– Ну мы же с тобой все равно когда-нибудь поженимся, – сказал Гио. Они с Ирой жили вместе уже несколько месяцев.

– А мы поженимся? – удивилась Ира.

– Ну, я бы женился на тебе, – продолжил свою мысль парень.

Ира согласилась выйти за Гио замуж, и в целом перспектива провести с ним остаток жизни казалась девушке неплохой идеей. В отличие от ее родителей, которые испытывали к зятю очень сдержанные чувства, и их можно было понять. Но Ирина была уже взрослой, самостоятельной девушкой и влиять на нее предки не особо могли. Приходилось им принимать зятя, хоть он и выбивался из семьи, состоящей сплошь из сотрудников внутренних органов. Как фрукт киви, если поставить его в один ряд с куриными яйцами. По форме вроде то же, но с виду непричесанный, и внутри нечто совершенно иное.

Свадьбу сыграли в марте 2010 года в ресторане у осетинского приятеля Гио. Все было скромно, ресторан под свадьбу не закрывали, и застолье проходило в одном из отдельных залов, где собрался узкий круг близких людей. Человек двадцать, наверное. К сожалению, Наира Георгиевна не смогла приехать из Владикавказа. Она неважно себя чувствовала и трястись в поезде четверо суток не решилась. На самолет денег не было, а путь с пересадкой через столицу – очень утомительное мероприятие. Но зато приехал двоюродный брат из Северной Осетии и Миша, друг детства из Тбилиси, живущий в Москве.

Свадьба и создание семьи стали для Гио попыткой отрастить собственные корни в промороженной сыктывкарской почве. Дальше жить в подвешенном состоянии он, наверное, уже не мог. Женитьба стала привязкой в пространстве, той точкой опоры, которая, как он думал, должна была помочь ему наладить нормальную жизнь. Семейная рутина и бытовуха – это не только повод жаловаться на жизнь друзьям в баре по пятницам. Семья заземляет, дает возможность ощутить себя местным. Тем более недавно он сменил работу. Он познакомился с человеком, который владел кафе-шашлычной в Кировском парке, и устроился к нему работать. Не то чтобы он был каким-то мастером шашлыка, но в Грузии, наверное, каждый мужчина рождается, уже умея мариновать и жарить мясо. Гио тоже частенько готовил шашлык на разных посиделках, и все говорили, что у него неплохо получается. А Сыктывкарской публике он точно мог показать мастер-класс.

Семья, работа, круг общения. Кажется, жизнь налаживалась.

Я там проводил каждое лето с мая до сентября, а когда вырос, то старался едва ли не каждые выходные приезжать, – рассказывает Гио, пока мы едем в Гвлеви. Это село на границе с Южной Осетией в семье Джиоевых считается родовым гнездом. Тут их предки живут не одну сотню лет.

Гио с Артуром заехали за мной, чтобы вместе съездить к родственникам в деревню. Там его не видели уже несколько месяцев, так что намечается лютое грузинское застолье.

– Любил я туда ездить. Все село – мои кенты, – продолжает Гио. Он закуривает и приоткрывает окошко, чтобы не сильно дымить в машине. – Все-таки, когда ты в деревне местный, – это совсем другое. А в гости туда особо не приедешь. Деревенские городских не любят. Помню, если к кому внуки или племянники приезжали из города, мы их постоянно чморили.

На дороге много машин. Сегодня пятница, и к тому же через неделю Пасха. Многие грузины уезжают из города как раз за неделю, готовясь отмечать главный праздник в году. В Грузии Пасха отмечается мощнее и считается обязательнее, чем Новый год. Обычно в день Пасхи Тбилиси почти полностью пустой. Все разъезжаются по деревням к родне.

В 2003 году Гио получил диплом о высшем образовании после шести лет учебы. Мантии и квадратные академические шапочки – всего этого в Грузии тогда не было. Даже вручение дипломов отличалось от того, как мы привыкли это видеть. Нарядные студенты просто по очереди заходили в кабинет декана, выслушивали краткую напутственную речь, надежды преподавателей на успешные медицинские карьеры подопечных и соблюдение заветов Гиппократа. Потом была гулянка в арендованном ресторане, после которой студенты отправлялись кто куда.

