– Ну, вот мы и почти дома. Сейчас Егорка кушать будет, да, малыш? Тихо, тихо, все хорошо. Кашку тебе дам вкусную, как ты любишь, – Лиса наклонилась под капюшон коляски, поправила синюю шапочку с помпоном и чмокнула сынишку в щечку.
Теперь ей предстояло затащить коляску в подъезд. Дело это непростое. Казалось бы, всего три ступеньки на улице – крыльцо было высоким – и четыре ступеньки в подъезде до первой лестничной площадки. В доме не было лифта. Жили они на третьем этаже, но туда она коляску не поднимала: сил втащить одновременно коляску и сына, а бывало, что и продукты, просто не было.
Вариант занести в квартиру ребенка, поставить его в кроватку и спуститься за коляской ею даже не рассматривался. Егор не оставался один, да и она боялась и не хотела оставлять его одного даже на три минуты, пока спустится вниз и быстро вернется. Оставляла коляску внизу, хорошо, что соседи вроде не возражали. Пристраивала ее на площадке между первым и вторым этажом. Да, это было неудобно, приходилось сразу вытаскивать все вещи и сынишку, подниматься пешком выше, рисковать, оставляя коляску в подъезде – он хоть и закрывался на кодовый замок, а все равно нет-нет да и пропадало что-то из вещей.
Как, однако, мы привыкаем к некоторым вещам и не ценим их обыденного удобства! Вот, бывало, порежешь палец и оказывается, что без этого пальца – никуда. Или прыщ какой-нибудь вскочит, болит, ноет, беспокоит – так всё! Как ты будешь жить с этим постоянным зудом и болью? Любая мелочь меняет нашу жизнь, вносит свои коррективы, причиняет неудобства.
Пока у Лисы не появился ребенок, она радовалась их низкому третьему этажу, нескольким ступенькам подъезда, слетала по ним легко, цокая каблучками, утром и залетала обратно вечером. Считала удобной узкую распашную входную дверь – если мебель или еще что-то крупное заносишь, то можно обе створки раскрыть, а так одна узкая подъездная дверь вполне устраивала: зимой не так дуло. Коляска изменила все, точнее, не коляска, а тот, для кого ее купили.
Прошел месяц с тех пор, как они вернулись домой из Красноярска. Вернулись не одни, а с сыном. Лиса, конечно, в отличие от Юры, знала, что такое ребенок в доме. Все детство она нянчилась с младшей сестрой и, по сути, с рождения Ритуси в свои двенадцать лет заменяла ей маму, которая постоянно работала или хлопотала по хозяйству. Весь уход за сестрой – пеленки, приготовление питания, кормление, дневной и ночной сон – был на маленькой Василисе, ведь двенадцать лет – это все равно еще ребенок. Юра же, выросший без братьев и сестер, вообще не имел опыта жизни с младенцем и с трудом себе представлял, как оказалось, с чем им придется столкнуться.
– Все! Пришли! Ну что ты куксишься? Кушать хочешь или спать? Может, Егорка хочет спать? Сейчас мы покушаем, мама кашку разогреет и даст тебе банан. Хочешь банан? – Лиса посадила сына на стул, стоящий в прихожей, и сняла с него курточку и ботинки. Раздела, поставила на пол. – На, вот тебе машинка, смотри, как она едет на кухню. Где у нас кухня?
Мальчик на днях сделал первые шаги. До этого он только ползал. Он посмотрел на Лису, засунул палец в рот и опустился на пол.
– Бери, кати машинку, и пойдем кушать готовить, – Лиса аккуратно вынула пальчик из рта мальчика и вложила ему в руку машинку, показав, как она катается по полу. – Вези машинку за мной.
Внимательно взглянув на мать, Егор стал двигать рукой машинку по полу, повторяя ее движения.
Она переоделась в домашнее платье и замшевые тапочки. Подхватила сумку с продуктами – купила по дороге творог, молоко и овощи, – сделала пару шагов и остановилась.
– Как же ты вырос, Егор! – сказала она, улыбнувшись. Присела на пол около мальчика, достала вторую машинку из стоящей рядом коробки и стала играть вместе с ним, но скоро заметила, что сын начинает терять интерес к игре и вот-вот замрет, сидя на полу и глядя в одну точку. Она уже хорошо знала этот момент – сын словно отключался от происходящего и погружался глубоко в себя.
– Оп-па! – Лиса подхватила мальчика на руки, прижала к себе и поцеловала в щеку. – Кто у нас тут такой хороший и идет есть банан? Правильно! Егорка!
Мальчик смущенно заулыбался и положил голову Лисе на плечо. Это тоже было их общее маленькое достижение.
