Осетины, как и многие небольшие народы, всегда стараются объединяться в диаспоры, чтобы помогать друг другу вдали от родных мест. В Сыктывкаре тоже была своя осетинская община. Не особо многочисленная, но многие ее участники занимали в городе солидные посты. Там были и высокие чины из силовых ведомств, и предприниматели, и бывший врач из Грузии, который сейчас был вынужден работать шашлычником в кафе.

Гио у себя дома стоял возле гладильной доски и гладил брюки, когда зазвонил телефон.

– Здарова, ты где? – из трубки послышался голос знакомого осетина. Сегодня вся сыктывкарская диаспора собиралась отметить Уастерджи – один из самых важных праздников. Он длится целую неделю в конце ноября, когда осетины почитают святого дзуара Уастерджи, покровителя мужчин, путников, защитника слабых и обездоленных.

– Да дома сейчас, собираюсь такси вызвать. На машине не хочу, бухать же будем.

– По-братски, не вызывай пока, дождись меня, я за тобой заеду, вместе поедем.

– А кто там будет сегодня? – Гио уже погладил брюки и выключил утюг.

– Да на манеже все те же. Кто сюда приедет? – Ответил собеседник в трубке. – Я туда уже десять лет хожу, одни и те же лица.

Гио дождался приятеля, и они вместе приехали в дом к одному из осетин, где уже были накрыты столы, и собирались гости. Он постарался одеться наряднее обычного. На нем было черное приталенное пальто и серая меховая шапка с лисьим хвостом. Это выглядело немного эпатажно в кругу сдержанных осетин, но Гио не боялся лишнего внимания.

– Здарова, братуха, – Гио обратился к парню, которого раньше не видел на таких посиделках. Тот случай, когда на манеже появился новый участник.

– Привет.

– Ты же не мент? – Пошутил Гио и, услышав отрицательный ответ, сел рядом с парнем. – Вместе будем держаться.

Так он познакомился с Тамиком Плиевым, – молодым юристом, недавно переехавшим в Сыктывкар из Владикавказа. Тамик стал для него одним из первых настоящих друзей в этом городе. В тот вечер они даже имен друг друга не запомнили, но буквально через пару дней столкнулись в продуктовом магазине, который располагался на первом этаже дома Гио.

– О, здорово, осетин! – поприветствовал его Гио.

– Здорово, осетин! – улыбнулся в ответ Тамик, который зашел в этот магаз после пробежки. Оказалось, он жил в соседней пятиэтажной панельке.

Они взяли по пивку, разговорились, и быстро стало понятно, что Тамик абсолютно свой парень: веселый, с правильными представлениями о жизни. Постепенно они стали близкими друзьями.

Жизнь действительно налаживалась. Теперь оставалось найти себе занятие. Не работу, которую надо было выполнять ради выживания, а дело, чтобы оно радовало душу.

Володя, Артур, а ну, давайте проедемся, че покажу, – Гио выдергивает нас с Артуром из-за стола.

Мы садимся в праворукую «Короллу» Артура, выезжаем со двора и двигаемся вверх по улице к дому, где когда-то жила бабушка Гио и где он провел все свое детство.

– Это дом трех братьев, – Гио идет вдоль ветхого частного дома с тремя отдельными входами на одну сторону, – Коста, Илико и Гоги, отца моей матери. Сюда приезжало по семнадцать-восемнадцать детей одновременно, и тут всегда было очень шумно. Виноград был, сад полон фруктов… Это сейчас все в негодность пришло.

Двери в доме не заперты, Гио открывает одну из них, и мы проходим в комнату, обставленную старой мебелью.

– Чувствуешь запах? Аж на слезы давит, – говорит Гио, проходя по помещению. – Приезжал сюда к бабушке, и всегда этот запах здесь был. Запах детства.

– Напомни, на какой трек тут клип снимали? – спрашивает Артур у Гио.

– «Как ни крути», – отвечает Гио.

– А что, вы двери здесь не запираете? У нас бы давно размародерили все, – спрашиваю я, удивляясь тому, что, помимо откровенной рухляди, в помещении есть и толковые предметы вроде электроплитки, посуды и прочего.

– Да что тут мародерить? И все же, это все одна деревня… А вот тут я спал летом, – отвечает Гио. Мы уже вышли на улицу и поднялись по ступенькам на небольшую верандочку. – Ставили кровать, и я кайфовал на улице. Да-а-а… Время все сожрало.

