Железнодорожный вокзал города Сыктывкар по архитектуре отдаленно напоминает здание главного адмиралтейства в Санкт-Петербурге. В первую очередь своим шпилем. На этом сходства заканчиваются. Постройку окружает не европейский град Петра, а вполне себе типичный советский город, отстроенный по генплану в середине прошлого века. Столица республики Коми, прекрасного и вместе с тем сурового таежного края.
Гио шел по перрону вдоль поезда, и мысли о тяжелой наследственности региона постепенно вытеснялись пониманием того кошмара, который ему самому предстояло пережить в ближайшее время. Одной из главных причин, по которой он решил отправиться в эти строгие края, стал шанс завязать с употреблением тяжелых веществ. Десять лет наркоманского стажа давили непомерной ношей, и совсем скоро должна была состояться финальная битва. Он был как тот хоббит, несущий кольцо в гору, чтобы скинуть его в жерло вулкана. Но, в отличие от героя Толкина, спасал он не весь мир, а самого себя от неминуемой смерти. И свою родню от позора иметь такого родственника.
Что будет потом, его мало беспокоило. Как он будет обживаться в новом городе, что будет делать и как вообще дальше быть. Хуже уже не станет. Он ощущал себя на самом дне, и ледяное дыхание костлявой было совсем близко. Недавно в Москве от передоза умер его друг Алан, который несколько раз откачивал Георгия, вытаскивая из объятий смерти. Гио понимал, что теперь он – следующий. Талончик уже на руках, оставалось дождаться, пока на табло загорится нужный номер. Или все-таки попробовать сбежать с этого парохода, форсирующего реку Стикс.
Последнее он употребил ночью в грязном туалете поезда Москва – Лабытнанги, и в Сыктывкар прибыл уже без веса на кармане, но с четким пониманием, что мутить он больше не будет. Жизнь казалась ему расплывчатым пятном, будто зрение стало минус семь, а очки остались в том самом вонючем туалете.
Гио сразу поселился у Иры, и если называть вещи своими именами, то персонаж к ней приехал весьма сомнительный. Желая как-то оттянуть решающий момент, парень сперва пытался снять ломку легальными таблетками из аптеки, но помогало это слабо. Пару раз он даже обращался к такому способу. Продолжая избегать неизбежного, он даже пытался экспериментировать с кондитерским маком, но это не принесло никакого результата.
Озноб, ломота в костях и тремор не проходили. Кольцо на шее хоббита тянуло все сильнее. Ородруин возвышался перед ним, закрывая горизонт, и не существовало ничего, кроме кипящего жерла на вершине, до которого нужно было дойти. И Гио отправился в этот путь.
Мы вышли покурить на балкон. Стоим, наслаждаясь видом. Прямо за домом возвышается гора Мтацминда с телевышкой на вершине и огромным колесом обозрения. Это один из самых узнаваемых видов Тбилиси. Не исключено, что партийная номенклатура селилась на проспекте Чавчавадзе именно ради этого роскошного пейзажа. Уже темнеет, и на обеих конструкциях включили вечернюю иллюминацию. Но если вышка светится статично, то чертово колесо переливается всеми цветами. Завораживающее, медитативное зрелище.
Сытая жизнь в независимой Грузии очень быстро сменилась существованием на грани выживания. Молодая страна погрузилась в глубокий экономический и энергетический кризис. Старые цепочки поставок были разорваны, а собственную систему еще не создали. Если в России пугают девяностыми как эпохой беспредела и нищеты, то в Грузии все это было многократно утрировано. Представьте, что к пустым полкам магазинов добавляется еще отсутствие электричества, газа, воды и отопления. А по разгулу преступности в начале девяностых Тбилиси точно даст фору любому российскому городу.
Наира Георгиевна, мама Гио Пики:
Во время советской власти мы жили очень хорошо, в достатке, а потом продуктов совсем не стало. Все надо было доставать через каких-то перекупщиков. Нам очень сильно деревня помогала, откуда родом все мои предки. Моя мама там обрабатывала землю, и у нас всегда были своя картошка, лук, виноград, фрукты и вообще все, что растет.
