Мокрая подушка, мокрые простыни, мокрые волосы, мокрое лицо. Гио лежал в полузабытьи. Уснуть он не мог, но и сил бодрствовать тоже не было. Находился будто между двух миров, блуждая по густому лесу, продираясь сквозь колючие заросли, наступая босыми ногами на коряги и с трудом сохраняя веру в то, что этот кошмар когда-то может закончиться. Путаясь в липких мыслях, он ухватился за тонкую ниточку своей непутевой жизни и стал наматывать ее в клубок, пытаясь собрать по кусочкам остатки расколотого сознания.

После разговора с мамой Гио уже не мог оставаться во Владикавказе. Он не хотел приходить домой каждый день и сводить ее с ума своим пустым взглядом. Дождавшись сорока дней со смерти отца, он попрощался с родственниками и вместе с двумя друзьями уехал в Москву. И от дома позор отвести, и попытаться что-то наконец наладить в своей жизни. Он же все-таки врач, а не простой торчок! Не может же быть так, чтобы он не смог заработать в двадцатимиллионном городе с максимальной концентрацией бухгалтерских проводок на душу населения! Даже с точки зрения статистики добиться минимального успеха в Москве проще, чем в любом другом городе страны.

Сразу по приезде в столицу России он принялся околачивать пороги медицинских учреждений. Знакомый подсказал ему обратиться в больницу Юго-Восточного административного округа, но самое приличное, что там могли предложить молодому врачу из Грузии, – работу в скорой помощи. Работать санитаром или медбратом он не хотел. В Москве врачей всегда было много, но все старались устроиться в стационар, а в скорую никто особо не спешил, и для приезжего медика это было реальным шансом зацепиться.

Это была платная скорая помощь. Не обслуживание VIP-клиентов, конечно, но экипаж вызывался не через 03, а по звонку на нужный номер. Многие москвичи пользуются такой услугой. Пусть ты заплатишь три тысячи рублей, зато машина гарантировано и быстро доедет. Для экипажа тоже меньше стресса. Никаких бомжей, сумасшедших и прочего трэша. Все культурно. Но даже при всех смягчающих обстоятельствах, скорая помощь считается настоящим андеграундом от медицины. Особенно в крупном городе. Вызовы идут один за другим. Пока принимаешь одного пациента, у тебя уже два вызова в ожидании. Плотнее, чем в такси. Особенно весной и осенью, когда у людей обостряются хронические болячки. Кто работал в скорой, тот прошел настоящую школу жизни.

Гио жил в семи минутах ходьбы от станции скорой помощи и работал по графику сутки через трое. Смена начиналась в девять утра. Он просыпался в восемь, коротко завтракал чем было и топал на работу. Проходная, двор, кабинет диспетчеров. У врача скорой помощи нет времени на то, чтобы расслабиться с утра или похихикать с медсестрами. Уже висит несколько вызовов с предыдущей смены, надо быстро переодеваться и выезжать. Самые частые обращения – сердечные приступы, скачки давления и роды. Иной раз, конечно, молодой врач Георгий Джиоев приезжал на место и видел лишь остывающее тело. Помогать там было уже некому, разве что утешить родственников. Тут дело такое: если бахнет инфаркт, то скорая может и не доехать.

Средств для первой помощи у врача по вызову тоже не очень много. Сердечнику валидол под язык, а если инфаркт миокарда, то две ампулы морфина, чтобы расслабить сердечную мышцу. На панике человек может себя разогнать и убить в три раза быстрее, чем существующий диагноз.

Экипаж состоял из трех человек: врач, медсестра и водитель. Если водитель выполняет практически роль таксиста, не сильно вникая в заповеди Гиппократа, то с медсестрой у врача должен быть хороший человеческий коннект. Графики медсестер и врачей не совпадали, поэтому Гио посменно работал с четырьмя медсестрами. Две Оли, Света и Марина, и со всеми были прекрасные отношения.

