое принесла, поешь, – Ира поставила на тумбочку возле кровати щербет в пластиковом стаканчике и немного черной смородины на тарелке.

Гио ничего толком не ел. Когда человек борется с наркотическим абстинентом, аппетит отсутствует напрочь. Единственное, можно попробовать в себя запихать что-нибудь кисленькое. Еще по пути в Сыктывкар он купил у бабульки на перроне в Ярославле ведерко молодых яблочек. Он уже тогда старался реже употреблять, и его перманентно подкумаривало. Кислые яблоки пришлись как раз в тему.

Гио приподнялся и оперся на изголовье кровати, подоткнув подушку под спину. Лицо его осунулось и приобрело фарфорово-бледный вид. Организм пациента в течение последней недели пытался перестроить биохимические процессы так, чтобы научиться обходиться без наркотика. Это сложно выносить как физически, так и психологически. Тяжело удержаться от мыслей о том, что вся твоя прошлая жизнь была никчемной, а будущее не имеет никакого смысла. Время сжалось в бесконечную последовательность миллисекунд, каждая из которых старалась причинить его телу максимальные страдания.

Гио поставил на тумбочку пластиковый стаканчик с немного расковырянным мороженым и медленно сполз, приняв горизонтальное положение. Наименее болезненное из всех. Он прикрыл глаза и привычно погрузился в бред, сшитый из разноцветных лоскутов его странной жизни.

В голове вертелся эпизод, будто он попал домой к одному московскому барыге вместе со своим осетинским другом. Они собирались купить у него немного тяжелых наркотиков и привычно провести время. Барыга оставил гостей в кухне и вышел за товаром, но в отражении кухонной двери было видно, что он делает в соседней комнате. Гио заметил, что хозяин квартиры приподнял половицу и сложил туда какие-то пакеты.

– Выруби его, когда он вернется, – сказал Гио товарищу по-осетински.

– Прямо вырубить? – парень был матерым преступником. Настоящая боевая единица, для которого насилие считалось вполне приемлемым средством для достижения цели.

– Прямо выруби.

Приятель быстро осмотрелся, взял в руку молоток для отбивания мяса и, когда хозяин дома вернулся в кухню, без промедления засадил ему колотушкой по черепу. Продавец сразу потерял способность критически мыслить и присел в углу, схватившись за голову. Гио прошел в комнату, нашел тайник и забрал оттуда порядка тридцати тысяч евро и все наркотики.

Через несколько дней после инцидента барыга пытался что-то предъявить грабителям, но быстро оценил свои шансы и отступил. Что поделать, наркоторговцев никто не любит. Даже их покупатели.

На полученные деньги парни жили около года. Понимая, что денежные знаки быстро закончатся, если их вовремя не пристроить, они купили две машины отечественного производства и сдали их в аренду таксистам. А когда деньги стали заканчиваться, продали тачки тем же чувакам.

Чем меньше денег оставалось в кошельке у Гио, тем чаще приходили мысли о конечности этого VIP-рейса. После каждой инъекции его накрывало чувство стыда. Он оглядывался по сторонам в ужасе: «Что я здесь делаю с этими ханыгами? Я же из интеллигентной семьи! Я врач, в конце концов! Кто все эти люди? Как такое вообще стало возможным?»

Он уже ненавидел себя. С мамой по телефону тоже старался говорить коротко: «У меня все хорошо, не переживай… Ну, давайте… Еще позвоню». Важно было закончить разговор до того, как она начнет рассказывать о своих проблемах. Гио понимал, что сейчас ничем не может ей помочь. Каждый день он мог отъехать насовсем, и несколько раз его уже вытаскивали с того света. Если бы он все-таки склеил ласты, то мама и Лана лишились бы даже гипотетического шанса на помощь с его стороны. Стыд разрушал Гио, подавлял и не оставлял места для планов на будущее. Да какое там будущее?! Никакого будущего не будет, если не выскочить. И Сыктывкар, замаячивший на горизонте, стал реальным шансом. Он там никого не знает и его там никто не знает.

Гио открыл глаза, вернувшись из мутного бреда и вяло подумал: «Какой еще барыга? Надо же, какая хрень приснится».