Наира Георгиевна, мама Гио Пики:

После новогодних праздников 2005 года муж начал жаловаться на боли в спине и пояснице. Мы почему-то думали, что его продуло на работе. Пошли к врачам, сделали снимок поясничной зоны и нам сказали, что у него радикулит. Назначили массажи, таблетки, иглоукалывания. Он все эти процедуры делал, и на какое-то время ему действительно стало полегче. А в мае опять поплохело.

– Никто не понимал, что с отцом, – вспоминает Гио, закуривая и выпуская дым в окно автомобиля. Мы уже едем назад, – и я подумал, что надо бы сдать общий анализ крови. Вообще, это очень информативный анализ. Если в организме какая-то серьезная болезнь, то в общем анализе один из показателей будет настолько сильно отличаться от нормы, что станет понятно, куда копать дальше. У отца показатель, обозначающий воспалительные процессы в организме, был очень высоким.

Стало ясно, что происходит что-то серьезное. Это не просто продуло во время работы в ресторане. Первая гипотеза Гио была связана с тем, что Владимир Николаевич всю жизнь поет, и, может, у него возникли какие-то проблемы с горлом. Может, свищ где-то, может, с печенью беда, а может, еще что-то. Но поиски воспаления не привели ни к чему. Тогда Тато Каджая посоветовал ему сделать гематологический анализ.

– Я постоянно советовался с Тато, пока лечили отца, и он мне сказал, что сразу подумал про рак крови, но не хотел меня расстраивать, – продолжает Гио. – Ему выражение папиного лица не понравилось. Есть такое медицинское понятие как «хабитус» – это выражение лица при онкологии, когда черты как бы опускаются вниз. Кто видел онкологических больных, поймет, о чем я. Тато посоветовал сделать гематологический анализ крови.

Анализ действительно показал миелобластный лейкоз третьей степени. И самое неприятное заключалось в том, что эта болезнь особенно агрессивно протекает у людей старшего возраста. В основном она проявляется у детей до тринадцати-четырнадцати лет, это недуг молодых.

– Человеческий организм – целая вселенная, которая до сих пор во многом не изучена, – говорит Гио. – Почему еще нормально не могут лечить рак? Потому что неизвестна этиология, причины возникновения заболевания, его патогенез. Как только обнаруживается, откуда взялась проблема, сразу находится и метод лечения. Есть физиологические процессы, по которым можно предсказать появление рака в организме, но сформулировать причинно-следственные связи возникновения этих патологий и процессов ученые пока не могут. Почему в организме моего отца в пятьдесят один год начало что-то меняться и он заболел лейкемией – болезнью молодых? Взрослые этим в принципе не болеют. Почему произошла эта перемена в организме и начался выброс белых тел в кровь? Этого никто не знает.

На лекциях в институте не расскажут о том, как общаться с человеком, который находится на грани жизни и смерти. Что ему можно говорить, а что – нельзя. Как сообщать плохие новости? Есть два пути: говорить все как есть или пытаться подсластить пилюлю, успокаивая пациента и вселяя в него надежду, когда реальность на самом деле не сулит ему особых перспектив. В госпитале, где работал Гио, было принято быть честными с пациентами. Но прежде, чем сообщить ему дурную весть, надо было четко убедиться, что человек максимально адекватен и сможет принять информацию. И очень важно подбирать слова. Если сказать человеку, что у него рак, это жестко, согласитесь. Но если сказать, что у него опухоль, но в наше время это вполне излечимо, уже другое дело. А дальше врач уходит в подробности о том, что опухоль бывает доброкачественная, бывает злокачественная, надо взять биопсию, выяснить и дальше уже смотреть, какой вид лечения больше подходит. Но так с пациентами. Все совсем иначе, когда речь касается твоего родного отца.

Наира Георгиевна, мама Гио Пики:

В институте гематологии взяли еще анализ костного мозга и сказали, что 98 % клеток поражены. То есть жаловаться он начал в январе, а выяснилось все только в мае, и мы потеряли очень много времени. Но Георгий ему не стал говорить про лейкоз, наплел что-то про вирусы, и в тот же день мы его положили в стационар Института переливания крови. В то время там были ужасные условия. Старые, обшарпанные помещения, по четыре-пять человек в палате, и мы начали думать, куда перевести его в место получше. Через пару дней мы узнали, что в девятой больнице в районе Ваке есть коммерческое отделение, где созданы приличные условия, и положили его туда.

