До Нового года – месяц, а на улице почти нет снега. Зима – не зима.

За окном метет чуть заметная поземка, накрывая землю и стоящие во дворе сонные автомобили еле заметной воздушной органзой из танцующих в свете фонарей снежинок.

Местные бездомные псы, наевшись колбасы, перепавшей им на задворках продовольственного магазина, расположенного на углу Ленинского и одного из малолюдных переулков, наконец-то угомонились, свернулись рыжими калачами на островке талой земли над теплотрассой, испуская чуть заметный в свете фонарей пар, раздувая влажные черные носы, посапывая во сне, мечтая о собачьем рае и любимом хозяине.

Редкие прохожие были одеты явно не по сезону. Казалось, их выгнали на улицу еще осенью и, несмотря на декабрь, до сих пор не пустили домой. Они боятся поскользнуться на припорошенных снегом хрустящих льдинах луж. Балансируя для надежности, они преодолевают двор и ныряют в теплый сумрак подъезда. Там их уже давно ждут. Раскрыв навстречу объятия, накрыв долгожданный ужин и заварив крепкий чай, близкие нежно целуют их на пороге: «Ты как? Проходи скорее! Мы соскучились!»

А кто-то из них войдет в пустоту озябшей за день квартиры, включит свет, высветив одиночество еще одного вечера своей жизни.

Прищурив один глаз, присыпанный крупкой снега пес с грустью наблюдал за оживающими окнами в надежде когда-нибудь вновь встретить своего хозяина, который вышел однажды и до сих пор не вернулся, оставив его одного. До Нового года оставался месяц.

Каким он будет, их 2008-й?

* * *

Лиса щелкнула брелоком автомобиля. Машина грустно мигнула фарами на прощание, понимая, что на сегодня все, пора отдыхать.

Взяв за руку сынишку, Лиса еще раз окинула взглядом свою красавицу – новенькую машинку василькового цвета. Кожаный салон цвета слоновой кости, руль с подогревом, детское кресло для Егорки и еще какие-то фишечки, с которыми она пока не очень разобралась. Машинка маленькая, аккуратная и дорогая. Но Лисе было необходимо ее купить, пусть и в кредит, пусть сейчас тяжело, все равно было нужно, вот только, когда приобретала, не знала еще, что придется переезжать в съемную квартиру, а это опять деньги, которых у нее не было.

– Сынуль, ну что ты там увидел? Идем, смотри, ветер какой, простудишься опять. – Лиса наклонилась и поправила на Егорке трикотажную шапку-шлем, чуть съехавшую набок.

– Ма, там вон собака мерзнет, – мальчик показал рукой на большую рыжую собаку.

– Да, вижу. Бедная собачка.

– Давай ее пожалеем!

– Ну, Егор, как же мы ее пожалеем? Мы же не можем ее домой забрать. Ты сам знаешь, что мы переезжаем, а у нее тут друзья, да и люди ее кормят, вон из того магазина продавцы.

– Прости меня, собака. Я скоро уеду отсюда. Ну, давай, спокойной ночи тебе, – тихонько произнес Егор. Мама тащила его скорее в подъезд, а он продолжал оглядываться на спящую на ветру псину.

«Да, нам только собаки не хватало!» – думала про себя Лиса, пока они поднимались на этаж. Она открыла дверь пустой темной квартиры, щелкнула выключателем, осветив заставленный коробками коридор. Уже неделю она упаковывала вещи, которых накопилось на удивление много за семь лет ее жизни в этой квартире.

* * *

Как быстро мы обрастаем вещами, срастаемся с ними, невольно становясь заложниками того, без чего прекрасно могли бы жить и свободнее дышать.

* * *

Неловко повернувшись, она споткнулась о большую коробку с посудой, стоящую на пороге кухни.

– Вот черт! – выругалась и тут же осеклась, вспомнив о ребенке. Да, с собакой плохо получилось. Непедагогично, как сказала бы мама. Да, а вот мама-то еще ничего и не знает об этом переезде.

Этим летом Лиса с Егором ездила в станицу и даже оставляла его там со своими родителями на месяц. Конечно, это был уже совсем другой мальчик, не тот испуганный воробышек-бездомыш, каким они с Юрой привезли своего малыша из далекой Сибири, а вполне себе упитанный, розовощекий шестилетний домашний бутуз, вытянувшийся за еще одно лето, с удовольствием поедающий бабулины пироги – тут уж мама Василисы постаралась, да и бабушка тоже. Откармливали его так, что Лиса, вернувшись за сыном, сразу его и не узнала – как же может ребенок вырасти за месяц! Дед научил его кататься на двухколесном велосипеде.

– Папа, ну зачем ты! Это же опасно! Он может упасть, – ворчала Лиса, а потом, вспомнив, как сама с Игорьком летала по станице лет с пяти, успокоилась, взяла свой старенький велик, посадила Егора на багажник и повезла на свой Птичий остров. Жаль только, Юстаса уже никогда не будет рядом.

* * *

Юра ушел от нее два года назад, в сентябре 2005-го, чуть погодя после ее дня рождения. Понимала ли она, что к этому идет? Была ли готова? А разве можно подготовиться к такому?

Ей как-то на работе нахамил представитель заказчика, особенно обидно, что и повода-то, собственно, не было – так, на пустом месте вылил свой негатив и удалился. И одна клиентка сказала в ответ на переживания Лисы по этому поводу:

– Ну что же вы? Людей взялись обслуживать – будьте готовы к разным мнениям, не все же вас будут хвалить. Работа у вас такая!

– Лен, а что у нас за работа такая, что мы должны быть готовы к хамству? Разве есть такая работа – огребать от людей? – говорила Лиса, в слезах от несправедливости. Они так старались для этого клиента, а он придрался к тому, что торт подан на пять минут позже, хотя это же его жена задержалась, а он орал так, будто они вообще банкет не провели или всех отравили… Ужас какой-то!

– Михална, ну что ты как маленькая? Это же он не про тебя орал и не про нас, а про себя. Может, ему жена не дала с утра или еще что случилось! – перевела в шутку в своей обычной манере Елена Викторовна. – Ты права, нельзя к такому быть готовой, можно только научиться верно реагировать, чтобы защитить себя и свою психику. А если ты с ним начинаешь спорить, то убедить ты его не убедишь, ему только лучше становится. Вот он разрядился и пошел, поди, обнял свою любушку и уже думать про тебя забыл, а ты тут ревешь сидишь.

Нет, она не была готова. Скорее, думала, что рано или поздно уйдет сама, но ждала, надеялась, что все у них как-то образуется. А потом у них же ребенок, и он уже привязался к ним обоим! У Егорки были мама и папа, а разойтись с мужем – значит лишить ребенка семьи второй раз за его короткую жизнь. Нет, она, наверное, терпела бы еще долго. Для нее была важна целостность их семьи, она слишком много усилий приложила для сохранения брака и так старалась быть для мужа хорошей женой. Хотя сегодня, оглядываясь назад, думает, а так ли это было? Может быть, у них с Юрой были разные представления о том, кто такая хорошая жена и кто такой муж, что есть семья и зачем им ребенок? Они, если признаться себе честно, ни разу об этом серьезно не говорили, жили так себе, по накатанной, как все.

Юра так и не смог принять Егора. Он врал и себе, и ей, старался, но явно не мог.

Она это увидела почти сразу, но думала, что ему просто тяжело, он не привык к детям, не имел совсем такого опыта в собственной семье – вырос же без братьев и сестер и до нее женат не был, к своим сорока годам детей не воспитывал, а тут маленький, да еще чужой…

– Мам, мама, у тебя телефон в сумке жужжит! – Егор притащил на кухню ее сумку, стоявшую в прихожей. – Вот!

– Спасибо, сынок! Иди проверь своих покемонов, скоро кушать позову. – Лиса погладила сына по темным, вечно взлохмаченным волосам, забрала из его рук тяжеленную сумку – «господи, чего только не носим мы, женщины, в этих самых сумках!» – и долго не могла найти вибрирующий в одном из карманов телефон. Звонок прекратился. На плите закипел и убежал суп, она с раздражением отставила сумку и пошла вытирать пузырящийся и стремительно высыхающий вокруг кастрюли бульон.

– Вот ведь! Все и сразу. Как обычно! – Одной рукой она оттирала успевший пригореть суп, другой помешивала закипающую гречку, одновременно пытаясь не забрызгать новое пепельное платье-футляр из тонкой шерсти. Да, она уже давно привыкла дома сразу не переодеваться. Ей нравилось быть красивой и в форме для мужа и сына, домашний вечер превращался в длинное продолжение дня, в котором она уже успела переделать массу дел, встретиться с разными людьми, провести совещания и переговоры, спланировать график работы. А дома? Дома ей хотелось побыть со своими и оставаться такой же привлекательной. Вот только, к сожалению, уже два года она была одна. Хотя как же одна? С сыном. Она теперь ощущала его своим родным.

Лиса оттерла плиту, слила кипящую воду из гречки и залила ее вновь холодной водой. Таким способом гречку всегда варила мама. Три раза доводила до кипения, сливала и заливала вновь. Третий раз наливаешь воды на два сантиметра выше гречки, на маленький огонь и под крышку на десять минут. Выключаешь, масло, соль, чуть постоит – и шедевр! Рассыпчатая и ароматная каша. Егорка ее обожал.