Дворик тети Марины, который вырос вокруг зданий бывшей женской тюрьмы, остается едва ли не последним оплотом старого района Исани. Впритык к нему – огороженная стройка. Это новый жилищный комплекс, который строится на месте похожего дворика. До революции там жил член чешской королевской семьи, а сама улица Багдадская – одна из старейших в Тбилиси. Там же была квартира у Миши, двоюродного брата Гио, и он стал одним из тех, кто помог застройщику договориться с жильцами, чтобы они покинули свое ветхое жилье в обмен на новые квартиры или деньги. Этим постройкам под двести лет, но культурной ценности они не представляют, слишком уж сильно их потрепало время. А для людей, проживших всю жизнь в каморках, строительство нового жилищного комплекса и возможность получить большие квартиры – это настоящий подарок судьбы. Если убрать депрессивный флер бывших тюремных камер, то локация здесь просто отличная. Рядом протекает река Кура, это не шумный центр, но совсем недалеко от главных городских достопримечательностей.

Время, когда Гио стал часто наведываться в этот двор для своих асоциальных развлечений, совпало с важным периодом в жизни семьи Джиоевых.

– Я как-то маме говорю: «Чего ты так потолстела? Что случилось?» – вспоминает Гио. – И тогда отец сказал, что они ждут ребенка. Ни фига себе, говорю, вы на старости лет учудили! Хотя мама тогда еще была достаточно молода. Она меня родила в девятнадцать, а тогда ей было около тридцати пяти. Вполне нормальный возраст для родов.

Наире Георгиевне поставили срок на февраль, а рожать ребенка зимой в городе, где свет и вода подаются на несколько часов в день, – мероприятие для совсем уж отчаянных людей. К такому варианту стоит прибегать, только если нет никакой возможности его избежать. У Джиоевых такая возможность была. К этому времени брат и сестра Наиры Георгиевны уже несколько лет как переехали во Владикавказ и жили в куда лучших условиях, чем их родственники в Тбилиси. У тети Джулии был большой восьмикомнатный дом с отоплением, электричеством и водопроводом, функционирующими круглосуточно. Настоящая роскошь, которую не ценит подавляющее большинство тех, кто живет в подобных условиях. Для Гио и его родителей преимущества жизни с коммунальными благами были очевидны.

Владимир Николаевич отвез жену, Гио и младшего сына Ираклия во Владикавказ, а сам вернулся в Тбилиси работать. Он так же играл в ресторанах и на заказных мероприятиях, стараясь приезжать к семье два-три раза в месяц. Благо, от грузинской столицы до Владикавказа недалеко. Всего пять часов на машине по живописной военно-грузинской дороге. Своей машины в семье не было, но брат Наиры Георгиевны регулярно гонял из Владика в Тбилиси и привозил Владимира Николаевича увидеться с семьей.

Мы проходим вдоль забора, огораживающего стройку, и заглядываем внутрь через небольшую дырку. Там уже виден фундамент будущего здания и первый этаж в виде бетонного скелета.

– Вон там моя квартира будет, – Гио показывает на угол дома.

Мы продолжаем движение вдоль забора и заходим в небольшой пластиковый вагончик, служащий офисом продаж. Приветливая девушка быстро находит нужные документы и дает ему на подпись. Гио купил квартиру в этом доме, чтобы жить в важном для себя историческом месте. Итальянский дворик тети Марины ждет та же участь. Его снесут, построят такой же многоэтажный дом, и у них будет общий благоустроенный двор ровно там, где прошли лихие годы юного Гио.

Я подумал, что мне повезло увидеть эти места такими, какие они есть сейчас. Через пару лет здесь, может, будет намного красивее, но легкая тоска по уходящей тбилисской аутентичности проснулась даже у меня. Что тогда говорить о людях, для которых эти старые кирпичные стены стали родными.

– Меня перевели в школу во Владикавказ, и вторую половину девятого класса я учился в России, – рассказывает Гио. Мы уже вышли из офиса продаж и перешли на другую сторону улицы. Там тянется точно такой же строительный забор. – Моя тетя работала директором школы, и не было никакой проблемы в том, чтобы меня туда устроить. Владикавказ для меня тоже не был новым городом, я регулярно гонял туда к родственникам. А я такой человек, что, куда бы я ни приехал, через два дня у меня там уже появляется компания и полный ход-пароход. Я не стесняюсь, сам иду знакомиться, причем сразу с самыми отъявленными негодяями. В новом классе было то же самое.