На месте, стоя перед пациентом, надо было принять правильное решение и самым верным часто оказывалась госпитализация. В стационаре точно разберутся и сделают все возможное, чтобы спасти человеку жизнь. Но для врача скорой помощи каждая госпитализация – геморрой. Что проще: расписаться на месте и гнать на следующий вызов или ехать с пациентом в больницу и заполнять бумажки, оформляя его в стационар? Гио взял для себя за правило, что, если у него возникает хотя бы доля сомнений на месте, ощущение, что он где-то не понимает, или что-то в практических симптомах не сходится с теоретической базой, он рекомендует госпитализацию. Если есть сомнения, то сомнений нет.

То, что Гио устроился работать в медицину, уже было хорошим знаком. Он полгода как уволился из тбилисского госпиталя и понимание, что сейчас он, пусть не самый авторитетный, но все-таки врач, понемногу обнадеживало.

– Я приехал, только не понимаю, куда, – я выхожу из такси, пытаясь разобраться, куда попал, и звоню Гио. Он дал мне адрес в тбилисском районе Исани, но тут как будто вообще ничего нет. Возле меня только бетонная стена какой-то старой постройки.

– Сейчас я за тобой выйду, – отвечает Гио в трубке.

Я стою на тротуаре и краем глаза поглядываю на мужиков, трущихся возле магазина с выставленной на улицу надувной лодкой. Они, в свою очередь, косятся на меня. Такое ощущение, что я приехал к ним домой и они пытаются понять, что мне тут нужно. Неуютно. Я жду Гио, не представляя, откуда он может здесь выйти и что в этом месте такого особенного. Через пару минут он выходит из прохода между двумя бетонными стенами. Одет как всегда стильно. Расстегнутое темно-синее пальто с патчем Stone Island на левом рукаве, черное худи, черные штаны-карго с карманами и синие кроссовки.

Мы проходим во двор, поворачиваем налево, отворяем невысокую калитку по пояс и проходим к двери из светлого дерева. За ней комната примерно в двадцать квадратов, два дивана, обеденный стол и несколько человек.

– Познакомьтесь, это мой друг Володя, – говорит Гио. – А это моя тетя Марина и двоюродные братья: Миша и Котэ.

Я присаживаюсь за стол, и тетя Марина начинает хлопотать вокруг меня. Она приносит черный кофе и ставит на стол тарелочку с несколькими большими кусками сладкой запеченной тыквы. Я раньше уже ел печеную тыкву, но она была несколько слякотная, разваливалась в руках, как спелая хурма или маринованный помидор. А эта хорошо держит форму, плотненькая, как пирог. Очень интересный вкус.

В детстве Гио часто ловил респекты от старших за готовность подписаться на любой кипиш. Если звали съездить до тюрьмы, перекинуть что-то через стену, он никогда не отказывался. Расчет у старшаков был простой. Если их поймают возле стен пенитенциарного заведения за таким занятием, их самих отправят за забор, а с малого что взять? Он еще не достиг возраста уголовной ответственности. Гио иногда возвращался поздно после таких поездок и огребал дома по всей строгости закона ремня и палки. Но в следующий раз, когда поступало подобное предложение, он опять соглашался.

– Я никогда не бил свою дочь и думаю, что никогда не смогу ее ударить. Хотя бывает, за что, – говорит Гио. – Но я думаю, что есть такие дети, которых надо бить. Если бы отец с матерью меня не лупили, то меня бы, наверное, и в живых уже не было.

– То есть ты что-то все-таки извлекал из этих воспитательных процедур?

– Конечно! Я неделю потом шелковый ходил! А учитывая, что били меня каждый день, то я постоянно руку на пульсе держал. Я был более осторожным. Понимал, что если попаду в ментуру и они позвонят моим родителям, лучше мне сразу уехать в тюрьму, чем домой возвращаться. Поэтому на конкретные дела я не ходил, если звали что-то украсть. Это не западло было сказать, что я не хочу идти, у меня все есть. Меня больше привлекала картежная тема и мошенничество разной степени изобретательности.

– Что за мошенничество?