Она сполоснула руки, выключила суп и в задумчивости присела на табурет. Сын в соседней комнате уговаривал своих покемонов прокатиться на большой пожарной машине, которую они вместе в прошлые выходные соорудили, разобравшись в паре сотен мелких деталей пластикового конструктора.

Как же он вырос! Долго так не говорил, она беспокоилась, а потом как прорвало! Голосок тоненький, как ручеек льется. А вопросы-то какие придумывает!

Перечитывая строки из дневника, она погружалась в свои переживания и воспоминания, ощущая заново былые тревоги и удивляясь тому, что она могла не любить Егора. Как это было возможно? Сейчас уже и не верится… Кажется, что он всегда был с ней и был рожден какой-то женщиной – хотя и в это уже не верилось иногда – именно для нее.

* * *

Ноябрь 2004 года.

Своя ноша.

Мы уже почти три месяца ходим в садик, который находится недалеко от нашего дома. Удобно, конечно. Можно спокойно выйти утром из дома, не спеша пройтись, поговорить с Егором по дороге. Он еще совсем не говорит. Поэтому «поговорить» – это, скорее, про меня. Стараюсь много ему рассказывать, как учит врач. Нам, конечно, очень повезло с Ильей Петровичем. Если бы не он и его подход, я бы точно давно сдалась, особенно под давлением Юры и его матери, которые в один голос убеждают меня в отсталости Егора. Но я же с ним целыми днями и прекрасно вижу, что он все понимает, все делает – просто не говорит.

Илья Петрович объяснил мне, что это возможная задержка развития из-за стресса в раннем детстве, потом депривация в детском доме. Кто-то из малышей проще это переносит, а кто-то долгие годы не может выкарабкаться, тем более что Егор больше года жил в учреждении.

Подумать только! Целый год быть ничейным и выжить! Да он герой для меня, этот маленький старенький мальчик. Да, часто смотрю на него и плачу, представляя, каково это – лежать в той кроватке и знать, что тебя никто не возьмет лишний раз на руки, не подойдет, не обнимет, не прижмет к сердцу. Как он чурался меня и Юру первое время!

Я все пыталась его к нам в постель взять, думала, что отогрею, прижму, вспоминала, как Ритуся любила со мной или родителями спать, да и сама я залезала в огромную родительскую кровать… Правда, отец особенно не приветствовал такого, а вот мама всегда рада была. Я, может, потому и Юру понимаю в этом плане… Бывало, забуримся все вместе – и я, и Рита, Игорь-то уже большой был и стеснялся, а мы с мамой – как в гнездышке. А вот Егор, когда брала к себе, он не плакал, а просто орал от страха. Это я сейчас понимаю, конечно – чужая тетка и громадная кровать, да еще так близко!

А запах этот казенный, сколько времени не могла от него избавиться! Намывала его детским шампунем, а потом поняла, что уже и запах этого шампуня не могу переносить, он мне Егором и чужим чем-то пахнет. А теперь так люблю его в голову целовать, волосы шелковистые, с крупными завитками, на мои похожи, чернющие – вороново крыло! Ну как так может быть?

Мой сын!

Совсем недавно ко мне, дурьей башке, пришло это осознание – словно молния ударила. И все, что во мне копилось, обрушилось на него той самой любовью, которую я так ждала и искала в себе.

Тут мне, кстати, мама очень помогла. Я тогда на нее обиделась, что она не приехала помочь с Егором сразу, как мы из детдома его забрали, а сейчас думаю, что и к лучшему все было. Благодаря этому я сама прошла через то, через что рожающие мамочки проходят, и очень сблизилась с сыном в тот период.

А мама со мной по телефону разговаривала, много советов дельных давала, я, правда, сопротивлялась со своей вечной упертостью, но делала.

Загнала себя в жуткую депрессию из-за того, что сразу не полюбила данного наконец-то мне Богом ребенка. Считала, что я – мать никакущая. Особенно после того случая, когда Егору год и несколько месяцев было и Юра, вернувшись с ночного дежурства домой, застал Егора, ползающего по квартире в одиночестве. Где была я? Тупо спала. Да-да, пишу это, чтобы помнить через годы… Вообще, в этом плане дневник – классная штука. Я так устала тогда, много ночей бессонных и нервы, да и Юра не помогал совсем. Он и сейчас почти не участвует, но хотя бы делает вид, а тогда ему было страшнее, чем мне, вот он и отстранился.

Я до сих пор с содроганием вспоминаю этот случай, когда думаю о том, куда Егор мог залезть, как он мог навредить себе случайно, пока я спала. Про реакцию Юры писать не хочу, это то, что мне не нужно помнить. Зачем? Прожили – и ладно. А вот Егор… В детском доме детишек такого возраста раз в день выкладывают на пол из кроваток и игрушку одну дают. Они никуда не ползают. Лежат там, где положили, и сами себя занимают. Вот Егор и не звал меня, пока я спала. Тихо стоял в коридоре, пока Юра не пришел. Страшно.

Несколько раз дала себе расклеиться. Плакала маме в телефон, что я не люблю сына, как следует любить.

«А как следует? Ты заботишься о нем, кормишь, купаешь, укладываешь спать, ты с ним весь день, у него же никогда такого не было. Думаешь о том, не заболел ли, не голодный ли, изучаешь его желания, ловишь его улыбку. Вот и молодец! Ты все правильно делаешь. Любовь – это поступки. Она проявится обязательно. Время нужно, дочка, просто время».

Купала его как-то, месяца три прошло тогда, как он уже дома был. Сидит в ванне – сколько сил понадобилось, чтобы он этой ванны не боялся! – на голове «шапка» из пены, я ему зеркало протягиваю, чтобы посмотрел на себя, а он вначале и не понял, что это он сам. Смотрит и удивляется, а потом пены зачерпнул и стал разглядывать, как пузырьки лопаются… Я пену сдула, он вздрогнул от неожиданности, ручки протянул вверх, я нагнулась к нему, а он меня сам за шею обхватил и в щеку поцеловал. Пишу сейчас и плачу. Так трогательно…

Отвлеклась, хотела про сегодня написать, что у нас случилось и как я наконец-то поняла, что он – мой и я – мама. Это обязательно должно войти в нашу историю.

Садик нам дается нелегко. Первые дни Егор был в панике. Я оставалась с ним в группе, мы сидели буквально час-другой, он даже к детям не хотел идти, хотя со Светочкой – дочкой соседки по дому Лизы, с которой мы подружились и которая мне очень помогает, но об этом я потом напишу, – так вот, со Светой он играет и игрушками умеет делиться, они вместе рисуют. А в саду Егор детей поначалу боялся. Уже месяц прошел, и я его там оставляю на весь день, на работу стала ездить. Егор с утра радуется, когда я ему говорю, что к друзьям в садик идем.

Сегодня пришла его забирать, чуть задержалась, иду по территории и вижу, что родители толпятся у детской площадки, оживленно что-то обсуждают. У калитки, куда я вошла, дворник наш садовский стоит, на метлу оперся. Я его спрашиваю: что случилось? А он мне: да малец там какой-то с карусели упал, вроде повредил что-то, вот стоят, разбираются, а мальчик-то…

Тут я не дослушала, побежала на детскую площадку, споткнулась, порвала колготки на коленке, сумку уронила, телефон куда-то отлетел, встала и лечу туда, где все стоят. У самой перед глазами картина, как моего мальчика ударили этими качелями или каруселью, как у него нога застряла или рука, как он испуган, плачет, своими огромными глазами-вишнями ищет меня, а меня нет.

Прибежала, а там дети на веранде сидят, на лавочке вдоль стенки. Один мальчик на руках у мамы, вроде целый и невредимый, родители шумной толпой сгрудились и обсуждают с воспитательницей произошедшее. Егора среди детей на лавочке нет. По мне – холодные мурашки. Ищу его. Глазами шарю по площадке, а он рядом, в песочнице сидит и испуганно смотрит на толпу людей. Меня увидел, встал и заулыбался.

Подхватила его на руки, в охапку схватила и понесла прочь.

– Сокровище мое, мальчик мой! – и целовала, целовала в щеки, в глаза… Запах у него такой родной, такой теплый, молоком пахнет и чем-то сладким… Иду к калитке и реву как дура, сына перепугала.

– Ну что ты его на руки-то схватила, мамаша? Здоровый парень-то! – Это сторож меня увидел, калитку нам открыл. – Ну, да своя ноша не тянет! – вслед нам произнес.

И тут я как вкопанная остановилась. Словно молнией меня пронзило. Пишу – и мурашки по телу. Егора прижимаю к себе изо всех сил, тискаю его, он уже кряхтеть начал и хныкать – испугала. Ноша! Какая же это ноша?! Счастье мое, сыночек, радость моя, роднулечка мой сладкий, крылья мои!

И опять птицы. Ну вот откуда в Москве столько чаек? И они ж не кричат – они каркают. Вот дура! Нет, ну какая же я дура была!