В квартире Джиоевых была огромная пристройка, как еще одна квартира, выдающаяся на улицу и опирающаяся на такие же пристройки нижних этажей. Они еще не успели завершить внутреннюю отделку, и эта площадь использовалась как большой открытый балкон. Владимир Николаевич выложил кирпичами мангальную зону, где разжигали костер и готовили еду. Газа-то не было. Хочешь чайку? Иди разведи огонь и поставь чайник. К слову, найти дрова было тоже большой проблемой. В подъездах уже не было перил, а городские лавочки представляли из себя металлические скелеты. Если в каком-то подъезде были деревянные двери, их тоже снимали и жгли. Бесплатного дерева не осталось, приходилось покупать на рынке. Мешка дров хватало на два-три дня.
Наира Георгиевна, мама Гио Пики:
У нас были очень хорошие соседи, грузины. Арли Васильевич был врачом, а его жена Дина архитектором. Мы друг к другу ходили без стука. У Ираклия часто бывали судороги, я могла в любое время дня и ночи обратиться за помощью, и они никогда не отказывали. Даже если Арли был уставший, со смены, всегда подскакивал и бежал помогать. И мы с ними вместе готовили еду на две семьи, чтобы экономить дрова. Вообще в Грузии это нормально, когда с соседями всем делятся. Даже если у тебя мало, то все равно надо поделиться с тем, у кого ничего нет. У нас это в крови.
В 1991 году осетины стали массово переезжать из Грузии в Россию, сестра и брат Наиры Георгиевны с семьями тоже уехали во Владикавказ. Но Джиоевы тогда испытывали такую сильную поддержку от соседей и коллег на работе, что даже не думали о переезде. При всех спорах по поводу принадлежности Южной Осетии, никаких претензий к себе как к осетинам они не ощущали. Более того, соседи всегда говорили, что обидятся, если Джиоевы решат уехать. Но так было, конечно, не везде. Были случаи, когда людей увольняли из-за национальности. Когда уровень жизни резко падает, многим свойственно вспоминать про национальный вопрос. Кажется, что, наказав соседа, ты как-то решишь свои проблемы. А по факту оказывается, что и лучше не стало, и отношения уже испорчены.
Самой ужасной стала зима с девяносто первого на девяносто второй год, когда в Грузии разразилась настоящая гражданская война со стрельбой на улицах.
– Одновременно с выходом Грузинской ССР из Союза возникли внутренние проблемы, – рассказывает Гио. Любимый чай Черчилля оказался действительно вкусным. Напиток уже остыл, и мы оба с удовольствием потягиваем его из небольших кружек, сидя на диване в гостиной, совмещенной с кухней. – Абхазская и Южно-Осетинская АССР входили в состав Грузии по законам Советского Союза. А выйдя из него, Грузия нарушила эти законы, но все равно требовала сохранения автономных республик, опираясь на законы СССР. Возникла юридическая коллизия, из-за которой грузины не смогли добиться поддержки от международного сообщества. Эта советская стратегия – не дать никому свободы до конца – сработала в полный рост. Так в Грузии возникло сразу две точки напряженности – Абхазия и Южная Осетия. То же самое с Приднестровьем, Карабахом и Крымом. Зачем вообще нужно было создавать автономии внутри республик? Почему нет Кахетинской автономной республики? Древний принцип «разделяй и властвуй».
Весь центр Тбилиси был в дырах от снарядов. Колонны Дома правительства выглядели так, будто их покусала Годзилла, а на проспекте Руставели шли настоящие бои с баррикадами, стрельбой и кровью. Началось с того, что силы президента Звиада Гамсахурдия схлестнулись с оппозицией в лице руководителя национальной гвардии Тенгиза Китовани, а потом к борьбе подключился знаменитый вор в законе Джаба Иоселиани со своим отрядом «Мхедриони», что в переводе на русский значит «Всадники». Изначально «Мхедриони» образовались как объединение националистической молодежи, но, когда они получили статус спасательного корпуса с правом ношения оружия, стали, по сути, частной военной компанией с широкими полномочиями.