Кто хотел расти дальше в профессии, шел в ординатуру, а кому и так хватало знаний – на рынок труда. Гио без особых проблем устроился в ординатуру в свой же госпиталь. Обычно это стоит серьезных денег, но Джиоева уже все знали, и он смог пролезть бесплатно. По большому счету, после окончания института в жизни Гио ничего особо не поменялось, кроме официального статуса. Теперь, помимо анестезиолога, он был еще и ординатором, но, по факту, больше выполнял функции реаниматолога. Он с этой работой справлялся без проблем, потому что нельзя быть анестезиологом и при этом не иметь навыков реанимации. Если человеку станет плохо во время наркоза, его нужно уметь вытащить. А вот реаниматолог может анестезиологию и не знать, так как в его работе это умение не применяется.

– Реанимация подразумевает решение патологических проблем в организме при серьезных нарушениях и сбоях, – говорит Гио. – И неважно, в аварию человек попал или после операции восстанавливается. Если организм получает серьезные повреждения, реанимация производится одинаково, без оглядки на то, как эти повреждения получены. Либо ты справляешься с сердечными проблемами, либо с проблемами, вызванными шоком, которые влияют на центральную нервную систему (ЦНС). В итоге все сводится к ЦНС. Двенадцать пар черепно-мозговых нервов – это и есть человек. Почему врачи часто не верят в Бога? Потому что они не верят в существо, способное сотворить такой сложный организм. Лишь миллионы лет эволюции на такое способны. Если бы Бог хотел такое создать, он бы сделал попроще. А тут надо было очень сильно заморочиться.

Шавлего Отарашвили, друг и коллега Гио Пики по работе в госпитале:

Георгий любил говорить, что Бога нет, и всем своим видом показывать, что ему плевать на высшие силы. Мол, есть только то, что мы видим. Делал вид, что он такой беспощадный, жесткий парень. Но я видел его в деле, как он помогал больным. Он вел себя совсем иначе. Я видел его человеколюбие. В медицине нельзя быть холодным и циничным. Ты просто не сумеешь помочь больному и не сможешь вообще быть медиком. А он был настоящим врачом и работал с любовью. И я понимал, что на самом деле он не атеист. Он всегда был очень глубоким, душевным человеком.

– Как-то мы с другом Мамулей поздно вечером поднимаемся по улице Кирова от Площади Свободы в район Сололаки, – вспоминает Гио. – И смотрим, что по перекрытому проспекту Руставели идет толпа мусоров в полной броне. Мы знали, что днем начались митинги в центре, но за ситуацией не следили, по каким-то своим делам пропадали, и сейчас шли немного угашенные после тусы. Я решил не ехать в таком состоянии домой и остаться у Мамули. Мы решили, что менты тоже идут в Сололаки, но хотят зайти через Канцелярию, которую вместе с парламентом тоже часто штурмуют во время протестов.

Парни ускорились и увидели, что на улицу Кирова высыпает огромная толпа митингующих. Получается, что сзади подходят менты, а впереди протестующие. Никакого настроения участвовать в этой движухе и нюхать слезоточивый газ у ребят не было. Они начали судорожно думать, как можно отскочить от этой ситуации без потерь. Гио с Мамулей прошли немного через толпу и зашли в подъезд.

– Я знал, в какой подъезд нырнуть, чтобы пройти сквозь дом во внутренний двор, оттуда калитка в еще один двор, и там выйти на параллельную улицу, – продолжает Гио. – Так, проходными дворами, мы и свалили оттуда. Вообще мы росли в такой идеологии, что ходить на митинги было не особо одобряемым занятием для человека, который живет улицей. Вроде бы ты идешь против государства, но при этом стараешься поддержать какое-то другое государство, которое придет на его место. Поддерживать такие идеи для нас считалось зазорным. Мы не сотрудничали с властью, ничего у нее не просили и не требовали. Просто: вы сами, я сам. Но за политической жизнью в стране я все же следил, и грузинская система при Шеварднадзе очень напоминала нынешнюю российскую. Во всяком случае по своей иерархической структуре, когда на всех постах свои люди: племянники, зятья, дети. Они тогда просто разделили Грузию среди своих. У власти были одни старики, которые живут и действуют по инерции от Советского Союза. Вся страна нафталином пропахла.

В Гвлеви надо ехать через город Гори, родину Иосифа Сталина. Тут даже есть музей, посвященный его жизни и работе. Когда житель Гори говорит по-русски, откуда он, произносит это как словосочетание «город Гори». В грузинском языке нет звука «ы», поэтому, если речь идет про горы, то с акцентом это звучит тоже как «гори».

После Гори дорога становится двухполосной, а по краям – бесконечные сливовые и яблоневые сады.