* * *

Телефон в сумке снова напомнил о себе. В этот раз нашла его быстро. Сунула руку и достала. На экране высветилось имя звонившего: «Моя Санька».

– Санька? Ты? Вот уж не ожидала! Ты где? В Москве? Так приезжай! Нет, и слышать ничего не хочу! Приезжай прямо сейчас! Да, на Ленинском, все там же! Жду! – Лиса быстро выключила звонок, чтобы отправить сообщение с точным адресом.

Как быстро у женщин способно измениться настроение! Только что она грустила, раздумывая, как не хочет переезжать, смаковала обиду на бывшего мужа, вспоминала, как испугалась за Егорку, собиралась готовить ужин – и тут все как рукой сняло! Побежала переодеваться, на бегу стаскивая офисное платье – для Саньки этот наряд явно не подойдет – и натягивая джинсы, раздумывая по ходу, есть ли у нее вино и сыр, что вкусного осталось в холодильнике и не позвонить ли в собственную службу доставки пиццы.

– Егор, у нас гости! Может, пиццу закажем?

– Ура! Пицца! Я хочу пиццу! Чур, мне с колбасками – теми, красненькими! – Егор подхватил настроение матери, обрадовался, стал шалить и бегать за ней по квартире.

Один звонок – и вечер стал совсем другим. Санечка едет!

* * *

Декабрь в черногорской Будве хорошей погодой баловал не часто. Если днем температура поднималась, бывало, и до восемнадцати градусов, то к вечеру сильно холодало, вездесущий соленый ветер, от которого никуда не деться, настигал тебя даже дома. Из-за отсутствия центрального отопления в доме было сыро, зябко и неуютно, хотелось натянуть на себя все теплые вещи, сунуть ноги в пухлые шерстяные носки, залезть под плед, натянув его до самого кончика ледяного носа, и никуда не выходить, согревая озябшие пальцы и красный нос о кружку горячего какао.

Запахнув плотнее осеннее пальто, придерживая воротник, отворачиваясь в сторону от назойливого влажного ветра, пробирающего насквозь, Юра шел со стоянки автомобилей домой. Пакеты с продуктами из попутного гипермаркета недовольно трепетали на ветру, до покраснения сдавливая пальцы руки – какая тяжесть!

«Господи, и зачем она опять столько всего назаказывала?! Ведь выбросит половину в итоге! Да, деревню из девушки не вывести…» – рассуждал Юра, волоча неподъемные пакеты, заполненные им в соответствии со списком, выданным женой.

Казалось, что Варя закупается всегда как в последний раз, либо как, напротив, в первый. Она обожала сама ходить по магазинам, но для Юры это было невыносимым испытанием – даже не из-за количества потраченных денег, с этим у них было как раз все в порядке, а из-за количества совершенно ненужных вещей. Супруга скупала все, что видела. Да, буквально. Видела, загоралась и покупала.

Он подошел к аккуратному двухэтажному таунхаусу на четыре семьи, с отдельным входом для каждой и небольшим палисадником с бархатной зеленой лужайкой – косить не перекосить, по которой ветер перекатывал игрушки, разбросанные сынишкой и не собранные женой. Поставил пакеты у двери, с трудом разжал скрюченные и покрасневшие от тяжестей пальцы, раздвинул кусты, отделявшие газон от дорожки.

Какое тут все маленькое, словно игрушечное, сказочное, ненастоящее! «Да, не хватает мне размаха московских проспектов…» – подумалось. Юра шел по выстриженному им же газону и собирал игрушки Марка. И опять перед его глазами стояли не только московские улицы, но и вся его прошлая жизнь, так быстро изменившаяся.

Порыв ветра с легкостью погнал по газону маленький разноцветный мяч. Человек-паук, распятый художником по всей поверхности мячика, перекатывался по зелени газона, недоуменно поглядывая на Юрия. Вот так и его жизнь в какой-то момент была перевернута с ног на голову порывом ветра судьбы. Когда же все началось?

* * *

Где она, точка отсчета поворотного момента судьбы? Можно ли предугадать, как все повернется, находясь в самом начале или в эпицентре грядущих перемен? Мы ежеминутно оказываемся перед выбором. Неважно, выбираем чашку кофе или чая, перейти дорогу или задержаться, сесть в этот вагон или в следующий, протянуть руку помощи или остаться безучастным, – любой выбор переворачивает флюгер нашей судьбы в другую сторону, и лишь цепь последовательных решений определяет наш маршрут по дорогам судьбы и ту точку, в которую мы прибудем.

* * *

Может быть, все началось, когда он встретился с Лисой? Или когда решил наконец-то жениться? А может быть, когда задумал усыновить ребенка, ведь это было именно его решение и желание, о последствиях которого он не подумал. Или…

Юра собрал в пластиковый контейнер на колесах разбросанные кусочки детства, которое он бережно создавал для своего второго, уже родного сына. Накрыл ящик крышкой, откатил его в сторону – так, чтобы из панорамных дверей дома, выходящих на террасу, его не было видно, присел рядом на ажурную скамейку и достал сигарету. Под сигареты всегда легче думалось, хотя это было такой же иллюзией, как и сизый дым, быстро подхваченный ветром и унесенный вдаль.

«Зачем ты сам себя обманываешь, дружище? Ты же прекрасно знаешь, когда это все началось, когда пошло не так, не по плану, хотя в тот момент казалось, что это – лучший план. И что теперь? А что? Ты в Черногории, в самом крутом курортном месте, у тебя собственная клиника, как ты и мечтал. Ну что же ты врешь сам себе-то? Какая же она собственная, если ты – под инвестором и он диктует тебе буквально все, да еще и должен ему по жизни».

«Вся твоя жизнь – в долг. И дом этот, и даже мебель, автомобиль, страховка. Ты, по сути, ноль. Пшик. Тебя нет. Разве этого ты хотел?» – внутренний голос Юры – тот, что зовется совестью, сегодня разгулялся, был строг и, похоже, бескомпромиссен.

В действительности Юра четко знал, когда все началось, где его точка отсчета и в какой момент он сам изменил всю свою жизнь, да так, что теперь не было пути ни назад, ни вперед – тупик и ажурная лавочка под пятой точкой с видом на две сотки вожделенного не им газона.

* * *

Сашка ворвалась в квартиру, принеся с собой ворох мелких снежинок, свою очаровательную улыбку и кучу подарков для Егорки.

– Ну же, подойди, не бойся! – подбадривала Лиса сынишку. Егор испугался шумной гостьи. Он трудно сходился с людьми, ему нужно было время, чтобы привыкнуть, притереться в буквальном смысле слова, для него был важен зрительный и тактильный контакт. Подруги уже расположились на небольшой уютной кухне, которую Лиса примерно через год их совместного проживания с Юрием отремонтировала на свой вкус.

Кухонный гарнитур белого цвета из натурального шпона ясеня – Юрины пациенты постарались, помогли им найти мастера, – небольшой круглый столик с прозрачной столешницей на изогнутых серебристых ножках, такие же четыре стула в комплекте. Модная римская штора была спущена до середины окна, под ней стояло в горшке алое. Растение не цвело, а, скорее, выживало. Лиса то и дело открывала окно, когда по-прежнему выкуривала свою утреннюю сигаретку, пока готовила Егору завтрак – тот плохо ел в садике, и она старалась накормить его утром сама: «Каша манная, Егоркой желанная!»

– Егор, я знаю, что ты Егор и что ты очень умный и добрый. Меня тетя Саша зовут. Давай дружить! – Санька протянула Егорке маленькую узкую ладонь, размером чуть больше его собственной.

– Давай, – тихо произнес мальчик, робко сделав шаг из-за сидящей рядом с Санькой Лисы.

– Ну вот! Молодец! Тетя Саша – моя подруга, мы с ней давно нашли друг дружку, когда тебя еще не было. – Лиса посадила сына к себе на колени, обхватила одной рукой за талию, прижав к себе поближе. – На-ка вот, бери пиццу.

– Я сам, мам! – Егор спрыгнул на пол, подошел к Саше и показал глазами на сумку с подарками, про которые она ему уже рассказала. – А что там?

– Давай мы покушаем, а то все остынет, мама ведь старалась, а потом я тебе все покажу.

– Егор, давай-ка садись за стол, ты же хотел пиццу, видишь, как нам Санечка пирушку на ночь глядя устроила, а то бы гречку ели.

– Хорошо, что приехала, мы ждали, – важно сказал усевшийся за стол Егор. – Тебе с колбасками? – спросил он у Саши.

– С колбасками! А то как же! – рассмеялась Саша и протянула свою тарелку. – Во-о-он тот маленький кусочек.

Пицца имеет свойство быстро заканчиваться, тем более когда она такая вкусная, да еще и из собственной пиццерии.

– Ну давай, подруга, рассказывай, как ты тут? – спросила Саша, когда они наконец остались вдвоем, распаковав все маленькие и большие свертки, привезенные для Егора и Лисы, уложив мальчика спать и прибравшись на кухне.

– Да-а лучше всех… – грустно улыбнулась Лиса. – Лучше ты о себе расскажи, сто лет не виделись, я так рада, что ты приехала!

Она вытерла руки о висевшее рядом накрахмаленное полотенце – Саша удивилась, уже никто не крахмалит, ну, подруга дает! – и присела рядом.