В первый день после урока Гио вышел на перемене на улицу, и один парнишка как бы незаметно скинул с него шапку. Новенький развернулся и, недолго думая, прописал ему в щи. Пацан начал вилять, что это не он, но Георгия это не особо интересовало. Он тут же пояснил однокласснику, что думает о нем, его маме и родственниках. Те, кто попытался заступиться за друга, тоже получили лещей. Гио был духовитым и довольно сильным физически. Не боялся идти на жесткую конфронтацию.

– Потом он привел своего отца, – продолжает Гио. – Стояли разговаривали, и в какой-то момент его отец дал мне пощечину. Меня это взбесило, и я отцу навешал, а потом и сыну дополнительно. После этих разборок мой авторитет в классе уже не подвергался сомнению. Пара пацанов сказали, что я нормальный чел. Мол, давай дружить. А через неделю я уже все разруливал в школе.

Стычки были не событием, а рутиной, о которой даже трудно вспоминать спустя годы. Настолько много этого было. На улице действовало неписаное правило касательно холодного оружия. Нож – это всегда финальный аргумент, к которому можно прибегать, только если ты действительно готов ударить человека. Если достал нож напугать собеседника, но не ударил, с тебя потом будет серьезный спрос, и не факт, что получится отскочить от ответственности. А чтобы поножовщина не превращала улицу в кровавую баню, пацаны ставили большой палец на лезвие перед ударом. Так, чтобы расстояние от кончика ножа до пальца было около сантиметра. Ограничитель глубины. Но даже сантиметр холодной стали внутри мышечных волокон действует весьма отрезвляюще. Просыпается глубинный страх, который и нужен нападающему.

– Меня как-то чувак прижал и душил. Я почувствовал, что уже в глазах поплыло, выхватил небольшой ножик и дважды ударил его в руку и в плечо, – вспоминает Гио. – Он тут же меня отпустил. После этого моя репутация еще сильнее укрепилась. Типа это дурак, лучше к нему не лезть.

Гио всегда ходил с ножом, и все об этом знали. Выкидные, бабочки, складные – ножи менялись раз в три дня. Тут подаришь, там тебе подарят или отберешь у кого-то. Показывать лезвие приходилось раза три-четыре в жизни, но он и сам дважды получал. Никто не носил больших ножей, и все помнили про «правило большого пальца». Так что у Гио на теле остались только неглубокие порезы.

Седьмого февраля Наира Георгиевна родила девочку, Лану. Гио каждый день бегал к роддому и просил показать сестренку через окно. Все внимание родственников переключилось на маленького человечка. Давно в семье Джиоевых не было таких счастливых событий. Девочка и вправду родилась просто чудная. Но не прошло и двух месяцев, как радость в доме сменилась большой скорбью.

Весной 1995 года у тети Джулии с мужем Мерабом помимо Наиры Георгиевны с детьми гостили и другие родственники. Всего в доме жили восемнадцать человек. Они даже не могли поместиться за одним столом.

Наира Георгиевна, мама Гио Пики:

Дети принесли домой грипп, и все по очереди болели. Георгий тоже сильно переболел с высокой температурой и бредом. Я старалась изолировать Ираклия от всех, но все равно сама же ходила к нему. Наверное, я его и заразила, и он очень тяжело заболел с осложнением на легкие. Это продолжалось около двух недель, мы возили его в больницу, что-то пытались сделать, отсасывали мокроту из легких. Помню, ночью мы делали ему уколы от судорог: реланиум, седуксен и вообще все, что могли найти на черном рынке. Все-таки мы тогда еще не были гражданами России и не могли получать лекарства по рецептам. В девять утра у Ираклия начались очередные сильные судороги, вызвали скорую, но уже не смогли вывести его из этого состояния. Он впал в кому, и в час дня его не стало.