– Ну вот смотри, – Гио показывает монетку. – Я предлагаю чуваку, мол, давай сыграем на сигареты поштучно. У меня нет сигарет, и если выиграю, ты мне дашь. А если проиграю, то у меня хоть стимул появится, я куплю пачку и отдам тебе долг. Правила такие: пять раз я подкидываю, а ты заказываешь количество сигарет, а потом пять раз ты.

– Выбирай орел или решка и заказывай, сколько сигарет, – Гио подкидывает монетку, она делает несколько оборотов воздухе и приземляется на ладонь. Он сразу накрывает ее второй рукой.

– Решка. Три штуки.

– Ты выиграл. Так я подкидываю еще четыре раза, и по итогу я должен тебе, например, десять сигарет. Теперь ты.

Я подбрасываю монету.

– Орел. Два миллиарда. И так получится, что по итогам пяти подбрасываний ты по-любому заторчишь мне несколько миллиардов сигарет. Расчет сегодня. И я могу заставить тебя делать все, что захочу. Украсть дома деньги, своровать и продать алюминий. Ну что угодно. И такими методами мы с друзьями загоняли людей в кабалу. Ну и выбирали, конечно, не тех, кто такой же нищий, как мы. Если видишь, что у пацана каждый год новые джинсы, кроссовки хорошие, значит дома деньги есть. Конечно, два миллиарда сигарет никто не требовал, но сто долларов можно было вполне получить. Ему тоже проще было одним платежом от меня отделаться, чем тянуть этот вопрос и напрягаться от претензий.

Бывало, что после таких разводов потерпевший привлекал старших на разборки, но тут уже подключалось искусство уличной риторики. По всем понятиям игровой долг – это святое. Так было во все времена и во всех сословиях. Конечно, всем было понятно, что человека развели, но по формальным признакам предъявить было нечего.

Гио учился в русской школе, но дружил он с грузинами с района. И когда его банда приходила к школе, там все выли. Ленивыми они не были и не стеснялись ездить щемить другие школы. Просто приезжали, стояли на выходе и трясли ребят, которые прилично выглядели и не могли оказать сопротивление. Бывало, что из школы выходили местные пацаны и говорили, что это их школа и лохи тоже их. Старались разойтись по-хорошему, но иногда случались и драки.

В отличие от Гио и друзей, которые старались заниматься сравнительно честным отъемом денег у населения, настоящая агрессивная преступность цвела в Тбилиси ярко и дерзко, как магнолии в апреле. Однажды с соседского парня попытались снять кожаную куртку. Он дал сдачи, и его запыряли ножом прямо в зале станции метро. Как-то и сам Гио чуть было не стал жертвой таких бандитов. По вечерам транспорт уже не ходил, а расстояние от станции метро «Сараджишвили» до дома было около трех километров. Пешком это где-то минут 30–40. На первых курсах института он шел поздним вечером по этому маршруту, и его остановила компания суровых чуваков с ножами: «Давай деньги». Гио постарался снять напряжение с разбойников и спокойным голосом объяснил им, что если бы у него были деньги, то он бы поехал на такси, а не топал пешком в гору по темноте. Аргументы молодого человека показались преступникам логичными, и они оставили его в покое. Но ситуация была крайне неприятная и могла закончиться так же печально, как в свое время для друга.

– Была у нас на районе одна компания наркоманов, и мой старший друг, Гела Циклаури, запрещал мне с ними общаться, – вспоминает Гио. – Как-то он увидел меня с ними и свистнул с балкона: «А ну, поднимись сюда». Он тогда меня очень жестко отчитал за то, что я с ними тусуюсь. А я понимал, к чему он клонит, и, более того, я уже был нацелен в ближайшее время с ними попробовать. Расстались мы на том, что, если он меня еще раз с ними увидит, расскажет моему папе. Это был запрещенный прием, но он очень уж хотел меня уберечь.