– Ой, я же забыла! У меня полный багажник вина! Так, имеем право! Сейчас спущусь в машину, – гостья поднялась и уже было направилась в прихожую.

– Саш, может, не нужно? Завтра рабочий день, да и Егорку в садик вести…

– Ты что? Мы же так, для душевности, по бокальчику. Помнишь, как в Краснодаре после смены у Мурат Назаровича? – Санька напяливала промокшую от снега или от дождя – не разберешь его – куртку. – Ну все-все, я быстро.

– Погоди, я с тобой, темно уже. – Лиса быстро натянула пальто, прошла на цыпочках в комнату Егора, приоткрыла дверь, убедилась, что он спит.

На улице было необыкновенно свежо. Воздух пах огуречным шербетом, наполнял тебя, проникал под пальто стылой зябкостью декабрьской ночи.

– О! Какая у тебя машина! – восхитилась Лиса, разглядывая новенький темно-зеленый «мерседес».

– Так это же «ашка», маленькая, да удаленькая! Зато смотри, какой багажничек компактный, но все, что нам нужно, имеет место быть! – Саша щелкнула ключами и вытащила большой пакет с бутылками. – Это мне мой подарил, вину заглаживал.

– Ты что, магазин ограбила? – засмеялась Лиса, глядя на маленькую Сашку с огромным звенящим пакетом. Потом, словно расслышав вдогонку сказанное про машину, добавила: – Вину заглаживал? Вот это да! Страшно представить, что же он там натворил!

– Да уж, натворил так натворил… – Санька остановилась, подняла лицо к небу, приоткрыла рот и поймала парочку холодных снежинок. – А вино? Да это мне тут один должок таким образом отдали, а то подумаешь еще, что я спилась за время своего отсутствия. На, держи! – она протянула Лисе две бутылки красного сухого вина.

– Ладно, уговорила! А теперь идем в тепло, сядем, я сырочка нарежу и поговорим, а то у тебя чем дальше, тем загадочнее, впрочем, как всегда. – Лиса сдула с носа подруги разместившиеся там пару снежинок, посмотрела в ее такие родные глаза, почувствовала, как у самой предательски защипало в носу от нахлынувших воспоминаний… Она раскинула руки с бутылками в стороны и заключила Саньку в объятия. – Люблю тебя, так соскучилась! Сил нет! Сейчас заплачу! – Тут уж у обеих слезы радости потекли свободными ручейками, смешиваясь с оборзевшими вконец снежинками.

Декабрь все-таки заявил о себе настоящим пушистым снегопадом из крупных влажных хлопьев, преображая двор и мир, укутывая белым покрывалом все скучное, грустное и неприглядное.

* * *

Июнь 2005 года.

Нервы.

Никогда не думала, что буду такое писать, а уж что проживу подобную ситуацию – и подавно. До сих пор не знаю, как верно реагировать, нахожусь в каком-то эмоциональном анабиозе. Опять рада возможности вылить свои эмоции на бумаге, чтобы потом не забыть, а забывается многое, хотя и пытаюсь сосредоточенно сохранить в памяти.

Кстати, обратила внимание на определенное свойство моей памяти. Помню только хорошее. Хотя неприятности проживаю на нерве, а хорошее проходит короткими вспышками радости. Похоже на фейерверк, который мы ставим на торт на наших банкетах. Сейчас появилась такая модная свеча с огненным фонтаном: поджег – она ярко фонтанирует полминуты, и все. Похлопали и разошлись со своими кусками торта, забыв про именинника.

Так и с радостью. Ну почему счастливые моменты, которые выдаются не столь часто, так быстротечны? А ссоры и печальные события – длительны? В них входишь на высоких нервах, задыхаешься то от злости, то от обиды и безысходности, потом долго приходишь в себя, с трудом находя нужный баланс.

Да, а вот память работает так, что я потом не помню причины, из-за которой случилась ссора. А хорошее остается со мной. Странно.

Хотя именно это, наверное, позволяет мне держаться и сохранять наши с Юрой отношения и то, что мы когда-то хотели назвать семьей.

Юра спит очень тревожно. По ночам стонет, кричит, ворочается. Не высыпается. Может, режим сбил ночными дежурствами, а может, из-за неприятностей у него на работе, о которых он мне толком не рассказывает. Удивительная отстраненность, которая меня обижает. Говорит, что не хочет грузить своими проблемами, в которых я не в силах помочь. А разве семья – это не про доверие?

На него сильно повлияла смерть его отца. Хотя, на мой взгляд, они не были близки, скорее, с матерью у него сильная связь, которая меня с самого начала настораживает. Он по первому зову летит к ней, выполняет все ее хотелки… Да, не желания, а какие-то непонятные просьбы, которые абсолютно бесполезны и даже бессмысленны. Может, я ревную? Нет. Точно нет. Думала об этом не раз. Просто я не смогла найти общий язык с этой женщиной, хотя не раз пыталась, «наступая на горло собственной песне».

Теперь же он пропадает вечерами после работы у матери, часто не приезжает домой.

– Маме плохо одной. Я ее единственный сын.

Конечно, нужно помочь матери в такой ситуации. Я бы сказала: давай поедем вместе. Но это решительно невозможно. Она совсем не принимает Егора, да и меня тоже. Трудно, очень трудно. Тут не знаю, как быть. У меня личный тупик, который Юра не собирается помогать мне разрешать. В его мире нет такой проблемы.

Сегодня утром мы проснулись позже обычного. Суббота. Все дома. Егор спал у себя, вылез из постели и пришлепал босыми ногами к нам в спальню. Вошел, остановился на пороге, потирая глаза кулачками. Смешной такой, похожий на взъерошенного черного котенка. Волосы на голове требуют стрижки, стоят дыбом, глаза как две вишни и нос пуговицей. Стоит себе в клетчатой пижамке – ну такой милый!

Я его почувствовала. Пишу это и улыбаюсь внутри. Почувствовала – это же так по-матерински. Чудо! Он мое маленькое чудо!

Открыла глаза, вытащила руку из-под одеяла и ладонью позвала к нам. Он еще и раздумывал, мой боязливый котик. А потом улыбнулся мне, решился – и как с разбегу запрыгнет на нас сверху! Плюхнулся на лежащего Юру. Тот грубо смахнул его с себя, и Егор отлетел в угол комнаты. Испугался, уже когда упал плашмя на ковер. Слава богу, там ковер! Чудом голову не разбил о стоящий рядом столик.

Я вскочила и подхватила его на руки, сразу к окну понесла, стала отвлекать, кошку во дворе высматривать вместе с ним, чтобы шок прошел и не акцентировать его на случившемся, а сама ощупываю тоненькие косточки, плечи, ножки – вроде не хнычет. Цел, просто испугался, а может, и не понял, что случилось. На Юру оглядываюсь, а он не реагирует никак, натянул одеяло и будто спит. А я знаю, что он уже не спал!

Взрослый человек, отец – и выкинул малыша из кровати! Да, вроде во сне или хочет показать мне, что во сне, но разве такое возможно?!

Чуть полежал так, потом сел на кровати и с недоумением посмотрел на меня и сына:

– Лис, ну суббота же, дайте мне выспаться!

И все!!! До сих пор не могу прийти в себя. Что было делать? Объяснять ему? Молчать? Как быть в такой ситуации? Он даже не извинился хотя бы передо мной, не приласкал ребенка, меня не обнял.

Ну, спать хотел, устал, может, после… Мы вышли из комнаты и пошли готовить завтрак.

Примерно через час Юра встал, зашел на кухню, сделал глоток воды, оделся и, буркнув, что едет навестить мать, ушел из квартиры.

Пишу и не понимаю происходящего. Не могу разобраться в себе или в нем, а может, и в нас обоих.

Понимаю одно: нужно что-то кардинально решать, ребенок не должен жить в такой обстановке. А если он еще что-то с ним сделает?

Вот и вылила из себя все, что накопила. Теперь не забуду. Хотя нужно ли мне такое помнить?..

Я запуталась и разрываюсь между ребенком, чувствуя, точнее, зная, что никому на этом свете, кроме меня, он не нужен, и мужем, которому я сказала «да», тем самым выбрав быть с ним.

На сегодня заканчиваю. Нужно еще подумать и разобраться в себе, чтобы не накосячить. Держусь… Хотя так иногда хочется взорваться, что сил моих нет!

Хотя нет, вот это еще нужно обязательно записать, чтобы на плохом не заканчивать.

Как-то стою в ванной с утра и крем на лицо наношу перед макияжем. Вошел Егорка, пока я отвлеклась, взял по-деловому баночку с кремом, зачерпнул немного пальчиком, себе чуть нанес на руку, понюхал, посмотрел, замер, на меня смотрит, как я глажу себе лицо массажными движениями. Потом потянул меня за рукав, взял мою руку, развернул ладонь и нанес на нее весь оставшийся крем со своих пальчиков. Стоит и, закусив губу, сосредоточенно размазывает по кругу – так, как я, когда ему про Сороку-белобоку пою.

– Егор, ты что делаешь?

– Люблю тебя, – прижался ко мне.

– А что это такое?