Когда Владимира Николаевича привезли в эту больницу, профессор Ираклий Топуридзе сперва переспросил их: «А где больной?». Узнав, что пациент стоит перед ним, он очень удивился. Сказал, что никогда бы не подумал, что человек с такими анализами может прийти своими ногами.

– Я как узнал диагноз, сразу поехал в госпиталь к Тато, – продолжает Гио. – Он мне сказал, что дело дрянь, конечно. Нужно делать химиотерапию. Я тогда стал говорить, что это же у него все волосы выпадут. Тато офигел от моих доводов: «Ты чего? Он у тебя помрет со дня на день, а ты переживаешь, что у него волосы выпадут».

Наира Георгиевна, мама Гио Пики:

Основатель этой клиники, профессор Топуридзе, называл мужа божьим человеком и самым здоровым больным. Когда бы он ни спросил его, как дела, муж всегда отвечал, что все прекрасно. Даже если ему было так плохо, что не мог говорить, он показывал большой палец вверх. Доктор поражался его спокойствию и жизнелюбию.

Лечение Владимира Николаевича требовало больших денег. Один курс химиотерапии стоил около пяти тысяч долларов, а таких курсов назначили семь. Размещении в больнице тоже стоило солидных денег. В счетах из клиники фигурировали цифры, несовместимые с семейным бюджетом Джиоевых. Первым делом продали золото, которое дарили еще на свадьбу, потом музыкальное оборудование Владимира Николаевича, на котором он работал. Следом на продажу выставили мебель и ценные предметы. Но много выручать все равно не получалось, потому что народ в целом жил бедно, и многие готовы были продавать антиквариат в обмен на временное улучшение качества жизни. Когда продавать стало почти нечего, для продолжения оплаты лечения стали занимать у знакомых. В один из летних вечеров, после возвращения из больницы, Наира Георгиевна позвала сына на кухню. Надо было серьезно поговорить. Последним основательным активом семьи была трехкомнатная квартира в районе Тбилисского моря. Та самая, которую Владимир Николаевич получил, работая в филармонии, и которую он улучшал все время, пока они там жили. Надо было срочно решать, потому что деньги заканчивались, а квартира быстро не продастся.

– Тато с самого начала говорил мне, чтобы я не укладывал отца в платное отделение, – рассказывает Гио, активно жестикулируя. – А как мы еще могли поступить? Бесплатная медицина была полным говном. Да, за нас впрягались, помогали, но палаты были такие, что там только умереть можно. Антисанитария. И когда я рассказал ему, что мы собираемся продать квартиру, он мне прямо сказал: «Ты что, семью на улице хочешь оставить? Ты же сам врач. Ты что, не понимаешь? Что ты тут можешь сделать? Ничего». Я ему: «Не говорите так, по-братски. Что значит ничего? Как можно так говорить?» Он отвечает: «Ну ладно, скажу я тебе продать квартиру. Он умрет, и вы с матерью и сестрой останетесь на улице». Он даже матери моей звонил, уговаривал не продавать квартиру.

Разговор шел не только о продаже квартиры, но и о переезде в Россию. Первое время собирались перекантоваться у тети Джулии, а потом купить недорогой домик во Владикавказе. Но самое главное, они хотели попробовать получить российское гражданство и продолжить лечить отца по системе обязательного медицинского страхования. В России такая возможность была, а в Грузии, к сожалению, в бесплатном формате можно было рассчитывать только на такую убогую больницу, где все мысли будут только о том, чтобы тебя поскорее добили.

– Я маме сказал, что если она меня спрашивает, то я считаю, что нужно делать все, чтобы его спасти, – продолжает Гио. – Если мы не продадим квартиру, а он умрет, мы всю оставшуюся жизнь будем себя корить. А может он бы выжил? Будем сидеть в этой квартире и думать, что если бы мы тогда продали, могли бы его спасти. В любом случае нам надо было отдавать накопившиеся долги. А если он, не дай Бог, умрет, то мы хотя бы будем понимать, что сделали все возможное.

Первый курс химиотерапии длился десять дней. Каждый день Владимира Николаевича привозили в институт Гематологии, где он сидел под капельницей. Вообще, химиотерапия представляет из себя длительную капельницу с токсичным препаратом, который должен убивать раковые клетки. Попутно, конечно, разрушая и организм больного. Помимо химии, ему делали переливание плазмы и кучу других процедур. Потом Владимир Николаевич отдохнул недельку, а на второй и последующий курсы его уже положили в стационар, чтобы пациент всегда был под наблюдением врачей.

