Меня прошибает холодный пот. Кровь с шумом приливает к голове. Пальцы на руках немеют, и я перестаю чувствовать руль. У меня трясется колено, и я едва удерживаю ногу на педали.

– Бекки, только не останавливайся, – звучит рядом со мной ровный голос Вэйлона. Он словно обволакивает меня и погружает в транс. – Я с тобой. Ты преодолеешь свой страх раз и навсегда. Дави на газ. Слушай мой голос. Верь мне. Делай, что я говорю, и через несколько минут все закончится.

Мое тело переходит в режим автопилота, независимо от мозга выполняя команды Вэйлона. Мои остекленевшие глаза смотрят на мост сквозь слезы и шквал обрывочных картинок из прошлого.

Смех. Поцелуи. Песнопения в машине. Озадаченный возглас таксиста. Визг шин. Скрежет. Звон разбитого стекла. Вопль Декса. Удар. Кровь. Крик. Всплеск.

К горлу подкатывает тошнота. Моя голова не держится на шее и упирается в спинку сиденья. Капельки пота стекают по вискам. Ясное небо, грифельная Темза и так медленно приближающийся противоположный берег. Я будто попала в параллельную реальность. Смотрю сквозь кривое зеркало на маленький голубой «Мини Купер», который так неуверенно катится позади туристического автобуса по этому бесконечному мосту.

А спокойный голос Вэйлона продолжает говорить с моим обезумевшим от шока рассудком. За эти несколько минут он уже сказал слов больше, чем за все минувшее утро.

– Еще чуть-чуть, Бекки. Совсем чуть-чуть.

Запах гари. Удар кулака. Ледяная вода. Вопль. Боль. Темнота.

Мы съезжаем с моста. Я сворачиваю к велосипедной дорожке и торможу. Вэйлон обегает машину и распахивает дверцу, а я буквально вываливаюсь из салона в его подставленные руки.

Пот и слезы застилают мое лицо, волосы липнут ко лбу, а сама я судорожно глотаю ртом воздух и хватаюсь за обнимающие меня руки Вэйлона, словно снова иду ко дну.

Прохожие подозрительно косятся на нас, но никто не подходит. Вэйлон всегда выглядит, как человек, контролирующий ситуацию. Даже стоя коленями на грязном асфальте. Он обнимает меня так крепко, что я ощущаю своим телом напрягшиеся массивные мышцы его рук и твердое полотно груди, скрытое под белой толстовкой. Моя голова прижата к ритмично стучащему сердцу. Его подбородок упирается мне в макушку. Я укрыта им со всех сторон. Аромат бергамота и имбиря в его парфюме проникает мне в легкие и оседает в них.

– Бекки, прости меня, – шепчет Вэйлон, пряча лицо в моих спутанных волосах и явно полагая, что я зла на него.

Это его невинное действие неожиданно отдается в моем теле странным образом. Я льну к его груди еще ближе, словно желаю оказаться под одеждой. Вэйлон этого не замечает, продолжая тихо меня успокаивать. Тепло его дыхания скользит по шее и щекочет мое ухо.

– У тебя все получилось, слышишь? Ты молодец. Ты это сделала, Бекки. Прости меня. Я знаю, только это и могло помочь…

Я будто пробежала марафон, а не проехала через мост Ватерлоо, который три года считала мостом смерти. Элси погибла, так с него и не спустившись. С той ночи я больше никогда не пересекала Темзу по этому мосту. Не возвращалась в мир без боли на тот берег, где Элси еще была жива. Стараниями Вэйлона я только что преодолела себя. Я переехала этот мост. Закончила путь, не завершенный Элси.

Мне слишком хорошо в объятиях Вэйлона несмотря на пережитый стресс. Возможно, это адреналин в кровь попадает, потому что я шевелюсь в его руках и поднимаю голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

Это моя ошибка. Расширенные зрачки стирают грань с шоколадной радужкой и кажутся теперь терпким черным омутом. Густые ресницы Вэя дрожат, но он не разрывает наш зрительный контакт. Помимо беспокойства, в его глазах сквозит еще одна не понятная мне эмоция. Я медленно выдыхаю и невольно стискиваю его руки покрепче. Взгляд Вэя дергается к моим приоткрытым губам, и я ловлю себя на безумной мысли.

Подаюсь ближе совсем чуть-чуть. И Вэйлон тоже…

Я прикрываю глаза. Наши лица совсем близко, и я чувствую, как начинаю краснеть.

– Бекки, – тихо зовет меня Вэйлон.

– Ты мой герой, Вэй, – бормочу я, отстраняясь. – Ты знаешь об этом?

Пухлые губы вздрагивают от улыбки. Он качает головой и рассеивает магию момента.

– Скажи! Знаешь?! – настаиваю я, включив дурочку, чтобы сгладить странную неловкость.

– Знаю, да, – шепчет Вэй и, прежде чем отпустить, касается губами моего вспотевшего виска, задерживаясь у него дольше, чем обычно.

Я не блондинка. Я не в его вкусе. Все, на что я могу рассчитывать, это братский поцелуй в висок или макушку.

И вот, до моего отъезда в Джинберри остается один день. Я отпускаю в свободное плавание малыша Ставински, отдаю Алфредо снимки его нового меню, а он и ребята закатывают мне прощальную вечеринку. На ней нет Дерека и Мэри, только наши рыцари и Лотти.