– Не знаю. Люблю, и все!

Присела на край ванны, на колени его посадила, мазнула на нос ему крем и себе, носами «поцеловались»… У меня слезы и смех, такие мы похожие с этими носами. Как так бывает?

– Ты что плачешь, мам? – А у меня от этого «мам» – вообще слезы в три ручья.

– И я тебя очень люблю! И всегда, всегда буду любить!

Так и живем с моим сыночком.

* * *

– Слушай, Вась, а что это за коробки? Я как-то не заметила, когда пришла, а сейчас чуть не навернулась на них, – Саша стояла в прихожей, пытаясь открыть дверь шкафа, чтобы повесить вымокшую от снега куртку.

– Ой, да мы же переезжаем на днях, самой надоели эти баулы по всему дому! – проговорила Лиса громким шепотом, выглянув с кухни. – Давай выключай там свет, мой руки – и на кухню, я почти накрыла нашу пирушку.

Озадаченная переездом подруги, Саша прошла в маленькую ванную, осмотрела полки. И правда, две зубные щетки – детская с дракончиком, у ее детей такие же, и Васькина розовая – узнаю наших. «Да, живет одна и, видимо, давно, – подумала гостья. – Вот ведь! Все в себе держит, никогда не будет грузить своими проблемами. Как вовремя я приехала, может, помощь нужна. Как она переезжать-то будет одна с ребенком?»

– Ну все, давай поднимем бокал твоего красного за нашу встречу! – начала было Лиса.

– И твой переезд! – продолжила Саша. Подруги нежно соприкоснулись бокалами, сделали по маленькому глотку и синхронно закусили дольками мандаринов с ароматом приближающегося Нового года, которые Санька тоже заботливо притащила с собой.

Саша рассматривала подругу. Та, конечно, изменилась. «Но вот в чем?» – гадала она. Стала еще красивее, породистей, что ли, какая-то другая у нее теперь красота и грусть в глазах… Да, тогда, в их юношеском калейдоскопе приключений, у нее поначалу тоже была эта грусть, но менее глубокая, что ли. Потом отпустило, появились забавные лучики во взгляде. Как задумает что-то, вспыхнет глазами – и ну обе хохотать на пустом месте! Нет, наверное, это мудрость во взгляде появилась. Такое пережить – станешь и мудрым тоже.

– Все, хватит томить, я готова. Давай, выкладывай все как на духу! – Сашка отставила бокал в сторону, придвинулась на стуле поближе к подруге, сложила на столе руки калачиком и посмотрела Лисе в пронзительно-синие глаза.

– Да ладно, не стоит оно того… Может, лучше ты? Давай, как там детки, что у нас с мужем? Как ты в Питер вообще попала?

– Вот ты всегда такая, – улыбнулась Саша. – Ладно, уговорила, только налей мне чайку, что ли, так не могу все рассказывать. Начну с конца. У меня сейчас – третий муж. Ну, не муж, а живем вместе, двое пацанов, живем мы в Питере на съемной квартире. Дети не от него, он просит ребенка, а я подумываю от него срулить! – выдала Сашка на одном дыхании.

– Так про пацанов я же в курсе. – Лиса встала и пошла к плите. Когда волновалась, всегда что-то делала, так легче думалось. Надо же, как у Сашки жизнь закрутилась! Третий муж! Невероятно, хотя она всегда такая ветреная была… Нет, нехорошее слово, скорее, неопределившаяся. – А почему срулить-то хочешь? Он детей не принял? А машину за что подарил?

– У него до меня другая была, что и понятно… У него не могло не быть! Это я повелась, дура. На нем написано, что он – пехарек. Но красивый, зараза, и обаятельный. С детьми как раз и поладил сразу. Я их, конечно, не знакомлю со своими мужиками. – Саша откинулась на спинку стула, закрывшись баранкой из сложенных рук. Говорила быстро, словно накопилось в ней и она хотела быстрее освободиться от застоявшейся информации.

– А тут мы в торговом центре с ними были. Младшего на день рождения в детский клуб пригласили, я их там оставила, а сама рядом в ресторане присела, пока праздник шел. Ну, он ко мне и подсел. Слово за слово, сама знаешь. Красавец – глаз не отвести, такой весь холеный, умный, зараза. А потом я за детьми пошла и он со мной, оплатил им весь день в этом детском центре и, самое-то главное, вместе с ними на всех аттракционах катался. Потом мороженым кормил и в «Мак» отвел. Это вообще! Покорил сердца моих пацанов, отцов не помнящих.

Я же оба раза почти сразу уходила с младенцами от мужей – ну не могла терпеть, когда меня не уважают. Вот они к мужчине и тянутся. Отца просят. У тебя, кстати, как? Егору что про мужа сказала, когда тот ушел? Он же ушел? Я правильно поняла? Или это ты? Самой всегда легче.

Я вот, как только чувствую, что к этому идет, не разбираясь, сбегаю сама. Бросать легче. Как ты вообще с этим справилась, не представляю! Да еще ребенок приемный! Героиня! Давай, за тебя! – Санька перевела дух и подняла полупустой бокал.

– Уф! Вот это темп жизни! Узнаю тебя! – засмеялась Лиса. – Мне так и рассказать нечего на этом фоне.

– Не скромничай. Одно только усыновление чего стоит, потом такой развод. Как ты это вообще выдержала? И что теперь с ребенком будет?

– Что значит «что будет»? Это мой сын. Со мной и будет, с кем же еще? – холодно ответила Лиса, понизив голос и отведя глаза к окну. – Сейчас, погоди, вернусь.

Лиса порывисто встала и прошла в комнату Егора, аккуратно, чтобы не шуметь, обойдя коробки в коридоре.

Зашла в детскую. Чуть отодвинула штору, чтобы свет уличного фонаря осветил комнату. Егор спал на своей кушетке. Одеяло было откинуто, черные вихры разметались по подушке. Сам лежит, свернувшись калачиком, ручки под подушкой, и тихо так сопит во сне. Лиса накрыла сына одеялом, погладила по плечу, поцеловала в теплый висок и вышла.

– Ты не обиделась? – Саша удивилась перемене, произошедшей в подруге после ее вопроса. – Ты прости меня, что-то я и правда не подумав ляпнула. Знаешь, я просто зла на своего и никак не могу успокоиться. Подумала, что и твой муж – такой же козел, ну и про ребенка ляпнула на эмоциях. У меня на самом деле в голове не укладывается, как это можно усыновить и полюбить чужого. Ты мне когда сказала, я часто об этом думала, к себе примеряла. Как это возможно – родить и подкинуть в мороз? Жуткая история, конечно. Ты героиня, не устану это повторять.

– Ты знаешь, а ведь это Юра мой ребенка захотел и уговорил меня усыновить Егорку. Я же сопротивлялась около года, наверное. Потом уже решила: а чего я, собственно, боюсь? Это же моя мечта – стать матерью.

– И чего боялась?

– Мне казалось, что я Юру недостаточно люблю, точнее, никак не научусь любить, поэтому не могу себе позволить детей. Нечестно это, что ли…

– Ну да, я могла бы догадаться, зная тебя. Вот это твое «люблю – не люблю». Да ты всегда такая была.

– Какая?

– М-м-м… Сейчас скажу. – Саша задумалась, сделала еще маленький глоточек и взяла кусочек сыра с тарелки. – Настоящая. Да, именно такая. Не как все.

– Настоящая – это как? – усмехнулась Лиса.

– Ну, все по правде у тебя. Или все, или ничего.

– А у тебя как? – Лиса присела рядом с подругой, поставила локоть на стол, подперла рукой подбородок. В свете бра, висевшего над столом, вино в ее бокале искрилось, отбрасывая красные блики на белоснежную стену.

– У меня все наскоком и на эмоциях, ты же знаешь. Сама себя порой ненавижу за это. А теперь еще и мальчишки с безумной матерью в комплекте, такая история.

– Сколько твоим? Прости, я как-то упустила.

– Старшему, Грише, одиннадцать, а младшему, Сеньке, семь, почти как твой Егор. В первый класс пошел уже. Блин, как время летит! Говорю и сама себе не верю.

– Они сейчас в Питере? С мужем, ну, то есть с тем, третьим?

– Да. Вон, ждут меня все трое, СМС-ки строчат каждый час. – Саша заглянула в телефон, открыла сообщение и что-то быстро напечатала в ответ. – Так ты согласилась, и вы усыновили, а дальше что? Почему вы разошлись?

– Сама думаю об этом постоянно. Вначале решила, что это я плохая жена и от меня муж ушел, хотя умом, конечно, понимала, в чем наша большая проблема.

– Ага! Ты – и плохая жена? Да это муж твой козел, такую женщину не оценить! Они вообще в массе своей идиоты.

– Да ладно тебе, – улыбнулась Лиса, провела рукой по ежику угольных волос, словно закладывая прядь за ухо. Надо же, столько лет прошло, а привычка детства осталась! – Это ты меня сейчас защищаешь. Не все так плохо с мужчинами. Я много об этом думала. Мы, конечно, оба виноваты.