Наира Георгиевна, мама Гио Пики:

Вы бы знали, как доктор к нам бежал, чтобы обрадовать, что у нас ремиссия! Это было такое облегчение! Но после нескольких курсов химиотерапии у мужа начались побочки в виде токсического гепатита, пострадала печень и началась легочная недостаточность. Но в течение осени он и с этим разобрался. Ему стало лучше, он начал выходить на улицу, очень любил ходить в церковь. И как-то он сам сказал: «Давай уедем». Ему казалось, что если мы уедем, то все свои болезни он оставит здесь.

Мы возвращаемся за стол, и я вижу странные манипуляции. Один из гостей отрезает дно у литровой бутылки из-под «Боржоми».

– Все, вам жопа, – смеется Гио, – они рог делают.

На грузинских застольях надо быть внимательным. В походных условиях рогом может стать все что угодно. Я понимаю, что дело принимает неконтролируемый оборот, но все же не могу отказаться от предложенного кубка, наполненного красным домашним вином. Тост за погибшего сына одного из родственников. Я с уважением соболезную утрате родителей, выпиваю рог и переворачиваю его, чтобы показать, что в нем ничего не осталось. Понеслась!

Когда у Владимира Николаевича началась ремиссия, семья стала активно готовиться к переезду во Владикавказ. Рассуждали так: если понадобится лечение в Тбилиси, ехать всего пять часов. А если лечить в России, – еще проще.

В декабре 2005 года они погрузили вещи в грузовик и поехали с юга на север по Военно-грузинской дороге. Они нашли недорогой старенький дом и купили его на деньги, оставшиеся после раздачи долгов в Тбилиси. Может, и квартиру бы купили, но тогда дом с участком стоил дешевле. Правда, его надо было приводить в порядок. Печка не работала, с проводкой нужно было кое-где разобраться, починить водопровод и так далее. Пока причесывали свой дом, жили у тети Джулии, а восемнадцатого января уже переехали к себе.

– Мама звонит мне как-то и говорит: «Срочно иди домой», – вспоминает Гио. – Я спрашиваю: «Что, папе плохо?» Она отвечает: «Наоборот, хорошо. Но ты иди скорее, сам увидишь». Я прихожу и вижу, что он стоит с ломом, а перед ним траншея метра четыре длиной и по колено глубиной. Он фигачит этим ломом, роет траншею во дворе. Я на него накинулся: «Ты что творишь?» А он: «Ну труба же подтекает, а я сейчас вырою, ту трубу уберу и потом новую поставим». Я на него давай ругаться: «Ты дурак? Это же физически тяжелый труд! Ты еще недавно при смерти лежал!» Отец говорит: «Да скучно мне стало сидеть, вы надо мной, как над беременной бабой, трясетесь. Нормально я себя чувствую. Что мне будет, если я полчасика ломом помашу?»

Владимиру Николаевичу стало настолько хорошо, что он вышел на работу. Пошел в ресторан, который только что открыли во Владикавказе и предложил играть там живую музыку. Рассказал о своем опыте, и хозяин заведения так взбодрился от этой идеи, что предложил ему еще хорошую зарплату помимо чаевых, которые и так остаются музыкантам. Шутка ли, у него будет играть не какой-то лабух, а крутой чувак из тбилисской филармонии, выступавший в лучших ресторанах грузинской столицы. А когда новый бэнд начал выступать в его заведении, хозяин был настолько счастлив, что в конце каждого рабочего дня давал музыкантам по набору готовой еды, чтобы они могли отнести домой семье.

– Мой дядя Лева устроил меня на стройку, руководить бригадой по разборке старого советского здания, – продолжает Гио. – Приезжала машина, мы грузили стройматериал, и я получал деньги. Лева переживал, что его там будут обманывать работники, и поставил меня рулить. Там же дофига металла и прочих ценных вещей. А я набрал в бригаду ребят со своего района, которых хорошо знал с детства, и, если бы кто-то что-то украл, я бы уже спрашивал, как с крысы. Это же не государственный объект, а моего дядьки. То есть, если бы кто-то воровал, то у моей семьи. Я думаю, потому меня Лева и назначил туда.