Если обратиться к преступной идеологии, то воры не признают государства и стараются жить так, будто нет ни флагов, ни границ. В этом смысле они близки к анархистам, считающим любое государство концлагерем. Но Иоселиани все же согласился участвовать в этом конфликте против действующего правительства в обмен на легализацию. Чтобы стать частью новой системы с властью и полномочиями. Также он потребовал отпустить из тюрем своих людей, дал им оружие и значительно расширил ряды «Мхедриони». В Грузии началась эпоха беспредела.
– Джаба Иоселиани был очень неординарной личностью, – рассказывает Гио. – Уже будучи вором в законе, он защитил докторскую диссертацию и преподавал в Тбилисском театральном университете. По его пьесам ставились спектакли.
Иоселиани не соответствовал привычным представлениям о преступниках. Первый раз в тюрьму он попал в семнадцать лет, а в тридцать получил уже «четвертной» за разбой с убийством. В тюрьме он начал заниматься литературной деятельностью и действительно писал хорошие рассказы, которые получили признание в Грузии. Его старшая сестра, Лили Иоселиани, будучи известным режиссером и преподавателем, хлопотала за брата. Она собирала подписи известных культурных деятелей республики, которые просили о снисхождении к талантливому драматургу и писателю. Из двадцати пяти лет Джаба Константинович отсидел только девять и из заключения вышел уже в статусе вора в законе. На свободе он окончил Тбилисский театральный институт, написал кандидатскую диссертацию, начал преподавать в альма-матер, а в 1987 году стал доктором филологических наук, защитив диссертацию на тему «Комизм и маски грузинской комедии». Но не забываем, что все это время он был авторитетным преступником и активно участвовал в криминальной жизни страны.
– Гражданская война в Грузии, как и любой подобный конфликт, породила кучу чудовищ, – продолжает Гио, отпивая чай из пиалы. – Те, кто вкусил крови и безнаказанности, уже не могли сойти с этого пути. Это уже не беспредел. Даже нелюдским это не назвать. Нелюдимое что-то. Бойцы «Мхедриони» могли остановить машину, выкинуть из нее водителя, и хорошо, если не убьют, а просто заберут тачку. Они на боевом вертолете прилетали на хлебозавод и просто грабили его, оставляя обычных людей без хлеба. Авторитетов они не признавали, даже на стрелки не приезжали. Стреляли издалека. Но на таких персонажей все равно находилась управа. Как ни крути, Тбилиси всегда был справедливым городом. И такие дерзкие мокрушники долго не жили.
В результате военного противостояния оппозиции удалось вытеснить сторонников президента, Звиад Гамсахурдия был вынужден уехать из страны. Так власть перешла в руки Военного совета во главе с Тенгизом Китовани и Джабой Иоселиани. Получается, какое-то время Грузией управлял вор в законе. Вскоре Военный совет объявил о самороспуске, передав власть Государственному совету, который возглавил бывший министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе, имевший большой авторитет в республике.
Во время гражданской войны хлебозавод в районе ТЭВЗ, где жил Гио, был стратегическим объектом, который охраняли военные. По сути, он входил в критически важную инфраструктуру города. Оппозиция пыталась взять его, обстреливая из минометов и стрелкового оружия.
Наира Георгиевна, мама Гио Пики:
Помню, однажды я отвела Георгия на английский, но встретить не могла после занятий – Ираклий себя плохо чувствовал. Я сказала учительнице, чтобы она мне позвонила, когда он пойдет домой. Звонок от нее был, но Георгий до дома не дошел. Отец уже вернулся с работы, и мы вместе бегали, искали его по району. Всех друзей обошли, соседей, везде посмотрели. Я уже с ума схожу, думаю разные плохие вещи. Время было такое, что всякое могло случиться. И я смотрю, впереди в темноте кто то идет. Муж говорит: «По-моему, это Георгий». А я ему не верю. Георгий худой, а этот вроде полноватый. Подходит ближе, и это точно он. Идет рубашку впереди держит, а там что-то лежит. У меня видимо это нервное было, и я ему пощечину дала. До того я испугалась, что он пропал. Уже причитала, плакала. А он не ожидал удара, отпустил руки, и на землю посыпались гильзы. Оказывается, он их набрал на хлебозаводе.