Мы танцуем с Бруно неумелую сальсу, Рэндал и Декстер, две стосемидесятишестифунтовые сластены, наворачивают десерты. Лотти на кухне учится у Алфредо готовить баноффи, наш традиционный сладкий пирог из печенья, бананов, карамели и сливок, а Вэйлон расхаживает по бару, развешивая новые фотографии десертов Алфредо.

Когда приезжают наши с Дексом родители, мне вручают большую подарочную коробку. Отбросив крышку, я восторженно взвизгиваю под довольный смех Лотти и Бруно: мне дарят ярко-желтые резиновые сапоги «Хантер» и такой же желтый прорезиненный плащ с капюшоном.

– Теперь ты настоящий цыпленок, Бекси! – одобрительно ухмыляется Рэндал. – Обещай вырасти в годную курочку!

Только присутствие мамы, которая впадает в волнение всякий раз, когда мы с Рэндалом грыземся, не дает мне ответить ему, как подобает нашим высоким отношениям.

– Солнечный лучик! – заключает мой папа, когда я кружусь перед ними в своих обновках. И на какое-то мгновение я возвращаюсь в счастливое беззаботное детство, залитое солнцем, смехом и лимонадом. Возвращаюсь в один из теплых дней под лимонными деревьями нашего садика в Эннисмор-Гарденс. О том, что детство осталось далеко позади, свидетельствуют исполосованное морщинами папино лицо и усы, припорошенные сединой.

Мы с Дексом хохочем, и иногда чересчур громко, только бы порадовать родителей. Пусть они думают, мы оправились, пусть верят, что жизнь у нас продолжается. Пусть не догадаются, куда мы собираемся завтра после рассвета.

В семь утра я топчусь у железных ворот католического кладбища Святой Марии. Солнце лениво пробивается сквозь листву могучих дубов, но вовсе не собирается согревать остывшую за ночь землю. Мне даже кажется, что над некоторыми надгробиями еще реет молочный туман.

Я полностью готова к отъезду. Мой «Мини» с двумя чемоданами терпеливо дожидается на парковке. Осталось только одно незавершенное дело. В утро понедельника мало кто рвется навещать своих близких на кладбище, но другого выхода у нас нет: Дексу нужно на работу, мне – прочь из Лондона.

Я надеваю капюшон своего огромного белого худи, которое одолжил мне Вэйлон, и прячу пальцы в длинные рукава. Когда у меня уже краснеет кончик носа, неподалеку от центрального входа останавливается такси. Сначала я вижу огромный букет белых гвоздик, а уже потом побелевшего от волнения Декстера.

Он выглядит так же нелепо, как Чудовище принцессы Белль, которого утрамбовали в костюм: эдакий широкоплечий офисный клерк ростом в шесть футов. Но сейчас мне совершенно не смешно, ведь я буквально слышу, как рыдает от тоски ребенок внутри моего брата. Я беру его под руку, и мы молча ступаем на главную аллею.

Мы оба вспоминаем день похорон. Красивый гроб из красного дерева, ставший последней постелью нашей Элси, несли Декстер, Бруно, Рэндал и Вэйлон. Четверо рыцарей, которые потеряли одну из трех своих принцесс. Мы миновали тогда двух старушек, остановившихся посмотреть на нашу траурную процессию.

– Сразу видно, молоденькую хоронят, – сказала одна другой.

– Почему?

– Когда они хоронят нас, стариков, смерть их не пугает. Они плачут, но не выглядят такими подавленными. Смерть кажется им логичным завершением жизни. Когда же она приходит за их ровесником, в ней видят несправедливость. Ее боятся, она ломает. Дает понять, что жизнь может оборваться в двадцать так же, как и в девяносто.

Декстер нервно откашливается и ослабляет галстук. Мы сворачиваем на выложенную гравием дорожку и бредем вдоль каменных крестов и надгробий, укрытых от солнца и дождя раскидистыми кленами, лиственницами и дубами. В потерянных за облаками кронах щебечут птицы, им невдомек, что их песням внимают мертвецы. Плющ, верный спутник полумрака, укрывает могилы тех, кто оставлен живыми навсегда.

Еще один поворот, и из груди Декса вырывается полустон-полувздох. Мы пришли. Пришли, чтобы снова лицезреть имя и дату, которые высечены на кресте из белого мрамора.

Элизабет Хилл.

05.08.1997–30.10.2016

Покойся с миром, наш ангел!

– Здравствуй, Элси, – тихонько говорю я безмолвному камню и опускаюсь на колени, чтобы смахнуть с надгробия засохшие листья и убрать старые цветы. Украдкой я наблюдаю за Декстером, и глаза начинает щипать от слез. Могучие плечи поникли, руки крепко стиснули букет гвоздик, а непослушный вихор упал на лоб да так там и остался. Серые глаза стали почти бесцветными, а широкая нижняя челюсть ходит ходуном.

Эта боль неизмерима, необъяснима. Неисправима.

Десять минут спустя я поднимаюсь с колен, обвожу пальцами родное имя и высеченный в камне бутон гвоздики у самого основания креста. Любимый цветок нашей Элси. Декстер опускает букет, и цветы белым ковром застилают камень. Потом целует холодный мрамор и разворачивается ко мне, ища утешения.

И я делаю единственное, что в моих силах: обнимаю. Встаю на носочки, чтобы дотянуться до его лица, но Декс сам опускает тяжелую голову мне на плечо.

– Моя маленькая… – тяжело вздыхает он. – Куда бы ты не ехала, Бекки, пожалуйста, исцелись. А потом вернись и исцели нас всех.

Мы нуждаемся в спасении так же, как и ты.