– Да в чем ты виновата? Прям представляю, как ты с ним: «Юрочка, Юрочка, вот тебе блинчик, вот тебе сырничек, вот чистая рубашечка!» – Сашка вскочила и стала комично изображать Лису, подхватив с ручки плиты ее кухонный фартук и перекинув через руку, как официант.

Лиса поддержала настроение подруги, тоже вскочила и стала изображать Юру.

– Спасибо, дорогая, мне нужно уходить, сырнички с собой заверни – их всем отделением ждут, а особенно они нужны моей беременной любовнице! – выпалила Лиса и прекратила хохотать.

– Бли-ин… – протянула Сашка под впечатлением от услышанного. – Так, давай еще по чуть-чуть. Нам просто необходимо, чтобы пережить все это. Прям моя история. Может, они сговорились?

– Тоже любовница? А, потому и «мерседес». Так он крутой у тебя! – Лиса разлила по бокалам остатки из бутылки и положила еще сыра на тарелку.

– Ага, крут неимоверно! В кредит на меня же мне «мерседес» и подарил!

– Юра ушел неожиданно для меня, – сказала Лиса, отпив глоток. – Знаешь, я все готовилась к этому шагу сама, оттягивала, ждала, пыталась поговорить, склеить. А он как-то утром после завтрака усадил меня на кухне, я тогда Егора в сад отвезла, Юре стол перед этим накрыла и вернулась домой. Ну и выложил мне все и сразу.

Что у него уже больше года связь с молодой медсестрой. Она от него забеременела. Это будет его ребенок – а у него нет собственных детей, потому Юрина мать меня и невзлюбила изначально, что я своим бесплодием его наследников лишила. И он не может оставить своего ребенка.

За полгода до этого у Юры умер отец. Это сломило его мать, он стал еще чаще отсутствовать дома, поддерживал мать, ночевал у нее, хотя теперь уж и не знаю, где именно он ночевал… Ну и сама понимаешь, что свекровь сыграла решающую роль во всем этом спектакле. По-настоящему так, с заламыванием рук, с рыданиями и посылом: «Как же ты родное дитя оставишь без отца?».

А потом еще и неприятности у него на работе случились какие-то, вплоть до угрозы уголовного преследования. Он там какую-то махинацию провернул с крутым инвестором на пару по поставке оборудования для больницы, ну, не совсем легальную, как я поняла. Все открылось при очередной проверке, и его грозили не просто уволить, а посадить.

Когда все это начиналось, он весь серый ходил, сердце у него прихватывало, а мне толком ничего не говорил, сказал лишь, что подумывает в другую страну уезжать, чтобы как-то разрулить ситуацию. Спрашивал, поеду ли я с ним. Столько всего сразу было, а правды-то – ноль… Ну я и не понимала, что и как, отказалась ехать. Куда я с Егором поеду? У него тут уже друзья, врачи, свой круг какой-то, а там опять все чужое и мне, и ему, даже язык. Работа у меня, опять же, компания, люди… Как-то все неожиданно было, да и без подробностей, он особенно не уговаривал, потом понятно стало почему: хотел, чтобы я сама сразу отказалась ехать, чтобы был предлог потом обвинить меня же.

– Может, нужно было поехать? – Саша не шелохнувшись слушала Лису. Та говорила на удивление спокойно, только в самом начале голос дрогнул, а потом она совладала с собой и рассказывала так, будто это – чужая история.

– А смысл? Ехать можно, когда уверен в другом и знаешь, что ты ему нужен, а он тебе. Тут же… – Лиса встала, открыла шкафчик над плитой и вытащила начатую пачку сигарет, припрятанную между двух банок с крупами.

– Будешь? Я, когда нервничаю, позволяю себе покурить в окно, чтобы Егорка не догадался. Курящая мать – позор семьи, так моя мама говорит, – она протянула пачку подруге и едва заметно улыбнулась одними уголками губ. – Кстати, мои родители были в легком шоке, да и до сих пор пребывают. «Ты должна была удержать мужа. У нас не разводятся!» В общем, я теперь – позор станицы, – усмехнулась Лиса, вспоминая разговор с отцом и матерью.

– Давай, хотя я тоже все пытаюсь бросить. Мои мальчишки видели, что я курю, – боюсь, начнут повторять.

– Дело в том, что Юра не смог принять и полюбить Егора. Почти сразу. То, что он держался почти четыре года, – даже своеобразный подвиг для него. Он у нас – «натура утонченная, Достоевским увлеченная», – ухмыльнулась Лиса, процитировав известный шлягер.

– Как это? – изумленно спросила Санька. – Не смог полюбить ребенка, которого сам хотел и взял? И бросил тебя с ним из-за этого? Вот чудак на букву «м», прости меня господи!

– Знаешь, я не сразу это поняла. Сначала жалела Юру. Мне самой было сложно очень, я долго не могла привыкнуть к Егорке, меня просто разрывало изнутри.

– Отчего? – Саша подперла подбородок рукой и во все глаза смотрела на подругу, пытаясь примерить на себя ее ситуацию. «Нет, я бы точно не смогла, – думала она. – Не полюбила бы чужого ребенка, вообще не могу представить себе, как это. Я котенка-то боюсь взять, хоть дети и просят все время. А тут – ребенок! Васька сильная, конечно, человечище! Еще и Юра ей этот попался, как нарочно… Вот почему таким, как Василиса, подобные Юры встречаются?»

– Понимаешь, с одной стороны, мне казалось, что я плохая мать и недостойна Егора, что не могу его любить. Он лучшего заслужил. Потом считала себя плохой женой, которая сначала родить не могла, а потом – семью склеить с данным ей ребенком. А в какой-то момент мне так все это надоело, так я устала от внутренних терзаний, что хотела все бросить и вернуться в станицу.

– Может, и нужно было? – спросила Сашка, скорее, для порядка, чтобы поддержать как-то подругу.

– Смеешься? Да ты и сама понимаешь, что с подводной лодки мы уже никуда не денемся: что ты – со своими, что я с Егоркой. Дети – это навсегда. Прям тост получился, – улыбнулась Лиса пафосности своей речи. – Давай еще по глоточку!

– А давай! Как раз бутылку эту допьем, и все, а то утром и правда вставать обеим, мы ж матери! – подхватила настроение подруги Санька.

– Точно! Пора завязывать, что-то я с тобой расслабилась. Сырку подрезать еще? Слушай, у меня же маслинки есть вкуснющие! – вспомнила Лиса, вставая к холодильнику.

Санька поймала ее за руку и притянула обратно на стул.

– Не нужно ничего. Знаешь, что хочу тебе сказать? Люблю тебя очень! – Саша встала, подошла к подруге со спины, обняла ее за плечи и поцеловала в макушку.

– И я тебя люблю! Ладно, давай все-таки достану маслин, а то сейчас расплачусь от наших муси-пуси, вот умеешь ты обстановку разрядить!

– Ага, это я могу, – засмеялась Санька. – Так, давай дальше выкладывай, а то на самом интересном остановилась. И где он теперь?

– Юра?

– Ну да. Он с Егором видится?

– Что ты! Это было основное условие.

– Он еще и условия ставил? Офигеть…

– Ну, не совсем. Когда заявил, что все, уходит, я, конечно, от такой новости в ступоре была. Слушала его, а сама в голове прокручивала, куда я теперь, как Егор воспримет, где мы будем жить, если район менять, то как с садиком? Короче, он мне – про себя, а у меня все мысли – о нас с сыном. Потом договорились, что он с Егором видеться не хочет, будет тихо алименты платить – ребенок же усыновленный у нас – и все, никаких контактов. А у меня голова кругом: что я сыну скажу, куда отец исчез?

– Так что сказала?

– Если честно, то толком ничего. У них почти не было контакта, Егорке было четыре года, и я решила, что само пройдет, как и не было.

– И не спрашивает?

– Про Юру – нет, а вот про папу…

* * *

Сентябрь 2007 года.

Где папа, мам?

Наконец-то нашла время сесть за дневник. Много всего у нас накопилось.

Незаметно прошло два года, как мы с Юрой разошлись. От алиментов я все-таки отказалась. Он их и не платил: типа, тяжелые времена у него там, в Черногории, да еще и ребенок маленький, будто у меня большой… Хотя да, это же не его. Долг у него по алиментам.

Не хочу, чтобы человек, который добровольно отказался от общения с ребенком, по сути предав его… Да, буду сегодня жесткой, так нельзя с людьми, а тем более – с детьми. Это как щенка взять, а потом выбросить. Ну надо же! Время прошло, и я сформулировала так, как есть. Ну что? Молодец! Хвалю себя!

Да, не хочу брать у него деньги, потом не знаешь, чем это вернется. Сказала ему, что мы пока живем в его квартире и этого достаточно. Думаю и правда, что аренда – это плюс-минус его алименты.

Пишу сегодня об этом, потому что Егор вдруг про папу заговорил. Так неожиданно, что я растерялась, хотя частенько думала про возможность такого разговора.

– Мама, хочу с тобой поговорить. А когда у нас будет папа?

– Папа?

– Ну да, папа – это муж мамы, так Соня сказала.

– А что еще Соня сказала?

– Что, если нет папы, папа нужен… А есть, кому папа не нужен, тогда можно его взять.

– Чужого папу взять?