Взять хлебозавод не смогли, но стену в хранилище все-таки пробили, и на улицу просыпалось огромное количество макарон.
– На следующий день после стрельбы мы пришли с друзьями собирать гильзы и увидели эту картину, – вспоминает Гио. – На земле лежала огромная гора вермишелек, спиралек, рожков и спагетти вперемешку. Мы завязали рубашки впереди как подол и нагребали туда макароны вместе с песком. Военные видели нас, но никак не препятствовали. Понятно было, что все голодные, че гонять пацанов. Да это и не их макароны, им плевать было, по большому счету. Принес домой, мать была очень рада. Потом мы долго их ели, и периодически на зуб попадался песок и мелкие камушки.
С продуктами ситуация была максимально грустная. Семья могла неделю есть макароны с подсолнечным маслом и луком. Да, Владимир Николаевич что-то зарабатывал, но это всегда было на грани. Постоянно чего-то не хватало. Справедливости ради стоит сказать, что при прочих равных он старался не экономить на еде. Гости, приходя к Джиоевым домой, порой удивлялись тому, как богато они живут. Причем для того, чтобы прослыть зажиточным персонажем, достаточно было иметь в доме замороженные куриные окорочка. Знаменитые «ножки Буша». Они поставлялись по линии гуманитарной помощи по всему бывшему Союзу и считались праздничной едой и главным источником животного белка для миллионов малообеспеченных грузин, россиян, украинцев и не только.
– Я с вечера вставал в очередь за хлебом, чтобы утром купить, – продолжает Гио. – Конечно, не всю ночь стоял, а посменно с родителями. Первым вставал я, где-то с одиннадцати вечера до часу-двух, а потом уже по очереди отец и мать выходили. Хлеб отпускали по буханке в руки. Не было ни света, ни газа, ни горячей воды, ни отопления. Холодную воду давали по три часа утром и вечером, но и этот график не всегда соблюдали.
В Тбилиси нет суровой зимы, но при температуре плюс четыре-шесть градусов топить в помещениях все же нужно. Кто-то устанавливал дома дровяные печки-буржуйки, но Владимир Николаевич полагал, что это слишком дымно и грязно. У Джиоевых была печка, которая работала на керосине и считалась не таким токсичным устройством. Но все равно через пару лет такого отопления приходилось переклеивать обои, потому что они становились желтыми. Печка стояла в центральной комнате, а двери в остальные помещения завешивались одеялами, чтобы сохранять тепло. Все старались проводить время в одном месте. Ночью Гио уходил в свою холодную комнату, ложился на кровать в одежде, укрывался одеялом и, согреваясь, старался уснуть.
Чуть позже у них появился турецкий камин, который подключался к газовому баллону. Этот камин был на роликах, и его катали по комнатам, пытаясь согреть всю квартиру.
Наира Георгиевна, мама Гио Пики:
Магазины не работали, и даже на рынках было пусто. Потому что люди из деревень не могли привезти продукцию в город на продажу. Не было бензина, чтобы залить собственную машину. На рынке могла стоять одна машина картошки, и к ней очередь в два-три километра. Вот так стоишь несколько часов и не понимаешь, достанется тебе что-то или нет.
Некогда цветущий и хлебосольный Тбилиси оказался охвачен хаосом и насилием. Общественный транспорт не ходил, включая метро, перестало работать центральное отопление, и пропала горячая вода в домах. Собственно, с тех пор в Грузии больше и нет ни того, ни другого. За пару лет без эксплуатации городская отопительная система пришла в негодность и восстанавливать ее уже не было смысла. Сейчас в каждой грузинской квартире стоит собственный газовый котел, который отвечает и за тепло в батареях, и за нагрев воды в кране.
– Отсутствие света и тепла для нас было не самой большой проблемой, – рассказывает Гио. – Мы по несколько лет конфет не видели. Мама сыпала сахар на ложку, растапливала его на огне, и мы сосали, это как леденец. Помню, мама одноклассника поехала в Турцию и привезла шоколадки в красивых упаковках. Он дал мне две штуки, и я их съел, а обертки хранил как сокровище. Какое-то время я думал, что моя мама не любит сладкое. Она не клала себе сахар в чай и говорила, что ей не нравится сладкое. А на самом деле она любила сладкий чай, но старалась сэкономить, чтобы детям больше досталось.