Гела действительно сдал его отцу, и Владимир Николаевич очень жестко наехал на сына: «Мне на тебя уже Гела жалуется. С кем ты там ходишь?» Гио, как всегда, отбрехался, но на Гелу обиду все же затаил. Пацаны так не делают. Он не понимал, что старший товарищ так переживал за него и настолько хотел его спасти, что готов был пойти даже на такой неприятный шаг. Но Гио оказался слишком упрямым и непокорным человеком, чтобы позволить кому-то себе помочь.

– Употребить такой наркотик – это же значит переступить серьезную моральную грань. У тебя были какие-то сомнения?

– Я думал, что меня зависимость не коснется. Вот сейчас попробую, а потом не буду, и все в таком духе. Такой юношеский максимализм. Понимание, что я уже взрослый и сам могу решать. Естественно, это было ошибкой.

Гио первый раз вмазался в четырнадцать лет, и случилось это как раз с той мутной компанией. Собрались на хате у одного чувака, старший пацан приготовил раствор и все сделал сам. Было очень больно, но бывалые сказали, что ранка заживет быстро. Так юный Георгий Джиоев перешел черту. Парадоксально, но стремление к независимости привело его к одной из самых сильных зависимостей. Сильнее для него оказалась только тяга к жизни, которая и помогла ему выползти из этого болота спустя много лет. А пока он был молодым и дерзким пацаном, которому море по колено и никто не указ. Это же только дураки становятся наркоманами, а он ведь выше этого. Он умнее: «Могу употреблять, могу не употреблять, чего пристали! Идите на себя посмотрите, святоши!»

Юные наркопотребители стали собираться дома у одного пацана. Его родители работали до восьми вечера, и весь день хата была в распоряжении начинающих торчков. Важно было завершить все наркоманские дела до шести, чтобы за два часа квартира успела проветриться. Во время варки в помещении стоит резкий запах, и родители могли спалить их адскую кухню. Конечно, вряд ли они знали, чем это пахнет, но лишние вопросы по-любому возникли бы.

– Я все-таки понимал, что эти процедуры могут вызвать привыкание, и мы начинали потихоньку, – вспоминает Гио. – Вмазывались раз в две недели, иногда раз в месяц. Но главной причиной было то, что нам было сложно доставать ширку. Все-таки не каждый торчок решался нам продать. Так продолжалось до тех пор, пока мы не познакомились с одним старым торчком. Это был гаденыш, для которого не существовало ничего святого. Мы платили за себя и за него. С одной стороны, он был бессовестным гадом, но, думаю, благодаря ему мы все не передохли по неопытности. Бывало такое, что он говорил: «Стой. Я не дам тебе столько. Отлей, лучше потом добавишь, если мало будет». Я не думаю, что он как-то очень сильно за нас переживал. Если тебе не все равно, ты просто не будешь покупать наркотики детям. Но он понимал, что если кто-то из нас отъедет у него на хате, то ему не жить.

Старик был сволочью, но и мальчишки оказались не подарком. Со временем они стали его шантажировать. Мол, если не вмажешь нас, то мы все расскажем про тебя. Такие взаимовыгодные абьюзивные отношения продолжались около двух лет, пока мужик не помер. Это был не передоз и не насилие. Просто дед двинул кони от суммы недугов, накопившихся за долгую, по наркоманским меркам, жизнь. Примерно тогда же, после смерти этого мужика, Гио перенес свои нездоровые движения в район Исани. Это другой конец города, подальше от родителей.

– Я понимал, что, если продолжу колоться на районе, в конце концов это будет известно всем. А тут, в Исани, жил Миша, мой двоюродный брат, и у меня был законный повод сюда приезжать, – рассказывает Гио, показывая на Мишу, сидящего тут же за столом. – Основная моя наркоманская карьера прошла здесь. Наверное, поэтому мне так долго удавалось сохранять это все в тайне от родителей.

Двоюродных братьев наркотики не интересовали, и Гио в основном тусил с местными ребятами, разделявшими его пагубные увлечения. Тетя Марина, конечно, переживала за племянника, но всех подробностей не знала.