– Да.

Тут я прям напряглась и стала соображать, что же дальше говорить. У меня в голове: Юра, детский дом, тайна усыновления и так далее… Думаю: вот он, час икс, настал.

– Если им не нужен муж и они выкинули его на улицу, мы можем взять, – продолжил тем временем Егорка.

– А зачем нам папа?

– Чтобы семья была. Папа и мама. И Егорка.

– А если они его выкинули, значит, он плохой был?

– Нет, просто им не нужен, а нам нужен. Мы его возьмем и будем жить-поживать и добра наживать.

– Хорошо, сын, давай будем искать нам папу. Договорились?

– Договорились! Только хорошего! Мам, а пирожки когда можно будет есть? Они с мясом?

На пирожках я выдохнула. Все пока не так страшно. Пишу и улыбаюсь. Мы с Егором совсем по-разному проблему с папой понимаем.

Хочу ли я еще раз замуж? Думаю об этом. Пока ни с кем не встречаюсь. Хотя со мной знакомятся и пытаются меня знакомить. Нет. Не готова еще. Сама боюсь и за Егора боюсь. Страшно обжечься снова. Хотя про нас с Юрой нельзя сказать, что я обожглась, скорее, прожила нашу историю и много всего из нее вынесла. Но об этом напишу отдельно, еще нужно подумать и кристаллизовать мысли.

Да уж, но про «взять чужого папу» – прямо в точку! Как такое возможно?

* * *

– Он спрашивает, но не про Юру. Просто хочет папу. Видит, что у других есть папы, а у нас нет.

– Ясно. Так что с переездом? Это же его квартира? Выгоняет?

– Он сейчас в Черногории живет с новой женой. Медсестра из его отделения. Ей двадцать три года. Сказала бы, что она из Усть-Перпиндюйска, да я и сама почти оттуда! – засмеялась Лиса.

– Ты еще и оправдываешь его, и смеешься? Точно героиня! Да…

– Да нет, никакая я не героиня. Просто пытаюсь осознать произошедшее со мной, точнее, с нами, чтобы, так сказать, не повторить тот же пируэт в будущем.

Она помолчала немного и продолжила:

– Да, сбилась, мысли скачут… Ребенок у него, год уже, Марком зовут. Клиника частная там, в Черногории, ну и трудности – а у кого их нет? Да, квартира Юры, я так думала, а тут выяснилось, что она на его мать оформлена. Та собралась продать квартиру и переехать к сыну в Черногорию, так сказать, не с пустыми руками. Помогает сыну из попы выбраться. А я, как всегда, мешаю и туда затягиваю.

– Да… Чем дальше слушаю, тем больше обалдеваю.

Лиса отпила глоток из бокала и достала из пачки новую сигарету. Покрутила ее в длинных тонких пальцах с аккуратным темно-лиловым маникюром.

– Может, кофе сварить? Ты будешь? – предложила она Саше.

– Да, хорошая мысль. Я вот, знаешь, о чем думаю? А ты Егору объяснила, откуда он? Ну, что не ты его родила?

Лиса подошла к окну, затянулась сигаретой, выпустив тонкую струйку непослушного дыма в чуть приоткрытое окно, порыв декабрьского ветра вернул дым обратно. Лиса раздраженно замахала рукой, разгоняя дым, закрыла фрамугу и потушила сигарету, передумав курить.

– Ну и погода! Лучше кофе сварю. Сейчас расскажу тебе, и ты все поймешь. Забавная история. Мы тут с Егоркой гуляли на площадке, примерно полгода назад, ему только что шесть исполнилось. Я сижу на лавочке, смету новую читаю по работе. Он играет с детьми, рядом мамашки другие кучкуются и что-то обсуждают.

* * *

Потом слышу, девочка одна подходит к моему сыну и громко так говорит:

– Меня мама родила, а тебя выкинули, у тебя мама ненастоящая. Вот!

– А вот и нет! – отвечает Егор. – Моя мама выбрала меня сама, потому что я самый лучший, а твоя не могла выбирать, и у нее ты родилась. Какая есть. Вот!

* * *

– Классно! Какой молодец! Теперь понимаю, сколько ты с ним об этом говоришь. Господи, это так трудно все!

Лиса стояла у плиты и помешивала в турке густой, насыщенный кофе, отслеживая, чтобы пенка поднялась упругой «шапочкой». Нужно было успеть в этот момент снять турку с огня, чуть подождать и вернуть обратно, опять дождаться, когда «шапочка» вздыбится и будет стремиться вырваться из тесного медного сосуда, тогда кофе получится крепким и ароматным.

Кофе – это про умение ждать, как и жизнь. Ждешь-ждешь, и если не упустишь момент, то потом будет награда.

– Да, я сама боялась, да и сейчас боюсь этих вопросов. Думаю, что всю жизнь буду на них отвечать, только по-разному. Знаешь, я часто думаю о той женщине, которая родила Егора. Родила и тут же бросила. Не знаю о ней ничего, да и не хочу знать. Просто благодарна ей за то, что она его выносила и оставила на пороге того дома. Для меня оставила.

И про Юру… Так злилась на него вначале, когда он ушел. Себя жалела. Да, именно себя. Гордость моя задета была. Как это – меня, королевну такую, добивался, уговаривал – и бросил?! Ух, как злилась! А потом Егор и его любовь ко мне дали мне понять, что если бы не Юра, его упорство, уговоры, поездка за ребенком, то не было бы у меня сына. Представляешь?! Не было бы, и все… – Лиса повернулась и посмотрела на Сашку, кофе воспользовался моментом и тут же сбежал из турки, зашипев от неожиданности, заполнив все вокруг горьким ароматом неизбежности.

– Вот как ты можешь так все повернуть? Удивительная ты моя! Так тебя слушаю, вот уже и Юра твой – хороший! – возмутилась Сашка, искренне переживающая за подругу. Сама она так точно не могла и именно поэтому слушала рассказ подруги особенно внимательно, не просто переживая за Лису, но и примеряя на себя ее поведение. Нет, она сама совершенно не умела прощать, идти на компромисс, уступать. Как итог – двое пацанов, растущих без отцов. Ее категоричность и гордость лишили детей возможности даже изредка встречаться с отцами. Сейчас она уже понимала, что это ее собственный эгоизм: не хочу ни с кем делить своих детей! Но понимать – это одно, а вот изменить ситуацию – совсем другое. Пока у нее не получалось.

– Юра? А что Юра? Он не хороший и не плохой. Он просто такой, какой есть. – Лиса сняла с плиты решетку и протирала влажной тряпкой коричневые разводы, так и не ставшие вожделенным кофе. Придется заново варить. – Представляешь, у нас с ним после развода пару раз было… – хитро улыбаясь, чуть прищурив глаза, произнесла она, сделав пируэт вокруг своей оси с туркой в руках.

– Ой, ну кто бы сомневался! – расхохоталась Санька, явно обрадовавшись смене настроения подруги. – Кекс-пекс с бывшим – это святое, – тут же авторитетно добавила она.

– Ну да, ты специалистка по бывшим, я смотрю. И как оно? – продолжила тему Лиса.

– А ты знаешь, что кекс с бывшим не считается изменой нынешнему? – добавила Санька, смеясь.

– Да? Интересно! Кто бы мог подумать! – подхватила, расхохотавшись, Лиса.

* * *

Наконец-то в доме все затихли. Варя сидела в наушниках и проходила очередной уровень «Гарри Поттера» на компьютере. Периодически маленький волшебник падал не туда и погибал под фанфары спецэффектов игры. Жену Юры это откровенно нервировало и огорчало. Варя накручивала на нос длинную прядь пшеничных волос, то наматывая ее вокруг кончика носа, то заводя в рот и слюнявя.

Раньше Юре казалась забавной эта полудетская привычка, сейчас же просто выбешивала. Марк заснул в детской, обнимая плюшевого мишку из Юриного детства в Новосибирске. Мать откуда-то его выкопала и передала внуку. Мишка был изрядно побит молью и жизнью, но от этого выглядел еще милее и роднее. Юра зашел в спальню к сыну, поправил одеяло, вытащил медвежонка, приподняв тонкую ручку, загоревшую под солнцем Будвы.

На длинном комоде стоял современный музыкальный центр с проигрывателем. Тут, в Европе, у Юры появилась возможность покупать старые пластинки, благо по выходным то тут, то там проходили блошиные рынки, где коллекционеры продавали записи «Битлов», Синатры и прочие раритеты, о которых он и мечтать не смел в своем мальчишестве. А тут музыка стала его отдушиной.

Он вытащил черный виниловый диск из потертого от времени картонного конверта. Еще молодой Фрэнк Синатра смотрел на Юру, как на доброго друга. Синатру любил отец. Он и познакомил Юру с творчеством большинства музыкантов, которых тот сейчас открывал для себя заново. Разговоры с отцом, моменты из детства всплывали в памяти под эту удивительную музыку. Отец учил не просто слушать, а слышать. Рассуждал о секретах воздействия музыки на душу человека.

– Вот слышишь, сын? – он называл его всегда именно сыном, не сыночком, не по имени, а только – сын, и это звучало уважительно и нежно одновременно. Сам Юра так не говорил ни Егору, ни Марку. Не получалось у него так. – Слышишь, звуки следуют плавно, один за другим, словно перетекая как ручей с камня на камень?