– Эти яблоки считаются самыми вкусными в Грузии, – говорит Артур, не отвлекаясь от дороги. – Из них все делают. И соки, и повидло, и так едят.

– Видишь слева оросительный канал? Мы в нем купались постоянно, – Гио показывает рукой в сторону. – Там течение капец какое сильное. Помню, ложишься в этот канал, и так можно с километр проплыть. А видишь вон ту черную скалу? Мы на неекаждый день поднимались. Я тут буквально все исходил.

– У тебя, наверное, ноги были бройлерные, – задаю я риторический вопрос.

– У меня сейчас ноги крепкие, я люблю ходить.

В ноябре 2003 года в Грузии прошли парламентские выборы, на которых победу одержала партия «За новую Грузию» действующего на тот момент президента Эдуарда Шеварднадзе. Но оппозиция и международные наблюдатели не признали результаты этих выборов, и молодой политик Михаил Саакашвили заявил о победе своей партии «Объединенное народное движение», призвав сторонников выразить протест у стен здания правительства. Волнения продолжались какое-то время, и 23 ноября, в первый день работы нового парламента, протестующие вместе с Саакашвили ворвались в здание, заставив президента спешно покинуть его в сопровождении охранников. Оппозиционеры держали в руках розы, отчего этот день вошел в историю как «Революция роз». А после украинской «Оранжевой революции» 2004 года ее назвали первой «Цветной революцией». С тех пор словосочетание «Цветная революция» – главная пугалка авторитарных режимов. Подразумевается, что за такими событиями обязательно стоят некие кукловоды, которые используют пассионарность граждан, чтобы поставить во главе страны подконтрольное себе правительство.

Через день Шеварднадзе встретился с лидерами протеста на встрече, организованной министром иностранных дел России Игорем Ивановым, о чем-то с ними договорился и объявил о своем уходе с поста президента. Через полтора месяца прошли внеочередные выборы, победу на которых с оглушительным преимуществом в 96,27 % одержал Михаил Саакашвили. Миша, как его называют в Грузии.

– А ты голосовал за него? – спрашиваю я.

– Никогда и ни за кого не голосовал, – резко отвечает Гио, запихивая окурок в пустую сигаретную пачку. – Это не мое дело. Какая мне разница, чья тряпка болтается на флагштоке? Никто из них ничего не делал ни для меня, ни для моей семьи. Я видел, как мои родители всю жизнь сами корячились, а теперь, если бы не мы с сестрой, моя мать влачила бы нищенское существование на свою пенсию. Человека, который желает мне иметь трудовую книжку, я считаю своим врагом. Все равно на их пенсию не проживешь. Так зачем мне всю жизнь зарабатывать пенсию, на которую я умру от голода?

– Но при этом ты следил за политической повесткой.

– Действительно, следил. У меня есть хобби – я изучаю политику с точки зрения исторических процессов и провожу параллели. И, поверь, чем больше я это делаю, тем больше понимаю, что любое правительство – это нехорошие люди. Но я помню, что видел тогда знакомых людей, которые шли на митинги, и поражался тому, что от них я точно не ожидал такой активности. Это касалось и молодых, и старых. Там были все.

Новая власть стала быстро проводить в Грузии радикальные реформы. Одной из первых стала реформа МВД. Не как в России, когда поменяли, по сути, только название, а настоящая. В один момент всех действующих сотрудников полиции отстранили и на время ввели военные патрули. Потом стали разбираться, и, если за сотрудником не было коррупционных косяков, его возвращали, но подавляющее большинство старых ментов все же пришлось уволить. Каждый день в новостях выходили сюжеты о задержании очередного грязного копа или проворовавшегося чиновника. И это было не просто назначением стрелочников для создания видимости. Летели такие головы, которые раньше считались непотопляемыми. Даже принадлежность к правящей партии не давала индульгенцию. Надо понимать, что коррупция в Грузии всегда была несущей конструкцией. Казалось, стоит ее убрать, и государственные институты просто обвалятся, им не на чем будет держаться.

Дорожную полицию просто разогнали, решив, что реформировать там уже нечего. Раньше, если тебя останавливали гаишники на дороге, разговор начинался с фразы: «Даете три лари, и я даже не смотрю документы. Либо начинаем разбираться, считать, и там уже, сколько получится». Такие архаровцы стояли на всех дорогах страны, вызывая ненависть людей. После упразднения ГАИ безопасность на дорогах нисколько не упала.