– Вообще, такой прогноз и был, что он доживет до пятнадцати-шестнадцати лет, – рассказывает Гио. – Последние два года у него уже желудочно-кишечный тракт толком не работал. Иммунная система тоже была ослаблена, постоянно появлялись прыщики, язвочки. Он сильно ослаб, плохо ел. Я пришел из школы и увидел, что отец сидит во дворе. Я его таким подавленным еще никогда не видел. Подошел к нему, попытался отвлечь: «Че сидишь такой хмурый? Яда что ли выпил?» Он только отмахнулся, ничего не сказал. Захожу в дом и вижу, в комнате Ираклий простыней накрыт. У него ноги всегда были полусогнутые, не распрямлялись. Он так с подогнутыми ножками и лежал под простыней. Конечно, это было трагедией, но, если быть честным, все понимали, к чему дело идет. Настоящей отдушиной тогда стало рождение Ланки. Если бы не она, то мать с отцом, наверное, с ума бы сошли.

Наира Георгиевна, мама Гио Пики:

Муж очень тяжело все это переносил. Я хоть могла плакать, а он был такой человек, что не показывал на людях свои эмоции. Мог уйти в другую комнату и тихонько там поплакать, чтобы никто не видел. В Грузии считается, что для мужчины это стыдно. Лана для него стала всем. Он любил ее, наверное, больше всех на свете. И она тоже безумно любила отца.

– Ланка была очень симпатичная, веселая, болтливая, – продолжает Гио, пока мы идем туда, где раньше находился медицинский институт. – Она не давала матери возможности посидеть, поскучать, погоревать о сыне. Все время требовала внимания. Благодаря ей наша семья легче перенесла эту трагедию. Она стала нашим ангелочком.

В середине июня семья вернулась в Тбилиси. Летом коммунальные лишения переживаются гораздо проще. После окончания девятого класса во Владикавказе Гио пытался перевестись обратно в свою старую школу, но там уже не горели желанием видеть его в своих стенах. Учителя нерадивого отличника любили, но директор школы его на дух не переносила. Для нее неприятности, доставляемые Георгием Джиоевым, казались намного весомее, чем плюсы от его хорошей успеваемости. Были планы перевестись в другую русскую школу неподалеку, но с этим районом была серьезная вражда и учиться там значило постоянно драться с местными по пути на учебу и обратно. В одиночку он старался туда не ходить. В целом, Гио был не против нормальной рубки, но не в ежедневном же режиме!

Агрессия к человеку из другого района всегда начиналась с провокации: «Дай сигарету. А дай две. Слушай, а дай пачку, я с пацанами еще поделюсь. Ну ты чего, зажал для пацанов?» Если ты его спровоцировал, но первым на агрессию вышел он, ты как бы уже получаешься прав. Хотя все понимают, что этот разговор не просто разговор, но при возможном разборе ситуации со старшими будет железный аргумент: «Я к тебе с просьбой, с интересом. Ни матом тебе ничего не говорил, ни маму твою не задевал, а ты меня ударил».

Помыкавшись, Гио принял решение поступить в колледж на факультет экономики. Никакой тяги к этой области он не имел, но куда-то поступать все же надо было. Оканчивать обучение на девяти классах он не собирался. Колледж находился в историческом районе, около станции метро Марджанишвили, недалеко от ТЮЗа.

– С ширевом я стал разгоняться именно во время учебы в колледже, – вспоминает Гио. – Я там подружился с парнем, который тоже употреблял. Он уже умер, бедолага. К тому времени я ощущал себя опытным наркоманом и знал, что к чему. Друг первым предложил вмазаться, и мы стали мутить через день-два.

При всех своих пагубных привычках Гио продолжал много читать. Его с детства часто наказывали и ограничивали доступ на улицу. Получалось, что он не мог выйти во двор, интернета не было, компьютера или игровой приставки – тоже. Даже света не было, чтобы включить телевизор с двумя убогими каналами! В таких условиях чтение стало хорошей формой досуга.