Наира Георгиевна, мама Гио Пики:

Двадцать восьмого февраля муж сказал, что немного простыл, и следующие три дня не ходил на работу в ресторан. Третьего марта у него был день рождения, его двоюродная сестра пришла, моя сестра, отметили узким кругом родственников. Гости принесли чешское пиво в подарочной упаковке со стаканами, а Георгий не разрешил ему выпить. У мужа хоть и была ремиссия, но лечение продолжалось. Он получал химиотерапию подкожно препаратом «Цитозар». Мы ждали, пока нам сделают российские паспорта, и готовились поехать в Москву на обследование. Но четвертого марта ему стало плохо.

– Утром мы позавтракали вместе, батя был абсолютно нормальный, и я ушел на стройку, – рассказывает Гио. – В районе обеда мать позвонила на мобильный и говорит: «Приезжай скорее, с отцом плохо». Я не понимаю, пытаюсь узнать подробности, а она говорит: «Он не в себе. Это не он». Я приезжаю и вижу, что он конкретно гонит. Говорит, что ему куда-то надо, пытается надеть куртку спиной вперед. Я его спрашиваю: «Куда тебе надо?» А он: «Ну надо мне, дело у меня, чего докопался?» Щупает мне руку в районе предплечья: «Это что такое?» Я ему: «Рука». Он нащупывает кость в руке: «А вот это твердое, что там?» То есть он отвечал вроде бы адекватно, но нес полную ахинею: «Что мы тут в чужом доме сидим, пошли домой». У бати всегда было четкое мышление, он даже пьяный такого не городил. Потом он стал жаловаться на головную боль, и я побежал к соседу Роме Чибиру. У него отец от рака умер недавно, и дома остался морфин.

Гио уже неоднократно пытался развести Рому на эти ампулы, но в этот раз прибежал со словами, что это не ему, а отцу надо: «Если хочешь, пойдем вместе, при тебе уколю». Рома взял препарат, Гио при нем все сделал, и Владимир Николаевич уснул.

Приехала скорая, медики увидели спящего пациента, поговорили с родственниками, посмотрели медицинскую карту и уехали. Никто и не настаивал на его госпитализации, решили утром отвезти в больницу на обследование, чтобы выяснить причину столь странного поведения.

Наира Георгиевна, мама Гио Пики:

Около восьми вечера, лежа в постели, он взял в левую руку нательный крест, а правой рукой перекрестился два раза, но на третий раз уже сил не хватило, рука остановилась на полпути. Я тут же стала звать Георгия.

– Я понимал, что, если даже отец придет в себя, это будет уже недееспособный человек, инвалид, – продолжает Гио. – И тут его начало трясти, мать мне кричит: «Гио, у него опять приступ!» Я прибегаю, пытаюсь что-то сделать, и тут он просто откидывает голову. Я его хлестал по щекам, пытался привести в чувство, но он не реагировал. Открыл ему зрачок и вижу, что он уже начинает расширяться. Я намочил палец, приставил к его носу и понял, что отец не дышит. Тогда я начал его реанимировать. Когда он только отрубился, у него еще был пульс, я стал делать ему искусственное дыхание и непрямой массаж сердца. Опять щупаю пульс на руке, он уже нитевидный, ищу пульс на шее, там еще есть. Продолжаю его качать, но тут и на шее пульс начал уходить. Как бы замедленный стал, в слоумо. В общей сложности, я реанимировал его минут пятнадцать. Потом просто положил его на кровать и вышел из комнаты. За мной бежит брат Чоня: «Ну ты чего бросил-то? Давай, может, еще получится!» Я отвечаю: «Ничего уже не получится». Он продолжает: «Да как ты так можешь говорить?» Я разозлился: «Отстань от меня, по-братски! Прошло пятнадцать минут, ничего уже не сделаешь. Ты хочешь сказать, что мне лень отца дальше потрепать? Нет в этом смысла! Ты же не пытаешься реанимировать мертвого, который в гробу лежит! Они друг от друга уже ничем не отличаются!»

– Пойдем прогуляемся? – Гио в очередной раз отводит меня от стола.

Я поддерживаю эту идею. Во-первых, я уже начинаю поднакидываться вином, а во-вторых, надо больше посмотреть местные достопримечательности. Он так много рассказывал про деревню Гвлеви, что мне уже жизненно важно пройтись своими ногами по местным дорогам и посмотреть на людей.