Когда они только забрали Егора из дома малютки, Лиса завела не только альбом для его фотографий, но и личный дневник. Слишком много всего сразу навалилось на них с мужем. Воспитывать чужого ребенка как своего оказалось совсем не просто. Она часто проводила аналогии со своим детством, маленькой Ритой, жизнью в семье ее родителей. У них с Юрой и Егором все было вроде так же – отец, мать и сын, а на самом деле совсем по-другому.
Чтобы разобраться в себе и сохранить моменты взросления и изменений Егора, она и решила вести дневник. Писала спонтанно, не соблюдая какие-то временные интервалы. Были события, мысли, настроение – записывала. Сейчас, даже по прошествии всего-то месяца, было уже интересно перечитывать свои записи, видеть прогресс в их маленькой семье и у сынишки – человечка, который еще в утробе матери был никому не нужен, а после рождения был, как котенок, подброшен в коробке к порогу незнакомых людей… Каждый раз, когда она вспоминала эту историю, рассказанную ей водителем «буханки» на мерзлой сибирской дороге, ее сердце переворачивалось, хотелось прижать к себе мальчика и защитить от всего мира. Может, это и была любовь?
Человеческий детеныш по природе своей так устроен, что не способен выжить в первый год жизни без собственного взрослого. Брошенные дети и отказники – с рождения ничьи. И выживают действительно не все. Какая-то часть не доживает до года. Казалось бы, почему? Ведь в больницах и специализированных учреждениях им обеспечен уход. Кормление, смена подгузников, лечение – по расписанию. Только нет в том расписании любви. Той любви, которая дается домашнему младенцу просто по праву рождения. Когда ему плохо – он плачет. Хочет есть – плачет. Что-то болит – плачет. И на каждый плач приходит его взрослый: мама, папа, бабушка, дедушка. И так раз за разом, день за днем. И он плачет все меньше, зная, что его понимают, о нем заботятся, думают. Его любят – и он любит в ответ. Домашний ребенок учится достигать поставленных целей. Вначале плачем, а потом и уже и другими способами, но он точно знает и уверен, что на него обратят внимание, услышат и придут на помощь, что он может влиять на этот мир.
Брошенный малыш в учреждении на свой плач получает заботу по расписанию. Подгузник грязный сейчас? А сменят его, только когда положено. И не потому, что там работают черствые люди, а просто потому, что таких людей мало, а младенцев много, и у каждого из них нет того самого заветного и назначенного природой «своего взрослого». Со временем малыш понимает, что не в состоянии получить внимание взрослого, и решает, что жить незачем. И он умирает.
Да, многие умирают, а те, кто решил жить, выживают вопреки всему. Они замыкаются в своем тотальном одиночестве, учатся не звать взрослых, пройдя путем негативного опыта, понимают, что не стоит тратить на это силы, которые нужны для выживания. Чем дольше ребенок находится в учреждении, тем труднее ему потом позволить себе ставить цели и добиваться их. Любая неудача возвращает их в тот самый прозрачный кювез в палате, где ты был совсем один и абсолютно беспомощен.
15 марта 2002 года.
Знакомство с Егоркой.
Городок, где находился дом малютки, оказался совсем небольшим, уютным и с добрыми людьми, знакомство с которыми началось еще при выезде из Красноярска. Сейчас я даже благодарна за задержку рейса. Иначе бы не познакомилась с Матвеем Семеновичем, который привез меня к Юре и был удивительным образом связан с нашим будущим сынишкой.
Мне даже сейчас, а я начала писать эти строки через неделю после нашего возвращения домой, странно и непривычно произносить «сын», «сынишка». Я до сих пор не могу поверить, что в нашем с Юрой доме нас теперь трое.
Врач встретила нас приветливо. Показала документы, рассказала про Егора. Кстати, имя это ему дали Матвей Семенович со своей женой.
Егору год и два месяца. Он родился примерно 12 февраля 2001 года – точнее дату рождения подкидыша определить нельзя. Да, мы с Юрой хотели мальчика помладше, но тут уж выбирать было не нам. Думаю, что раз мы встретились с Егором, значит, так и должно было быть.
Из проблем по здоровью только задержка роста и развития. Воспитатель нам потом рассказала, что Егор сосет палец и сильно раскачивается перед сном, как и многие другие дети. Объяснила, что это называется депривация. Юра согласно кивал, а я первый раз слышала такое слово.
Потом попросила Юру объяснить мне. Сказал, что депривация – это лишение. Детей не обнимают, не тискают, нет контакта с другим человеком, от этого они становятся отчужденными. Они лишены звуков, не слушают музыку и разговоры. Запахи, освещение, смена обстановки, тактильные ощущения – все это отсутствует в их жизни. Они не развиваются, а медленно угасают.