– Я очень любил Марка Твена, – рассказывает Гио. – «Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна» читал многократно. Потом я переключился на русскую литературу: Достоевский, Толстой. А в семнадцать лет уже всего Бердяева перечитал, когда к нему люди только к сорока годам приходят. «Фауста» Гете проглотил в пятнадцать-шестнадцать лет. Я бы Мефистофеля с удовольствием сыграл в кино или спектакле. Лютый тип. А где-то в двадцать два года стал переходить на лагерщину. Прочитал «В круге первом» Солженицына, но мне вообще не понравилось. Начал «В августе четырнадцатого» и забросил на середине. Что за ерунда? А потом мне кто-то посоветовал Шаламова. Я прочитал его «Колымские рассказы», нереально впечатлился и продолжил копать эту тему: Волков, Касымов. А потом мне попалась книга Солженицына «Раковый корпус», про то, как в захолустье рядом с тюрьмой была клиника для раковых больных. Как умирали люди и о чем они думали. Жуткая вещь. Чем-то напомнило «Смерть Ивана Ильича» Льва Толстого. Вообще мне у Толстого больше нравятся короткие рассказы и повести, а «Война и мир» и «Анна Каренина» – это долго и скучно. «Холстомер» Льва Николаевича тоже рекомендую.

Еще одним источником информации об окружающем мире были фильмы. Когда у Джиоевых появился видеомагнитофон, пацаны со всего двора собирались у них дома смотреть кино про заграничных преступников. «Крестный отец», «Лицо со шрамом», «Путь Карлито» и другие образцы мирового кинематографа, описывающие преступный мир, жадно внимались мальчишками и разбирались на цитаты. Но, когда появился российский сериал «Бригада», юные обитатели тбилисских улиц его не приняли. Они смеялись над Сашей Белым и его друзьями, считая эту историю поделкой для лохов, не знающих, как обстоит реальная жизнь. К тому же «Бригада» описывает жизнь преступников, которые не принимали воровской мир и не подчинялись воровскому закону, что автоматом понижало рейтинг кинокартины в глазах уличных пацанов до одной звезды. И то с натяжкой.

Постепенно друзья и знакомые Гио стали по очереди уезжать в тюрьму. Образ жизни, который они вели, практически неминуемо приводил в стены пенитенциарных заведений. Нельзя же вечно преступать закон и надеяться, что ответственность тебя никогда не коснется. Тут подключается банальный закон вероятности. Чем чаще тыкать палкой собаку, тем выше шанс, что она тебя в конце концов укусит.

– У меня был друг, который одним из первых уехал на малолетку за вооруженный грабеж, – рассказывает Гио. – Они с корешем напали на тетку с рынка. У нее был пояс с деньгами, и он захотел его срезать ножом, но так получилось, что прошелся лезвием по жирку. Это уже интерпретировали как нападение с причинением телесных повреждений. К тому же еще и группой лиц. Одному дали четыре года, другому чуть поменьше – два или три. Они сидели в Тбилиси, в колонии для малолетних преступников, и мы с ребятами собирали для них передачки. Мы знали, что к нему ездят дядя и мама пару раз в месяц, и приносили им домой конфеты, печенье, шоколадки. Сигареты не могли передавать, но хоть так. Вышел он, конечно, уже авторитетным чуваком. Вообще, когда мы узнавали, что кто-то освобождался из тюрьмы, всегда старались с ним познакомиться, если еще не были знакомы. А со временем вышло так, что не сидевших друзей практически и не осталось. Наверное, я и был для кого-то тем самым несудимым другом.

Мы доходим до проходной института. Сейчас сама проходная и территория больше напоминают локацию из фильма с постапокалиптическим сюжетом. Остатки асфальта под ногами, через который то и дело пробиваются молодые деревья. Газоны, заросшие кустарником, бетонные остовы зданий. Когда-то тут был порядок, как в армии. Бордюры покрашены, травка и кусты пострижены. И ни одного бычка на асфальте. Сейчас об этом может догадаться только тот, кто бывал в российских военных частях.

Мое детство как раз прошло в военном городке под Москвой, и я без подсказок мысленно восстанавливаю внешний вид территории, отматывая время на двадцать лет назад. Слева стояли корпуса плавильных цехов, относящихся к стоматологическому факультету, а вон на том перекрестке Гио с друзьями каждое утро сшибали мелочь со спешащих на первую пару студентов. Поразительно, как же стремительно природа берет свое. Стоит на несколько лет оставить без присмотра какую-то территорию, и тут же начинается обветшание и полное запустение.

На бетонном заборе вижу крупный текст, выведенный черной краской с потеками:

Заходит русский в грузинский ресторан и говорит:

– გამარჯობა!

А грузин ему отвечает:

– Здравствуйте.