Мы с Гио, Мишей и Котэ выходим на улицу и встречаем мужика с седеющей бородой, Гио жмет ему руку, я тоже. Это один из тех парней, с кем он прожигал свою юность в этом дворе. Всего тут живет сто двадцать семей.

Этот тип дворов называется «итальянским» и представляет из себя лабиринт, который раскинул свои с рукава и ответвления между двухэтажными зданиями, обросшими пристройками, надстройками и прочими архитектурными улучшениями. Как и в случае с девятиэтажкой, где жил Гио на Тбилисском море, здесь пристройки тоже лепили как могли и из чего было. На мой взгляд, грузинские пристройки – это отдельный вид народного зодчества, заслуживающий полноценного научного исследования.

– Помню, как-то приезжаю домой, и мать говорит: «Что ты туда таскаешься?» – вспоминает Гио. Я ей говорю: «Ну как же, я к Мише с Котэ езжу». А мама уже готова была к такому ответу: «К какому Мише, какому Котэ! Марина мне звонила, сказала, что ты с наркоманами трешься вечно, а братьев и не видишь». Я, конечно, отмазывался до конца. Мол, да, там есть наркоманы, но я же не могу их прогнать, это же их двор. Мне стало проще отмазываться, когда я поступил в медицинский институт, который находился там прямо неподалеку. Минут десять пешком.

Этот двор вырос на основе здания старой женской тюрьмы, построенной еще в девятнадцатом веке. Если посмотреть на него со стороны улицы, где течет река, то двор с домами оказывается на возвышении, под которым видны старые деревянные двери. Это бывшие одиночные камеры, которые уже никто давно не использует, и заметить их среди кустов и зарослей можно только, если знать, что они там есть.

Мы заходим в полутемный коридор и поворачиваем направо. В нос бьет кисловатый запах запущенного жилого помещения. По правой стене одна за другой идут двери. Это бывшие камеры женской тюрьмы, а сейчас там живут люди. Доходим до последней камеры, Гио стучится: «Миша-джан! Это Гио!» Оттуда слышится слабый голос, который на грузинском сообщает, что дверь открыта. В Грузии вообще не принято запирать входные двери, а в этом дворе так и подавно все свои.

За дверью небольшая комната в десять-двенадцать квадратов и старик, сидящий за столом перед небольшим ламповым телевизором. Это Миша – умственно отсталый мужчина, о котором заботится весь двор. Когда тетя Марина готовила суп, всегда отправляла сына, чтобы он отнес Мише тарелку. Его можно назвать сыном двора. Недавно он сильно болел, и соседи опекали его с двойной силой. Скидывались на лекарства, ухаживали. Если бы не забота и сердобольность соседей, ему пришлось бы гораздо сложнее.

– Годам к шестнадцати я уже стал конкретным наркоманом с зависимостью, – вспоминает Гио. – Я помню эти ощущения, которые ни с чем не перепутаешь. Это не то, что дискомфорт, а тебя уже конкретно ломает. Но в то время это стоило недорого, и для того, чтобы продолжать употреблять, нам не приходилось отыскивать большие суммы денег.

– Тебя ничего не пугало тогда? Не задумывался, чем это увлечение может закончиться? – спрашиваю я.

– Тогда точно ничего не анализировал. Тогда у меня все было по кайфу, весело, совершенно ничего не смущало. От передоза пока никто не помирал, и к тому же я всегда считал, что могу завязать в любой момент.

– А были примеры негативных последствий от длительного употребления?

– Повторюсь, что тогда я об этом не думал, но сейчас я уже прекрасно понимаю. При систематическом употреблении человек деградирует. Я это вижу на примере своих друзей артистов. Не буду называть имен, но есть суперталантливый парень, популярный артист. Когда он в завязке, у него все отлично. Творчество, карьера – все идет в гору. Но как только срывается, все катится вниз. Не только карьера, но и личная жизнь по всем направлениям.