В полицию не то что набрали новых людей, эту службу полностью создали заново, учитывая мировой опыт. Два месяца в МВД набирали людей без опыта работы в структурах, желательно с высшим образованием и после прохождения разнообразных психологических тестов. Новобранцам закладывали новые принципы существования полиции в стране. Они больше не стояли над обществом, они стали частью этого общества. Главная задача полицейского – помогать людям, служить им. Звучит как наивная утопия, идеальный мир с розовыми пони, но это сработало.

В 2003 уровень доверия полиции в Грузии составлял всего 5 %. Через год эта цифра уже равнялась 90 %. По уровню коррупции за восемь лет правления Саакашвили Грузия переместилась со сто тридцать третьего места в мировом рейтинге на пятьдесят первое. Такого качественного скачка пока не делала ни одна страна. Лучше из бывших союзных республик дела в этом вопросе обстояли только у Латвии, которая занимала в 2012 году сорок восьмое место, и Эстонии, расположившейся на тридцать второй строчке. Россия в этом списке по окончании президентского срока Дмитрия Медведева и после полицейской реформы занимала сто тридцать третью позицию. Как Грузия при Шеварднадзе.

– Мы охреневали тогда, – вспоминает Гио. – Менты стали такие культурные, вежливые, никто не тормозил по всякой ерунде, не докапывался. Бюрократию убрали, в каждом районе появился небольшой Дом юстиции, где можно было любую справку сделать за пять минут.

Количество людей, занятых в госсекторе, сократили в два раза, а их зарплаты повысили в пятнадцать раз. Вместо восемнадцати министерств стало тринадцать. Все эти реформы стояли на том, чтобы поменять правила игры, а это невозможно было сделать с людьми, привыкшими работать только так и никак иначе. Реформаторы оценивали, действительно ли нужна конкретная служба. Если от ее упразднения ничего не обвалится, а жизнь людей станет проще, ее упраздняли. Так, например, отменили техосмотры автомобилей, пожарную и санитарную инспекции.

Еще одно серьезное направление реформ – либерализация. Открытие страны и упрощение всех процедур в общении государства и людей. В одностороннем порядке отменили въездные визы для граждан пятидесяти шести стран, включая Россию, а жители многих других государств стали получать визы прямо на границе. Естественно, это сказалось на потоке туристов и туристических денег. А посмотреть в Грузии есть что.

Отдельной строкой проходила борьба с организованной преступностью. Надо понимать, что Грузия была едва ли не самой криминальной республикой бывшего Союза. В стране с населением в три миллиона человек было больше трехсот воров в законе, все госструктуры и бизнес находились под прямым влиянием криминальных авторитетов. Больших воров менты встречали в аэропорту по прилете в Тбилиси и с кортежем провожали до дома. Теперь же был принят закон, по которому сам факт, что человек причисляет себя к высшей криминальной иерархии, уже был достаточным основанием для тюремного заключения. Просто спрашивали: «Являетесь вором в законе?» По преступной идеологии, вор не может не обозначить себя. Если он отвечает отрицательно, сразу теряет авторитет и титул в уголовном мире. Если ответ утвердительный, человек получает срок в специально построенной тюрьме, где содержались только криминальные авторитеты. Там не было обычных заключенных, и свою власть они могли распространять только друг на друга. Даже те, кто не был титулован, но состояли в воровской семье, были приближены к ворам, тоже попадали под статью.

– Вон дом первого советского олимпийского чемпиона по дзюдо, Шоты Чочишвили, – Гио показывает на дом с памятной табличкой на фасаде. – А вон там живет мой близкий друг, Зурико.

Я уже приготовился к тому, что сегодня услышу много имен, которые, скорее всего, не смогу запомнить, и кучу фактов из жизни этих людей. Но больше всего переживаний у меня было за застолье. Знаю, что алкоголь там будет анлимитед, и важно не опозорить Гио перед родней. Скажут еще: «Что за писателя такого немощного привез? Вон, спит уже носом в лобио!»

– В новую полицию устроился работать мой друг, – рассказывает Гио, пока мы едем по пыльной сельской дороге. – Хотя он на тот момент тоже был употребляющим. Просто его близкий друг стал очень большим ментом и подтянул его. Казалось бы, друг-мент – это серьезный бонус. Но я тогда уже был в том возрасте, когда не занимался всякой фигней, поэтому его служба в полиции особо мне не помогала. Конечно, иногда он мог угостить вещдоками, но не больше. Долго он все равно там не проработал. Скоро его уволили, а еще через некоторое время посадили.