Однажды Владимир Николаевич пришел с работы в ресторане сильно выпивший, и Гио заметил, что он принес целлофановый пакет с ручками, полный сигарет россыпью. Блока два-три навскидку. Гио, не будь дураком, запустил туда руку и вытянул штук пятнадцать, понимая, что сиги по-любому не подсчитаны. А достать сигареты для школьника, как мы помним, было сложнейшей задачей. Обычно мальчишки тырили у своих отцов по паре штук в день, чтобы покурить на следующий. А в этот раз перепал джекпот.
Каждый день перед школой Гио подходил к дому своего друга Дато, дважды свистел, тот выходил, и они вместе топали на уроки. В этот раз у него на руках было богатство в виде кучи сигарет. Гио рассказал другу о находке, и они пошли раскуриться в бывший пункт приема макулатуры. На тот момент здание уже представляло собой выгоревшую бетонную коробку – его спалили в процессе городских боев. Это было злачное место, где тусили наркоманы и прочий сброд. Приличные люди туда не ходили, а мальчишкам только это и нужно. К тому же, в восемь утра торчки еще заняты просмотром мутных наркоманских снов, и там никого не было.
– Мы заходим в эту макулатуру, а там все заставлено ящиками армянского коньяка и водки, – рассказывает Гио. – Мы в две ходки оттащили до дома по два ящика. Я сразу отцу сказал о находке, но типа мы не курить туда зашли, а пописать перед школой. Отец напрягся, пошел со мной посмотреть, а там уже куча ментов. Все оцепили. Оказывается, ночью на районе ограбили центральный универсам и временно сложили добычу в этой заброшке. Батя пошел к отцу Дато, и тот тоже подтвердил, что сын приволок домой бухло. Ну, раз такое дело, ругать нас не стали. Но пили они от души, это ж дефицитный товар был.
Гио обувается, накидывает куртку и выходит на улицу прогуляться с Кесарем и проводить меня до такси. Кеся, как его называют в семье, – белый шустрый песик породы мальтипу. Гио не особо хотел заводить собаку. Изначально Кесарь появился как питомец Аси, но вскоре у них случился коннект, и теперь Гио пищит от одного вида этого малыша. Кеся тоже принял его как своего главного хозяина и порой рычит на Асю, если супруги начинают ругаться. Он всегда выступает на стороне папы, чем вызывает праведное негодование со стороны мамы.
– Мой батя вырос с мамой и бабушкой, – рассказывает Гио, пока мы идем по проспекту Чавчавадзе, полному людей, прогуливающихся в искусственном свете фонарей и витрин. И не скажешь, что тридцать лет назад на этих улицах было темно, как на сходке африканских вождей в безлунную ночь. – Его родители развелись, когда ему было года два-три, и отца он не знал. Моя бабушка работала на почте в две смены, и папа рос буквально на улице, совсем один. Но он нашел для себя увлечение музыкой, и в конце шестидесятых был стилевым битником. Длинные волосы, усы, бакенбарды, клеша и все соответствующие атрибуты. Регулярно получал от районных пацанов за внешний вид, но все равно оставался интеллигентом и меломаном. Удивительно, что в таких жестких условиях он вырос добрым, мягким и очень порядочным человеком. Мать мне часто говорила: «Ну в кого ты такой? Отец такой скромный, тихий, а ты?!» А я действительно нескромный человек. Ну вот такой я, что теперь поделать?
Моя таксишка подруливает и останавливается на обочине. Мы с Гио обнимаемся на прощание, я сажусь на заднее сидение и произношу дежурное «Гамарджоба», а водитель мне в ответ: «Добрый вечер». Таксисты на раз вычисляют нашего брата и часто переходят на русский язык. Остаток дороги мы с ним болтаем обо всем – от кухни и традиций до сложных геополитических раскладов.