Однажды к Гио подвалил друг и предложил пойти на дело. Не то, чтобы прямо дело-дело. Так, делишко. Он знал, что в одной подсобке хранились старые советские кондиционеры, демонтированные при ремонте учебного заведения. А кондиционеры, как известно, богаты медными трубками. Если аккуратно проникнуть в помещение, расковырять корпусы и достать эти медные радиаторы, то в пункте приема цветмета их можно будет успешно обменять на приятную сумму грузинских лари. По рассказам организатора преступления, подсобку никто толком не охранял, а замок на двери был совсем слабеньким. Если пойти ночью, риска никакого, а профит велик. С такого аргумента начинаются почти все мутные истории с непредсказуемым финалом.

– Мы пошли, взломали замок и проникли в подсобку, – вспоминает Гио. – Как потом оказалось, сторож бухал дома со своим корешем, их допекла жена, и они решили продолжить застолье в сторожке, которая находилась как раз возле этой подсобки. То есть он вообще не должен был там быть ночью, но нетерпимость супруги заставила его внепланово выйти на работу. Естественно, они сразу увидели наши телодвижения, поняли все и вызвали ментов.

Полиция приняла мальчишек прямо на месте преступления. На дело шло пять человек, но один успел сбежать. Привезли их в отдел и каждому дали листок и ручку, чтобы написали, как дело было. Мальчишки хоть и были юны, но уже четко понимали разницу между преступлением в одиночку, и тем, которое совершено группой лиц по предварительному сговору. Каждый из четырех пойманных ребят утверждал, что пришел туда один и все делал в одиночку. На вопрос, как тогда эти мальчишки там оказались, каждый отвечал, что не знает. Мол, это вы у них спросите.

Уголовная ответственность в Грузии тогда начиналась с шестнадцати лет, и пацаны особо не волновались на тему последствий. В ментовке Гио вел себя довольно спокойно: «Я думал, что это ничьи кондиционеры. Старые, демонтированные уже. Если хотите, сажайте меня». Он, конечно, понимал, что никто его посадить не сможет.

– Ментов на улицах в Грузии называют «дзахлеби» – «собаки» по-русски. Они нас сильно не прессовали, понимая, что ничего нам сделать не могут, – продолжает Гио. – Сидели, ржали над нами: «Кондиционер, значит, сам упал, разбился, и трубки из него высыпались. Так, получается?» Да, все так и было. Он продолжает: «И что, ты один таскал эти кондиционеры? Ну-ка покажи». Я напрягся и перетащил его из угла в угол. А кондиционер был просто нереально тяжелый. Полицейские вызвонили наших родителей, которые сунули им какие-то деньги, и нас по итогу даже не поставили на учет в детскую комнату милиции.

– Тебя сильно дома побили тогда?

– Кстати, в тот раз не били, как ни странно, – продолжает Гио. – Батя меня спрашивал: «Вот чего вы туда полезли?» Я сказал, что мы думали, что эти старые кондиционеры уже никому уже не нужны, а я хотел маме цветы на восьмое марта купить. Это было как раз в начале марта. Планы на полученные деньги у меня были, конечно, не такие благообразные. Скорее всего, я собирался купить черняшки, но, справедливости ради, маме я всегда цветы дарил.

Мы выходим с территории двора, а там нас уже поджидают те мужики, которые косились на меня, когда я вылезал из такси. Оказалось, это старые соратники Гио по борьбе с незаконными веществами.

– Это наш спортсмен, к олимпиаде готовится, – смеется Гио, обнимая худого мужика с седой бородой. – Раньше занимался штангой, а потом увлекся фехтованием, и теперь он мастер только в этой дисциплине. Да, Ираклий?

Ираклий смущенно улыбается. Все его передние зубы изъедены черным кариесом. Он младше Гио на четыре года, но по сравнению с другом детства выглядит лет на пятьдесят, не меньше, а за пару часов до этого был совсем плох. Ираклий встретил Гио на ломках, приветствуя его синеватым отливом худого лица. Когда Георгий приезжает в этот двор, для местных это всегда праздник. Он дал Ираклию сотку лари, и тот уже успел поправиться.