– Откуда деньги были на все эти реформы? Это же требовало огромных затрат! – спрашиваю я. Успех грузинских реформаторов кажется мне какой-то утопией, невозможной в реальном мире.

– Так никто не воровал, – отвечает Гио. – Плюс они тряхнули всех старых мешков из окружения Шеварднадзе. Там отжали кучу бизнесов, активов, и все это направляли в бюджет. Я помню, как стремительно происходили эти изменения. В Тбилиси очень много всего сделали, отреставрировали. Проспект Руставели еще с гражданской войны стоял в дырках от пуль и осколков снарядов. Из города сделали просто конфетку!

Люди не понимали, что происходит. Неужели можно жить, свободно передвигаться по улицам и не бояться полиции? Для Грузии это было революционным моментом, причем никакой большой крови не пролилось и бардака не случилось. За считанные месяцы все поменялось, и грузины стали жить, по сути, в другой стране.

– На тот момент я этого так не осознавал, но сейчас уже понимаю, какую колоссальную работу они проделали, – продолжает Гио. – Миша смог привлечь крутую команду и инвесторов. Там сошлись все планеты. Они ворвались очень мощно. Все молодые, энергичные, министрам было лет по тридцать, и брали их по компетенциям. Никаких двоюродных и троюродных братьев. Смотришь на биографию многих людей и поражаешься. Никакого политического бэкграунда – просто чувак из народа, который разбирается в своем деле. А в последние годы правления Саакашвили министром культуры был мой друг детства Ираклий Самхурашвили. Мы выросли с ним в одном дворе.

Жесткая борьба с коррупцией, когда через колено ломались большие государственные мужи без учета кумовства, былых заслуг, авторитета в обществе и прочих медалей, естественным образом приводила к недовольству. Причем среди недовольных было много людей со средствами, которые еще вчера были при делах, а теперь остались без кормушки. Упразднив только одну службу дорожной полиции, без жирного куска пирога оставили кучу народа. А у них же есть родственники, так или иначе с этого кормившиеся. Учитывая небольшое население страны, процент врагов от общего числа граждан у Миши был внушительный. Попытки покушений на молодого президента уставали считать.

– Тогда я следил за тем, что они делают, и мне нравилось, – рассказывает Гио. – Единственный раз за свою жизнь я подумал, что к власти, наконец, пришли нормальные люди. Что сейчас все будет хорошо. И оно так и было, если честно говорить. Сегодня в Грузии газифицированы все села, везде есть водопровод и так далее. Все это начали закладывать в период правления команды Саакашвили. Миша показал грузинам то, какой может быть страна. Весь этот евровайб, который здесь появился, – это заслуга его команды.

Бытие определяет сознание. Грузины подтвердили, что жить плохо – это не менталитет, а просто подстраивание под среду. Людям гораздо больше нравится жить в стране, где работают институты, где не человек для государства, а государство для человека. Где не воруют, и где действует принцип неотвратимости наказания. Кем бы ты ни был, у тебя нет варианта отскочить, дав на лапу. Полицейский может тебя по-человечески понять и простить, если ты затупил и проехал на красный или пересек сплошную. Но не дай Бог предложить грузинскому копу договориться. Страшнее оскорбления придумать сложно. Разве что начать его по матушке хулить. Ласты завернут в ту же секунду, и двушечка будет обеспечена.

Артур задним ходом паркуется во дворе, где уже стоит черный внедорожник Mercedes и белый грузовой микроавтобус без окон и без пассажирских мест. Мы приехали в дом Лии, двоюродной сестры Гио, где собралось много родственников. Гио в последнее время нечасто сюда заезжает, и на местности это становится настоящим праздником с богатой поляной и всеми сопутствующими мероприятиями. Мы в Гори купили мяса для шашлыка и овощи с зеленью, а тут приготовили все остальное. Пока в мангале разжигают угли из виноградной лозы, которые выглядят как раскаленный «Доширак», нас первым делом усаживают за стол, чтобы выпить за приезд. Я опрокидываю рюмку и закусываю осетинским пирогом божественной вкусноты. Эти пироги мне анонсировали как настоящие осетинские, основу их начинки составляет свекольная ботва. Вообще, Гвлеви – это осетинская деревня, которая стоит тут веками, и здесь всегда поддерживали национальные традиции. Прожевав кусок нежнейшего пирога, я почувствовал, как чача, разливаясь теплом по телу, дает чувство обманчивой легкости и куража. Ой, не к добру это.