Юра вслушивался, представляя ручей. Ручей – это понятно. Он прозрачный и бесконечный. Ледяная вода течет через сосновый лес их Академгородка, пахнущий шишками, тягучей янтарной смолой и свежестью, неведомой большим городам. Прозрачная, как слезы, вода играет с камнями, перекатываясь с одного на другой, полируя их и доводя со временем до совершенства.

– Да, пап, слышу. Красиво!

– Это называется легато, сын. Запомни. Такая манера исполнения добавляет плавности и усиливает эмоции от песни. Вот, послушай, – отец включал «Strangers in the Night» или «Fly Me to the Moon», и музыка заполняла их квартиру и душу Юры. Бархатный голос Фрэнка Синатры то плакал, то искрился от радости, увлекая с собой, обещая, размышляя.

Юра аккуратно сдул несуществующую пыль с черного винила, держа пластинку между ладонями, упираясь ребром диска аккурат в линию жизни. Положил на проигрыватель, сменил иглу, запустил механизм и пластинка поплыла, нарезая круги, еще чуть – и игла зашуршала в динамике.

«Strangers in the night exchanging glances, Wondеring in the night…» – зазвучало в наушниках.

Юра сидел на полу в комнате спящего сына, облокотившись о стену спиной, согнув ноги в коленях. Старый медвежонок смотрел на него глазами отца, в наушниках звучало легато, унося в прошлое, тревожа потаенные уголки души, в которых жила Лиса.

Да, он скучал по ней, любил ее и страдал от невозможности быть рядом с ней.

Примерно год назад, за месяц до рождения Марка, Юра приезжал в Москву. Нужно было оформить кое-какие документы, обсудить с Лисой задолженность по алиментам. Ему это было не на руку, и если она подаст в суд, то пострадает его репутация. Как он мог подумать, что она подаст в суд? Почему, ну почему он так плохо разбирается в людях? Как он мог добровольно потерять женщину, которую ему Вселенная дала как подарок?

Встретились утром. Лиса пришла на встречу в кафе минута в минуту. Сразу протянула папку с документами, которые он просил. Его любимое фиалковое платье-футляр, темный маникюр, пронзительно-синие глаза и короткий ежик черных волос. Это сочетание мальчишеской стрижки и женских форм сводило его с ума.

Они сухо поговорили, Лиса держала дистанцию. Общалась как с посторонним, хотя он теперь такой и есть. Потом он сказал, что ему необходимо заехать в квартиру, забрать кое-какие вещи, у него вечером самолет и он не будет ее задерживать.

Она согласилась и даже предложила подвезти. За рулем она еще более привлекательна. Четкие, отлаженные до автоматизма мужские движения, абсолютно расслабленная манера езды, тонкие пальцы, обнимающие кожу руля, ткань платья, натянутая на коленях, манящий разрез декольте и ее умопомрачительный запах… Те самые духи «Aquarelle d’été», которые ей подруга давно привезла, он долго их искал, спрашивал у всех, кто летает за границу и бывает в дьюти-фри, и все-таки нашел! Купил ей сразу несколько флаконов.

Да, это только ее аромат. Редкое сочетание миндаля и пиона сменялось розой и жасмином, с ними не спорили, а деликатно поддерживали дубовый мох и сандал, внося что-то мужское в этот поистине женский стойкий аромат. Один маленький флакон остался у него. Юра хранил его на работе, и однажды Варя, обнаружив духи в его кабинете, посмела нанести их на себя – он чуть с ума не сошел от такого несовпадения. Ругал ее сильно, она даже перепугалась, не видела его таким. Не мог же он ей объяснить! Да, он много чего не может, да и не хочет ей объяснять. Он вообще не хотел бы с ней быть, да так сложилась жизнь. Сложилась… Да сам ты ее себе так сложил!

В квартире он не сдержался и обнял ее. Лиса уперлась руками ему в грудь, пытаясь отстраниться, он схватил ее крепче, буквально вжал в себя, истосковавшись. Удерживая за плечи, нежно прикоснулся губами к виску, пьянея еще больше от ее близости и одновременно опасаясь, что она сейчас вырвется и так же грубо одернет его, как того приставучего клиента в зале, когда он подглядывал за ней.

Она же, напротив, замерла, и он почувствовал, что она согласна, да-да, согласна разделить себя сегодня с ним. В квартире никого не было, мальчик еще в садике, слышно только, как капает вода на кухне и цокают по асфальту шпильки проходящих модниц, отчего гулкое эхо ударяется о закрытые шторами окна.

Пройдя губами от розовой раковины ее ушка до основания шеи, Юра чуть отстранился и посмотрел Лисе в глаза, хотел сказать, что любит ее и не может без нее, но боковым зрением заметил стоящий в коридоре трехколесный велосипед, от отчаяния перевел взгляд на ее пухлые полудетские губы, которые она по-прежнему обкусывала, когда волновалась, и прильнул к ним… Она ответила, чуть подалась вперед и прижалась к нему упругими бугорками груди.

Он подхватил ее на руки и отнес в спальню, где не был долгие двенадцать месяцев. Они любили друг друга несколько часов. Это было слияние двух отчаявшихся людей, слияние любви и боли, взлеты и падения, страсть, месть и наслаждение. Такого он не испытывал с ней никогда, только мечтал, ему казалось, что она не может до конца расслабиться, а тут отпустила себя и разрешила быть собой настоящей, перестала контролировать, словно ей было все равно. Они вместе начинали и одновременно взрывались, тут же начиная новый вираж, задыхаясь то ли от счастья обладания, то ли от боли потери, плакали и смеялись, перемещались из спальни в кухню, где она варила кофе, стоя у плиты безо всякой одежды, похожая на Афродиту, на драгоценный сосуд. Потом они опять оказывались в спальне, и снова она была всецело его.

Вечером он улетел, решив больше никогда не возвращаться, унося ее в сердце, зная, что страшнее наказания, чем он придумал себе сам, для него не может быть.

Сегодня у него есть все. Жена, сын, дом, собственная клиника, машина. Он живет в стране, о которой мечтают миллионы… И все чужое. Жена – посторонний человек, он толком и не знает, какая она. Сын еще мал, и Юру абсолютно не тянет к этому, по сути, тоже чужому существу. Дом – корпоративный. Клиника – фикция. Она совсем не его, а инвестора, на которого Юра работает и от которого зависит. Машина. Да и машина в лизинг на компанию. У него есть все и нет ничего, кроме огромной зияющей пустоты внутри от невозможности быть с женщиной, которая была подарена ему судьбой. Да, пустота его собственная. Этого не отнять.

Юра вздрогнул от неожиданности. Открыл глаза, выпав из мира мелодии и своих воспоминаний. Над ним стояла раздраженная, взмокшая от нервов и напряжения игры Варя.

– Юр, Юра! Ну что ты не отвечаешь? Зову тебя, зову, а ты, оказывается, опять в своих наушниках! Я не могу никак третий уровень пройти, помоги мне, ну пожалуйста… – начав на повышенных тонах, она буквально проныла последнюю фразу.

– Да иду, иду… – Юра со вздохом встал и выключил проигрыватель.

* * *

На улице наконец-то наступила настоящая тишина. Это время, когда даже самые припозднившиеся полуночники оказываются в своих теплых постелях, а те, кто встречает рассвет, еще имеют право на пару часов здорового крепкого сна. Время, когда город проваливается в вакуум тишины и лишь редкий лунный мотоциклист напоминает ревом глушителя, что жизнь продолжается.

– Слушай, Вась, – зевнула Санька, – а может, тебе свою квартиру купить? Зачем тебе в съемную ехать?

– Сань, ты прелесть! Будто помаду мне предлагаешь купить, а не квартиру, – сдерживая зевоту, ответила Лиса. – Давай, фантазерка, пойдем спать. Со мной ляжешь, вспомним молодость.

– Не, ну правда! Я серьезно. Можно же ипотеку взять. Давай я утром изучу, что и как тут у вас, – настаивала Саша. – Или к нам в Питер приезжай, там точно дешевле, и рядом будем! Точняк! Я все придумала!

– Ну все, все! Давай твои гениальные идеи до утра отложим. Вот тебе полотенце и зубная щетка. Тебе во сколько вставать? Мы же в садик утром идем. Нам к восьми, мы в семь тридцать уже выходим. Ты можешь спать. Я Егора отведу и вернусь.

– Да? Отлично! Я завтрак приготовлю и кофе сварю к твоему приходу, – сквозь зевоту пробормотала Санька на пороге ванной.

Лиса вернулась на кухню, вытряхнула пепельницу, убрала ее на самый верх шкафчиков. Перемыла посуду, протерла плиту. Бутылки от вина засунула в темный пакет и убрала в мусорное ведро – обалдеть, по бутылке на нос выпили, хотя сидели часов шесть, наверное, и Лиса чувствовала, что у нее – ни в одном глазу.

«А может, и правда посмотреть, что там с ипотекой?» – подумала она, оглядывая кухню, с которой через три дня ей предстояло проститься навсегда.