Нас проводили в пустую группу. Мы присели на маленькие стульчики, расписанные хохломой, стоявшие на вытертом ковре. В углу сидел большой розовый плюшевый заяц и смотрел пустыми грустными глазами.
Воспитатель принесла Егора. До этого я видела его на фото, мне казалось, что он крупнее. В жизни Егор оказался совсем крошечным, выглядел месяцев на семь, это я вспоминаю Ритусю и моих племянников – бутузов с пухлыми ручками и ножками в «перевязочках» и пышными розовыми щеками. Худенький, щупленький, ручки и ножки – ниточки, просто прозрачный мальчик, он сидел на согнутой в локте руке воспитательницы, сосал большой палец и испуганно смотрел на нас с Юрой большими карими глазами. Я сразу подумала, что глаза – как у Юры и мне это очень понравилось. Юра сразу сказал мне, что волосы у Егора черные, как у меня.
Воспитательница села рядом с нами.
– Иди к тете на ручки, – сказала она мальчику.
Тут я сообразила и достала из сумочки маленького желтого утенка, которого купила в аэропорту Красноярска. Такой же утенок был у меня в детстве, и когда я его заметила, решила, что это хороший знак.
Егор увидел утенка и протянул к нему руку. Хотел было взять, но вдруг отдернул ручонку и уткнулся в плечо воспитательнице.
– Ну что ты, Егор, не стесняйся! – она передала его мне, и я усадила мальчика к себе на колени. Он был такой легкий и хрупкий! Наклонилась и понюхала его волосы. Мне почему-то думалось, что я почувствую тот самый знакомый аромат, который исходит от малышей и с которым я хорошо знакома – пахнет молоком, чем-то сладким и душистым. А тут… запах больницы, чего-то неприятного, может, так пахнет одиночество и старость? Хотя какая же старость у малыша? Была неприятно удивлена и даже напугана.
Юра стал расспрашивать воспитательницу о характере мальчика. Она его хвалила, сказала, что любознательный, шустрый, еще не научился ходить, но это простое отставание, дети дома быстро наверстывают, а так – мальчик хороший и здоровый, весь коллектив его любит и зовет между собой Морозко, потому что нашли его на морозе.
Я ответила, что мы уже знаем эту историю.
Егор сидел у меня на коленях. Я гладила его по спинке. Палец изо рта он так и не вынул, чуть раскачивался и с любопытством посматривал на Юру. Уже потом мы поняли, что он никогда не видел мужчин. Все воспитатели и врачи были женщинами.
Потом Егора унесли кормить. Мы отдали ему уточку, которую он прижал к себе и, мне показалось, чуть улыбнулся нам, когда понял, что уточка теперь его.
Мы с Юрой остались вдвоем. Он обнял меня и спросил, как мне мальчик.
Меня раздирали противоречивые чувства. Мне было страшно признаться, что я просто боюсь ответственности. Вдруг я буду плохой матерью? И потом ребенок – это же навсегда.
– Ты понимаешь, что наша жизнь изменится? – спросила я у мужа.
– Конечно. Разве ты не этого хотела? – Он обнял меня за плечи и посмотрел в глаза. – Ты справишься и будешь очень хорошей мамой. Я уверен.
– Да, мы не можем его тут оставить. Ведь он совсем один.
Потом мы пошли к заведующей и сказали, что мальчик нам понравился и мы хотели бы его забрать.
Лиса приготовила для сынишки овощной суп, протерла его через сито. Егор никак не хотел пробовать ничего нового. Он совсем не просил есть, привык, что кормят строго по расписанию, и если ты не поел, то до следующего раза никто не даст, нечего и просить. И он не просил. Она с трудом уговаривала его с шутками и прибаутками попробовать ее суп или непривычные ему йогурты и творожки. За этот месяц он набрал в весе почти килограмм и стал больше походить на ребенка, а не на маленького испуганного зверька.
Вначале по неопытности они с мужем сделали детскую в кабинете Юры. Поставили туда кроватку, комод и ящик для игрушек.
Юра оставался дома с Егором, а она ездила на коломенскую ярмарку вместе с Еленой Викторовной за детскими вещичками. Там они и купили коляску-трансформер.
– Это очень удобная модель, – говорила им продавец. – Можно и на сейчас, и на лето, и когда подрастет, она в трость трансформируется.
– Лен, эта коляска стоит как самолет, – прошептала Лиса, узнав цену.
– Дети – это вообще очень дорого, – строго сказала Елена Викторовна. – Ты не знала?
– Да это я так, конечно, дорого, я понимаю, просто далека была от этого еще вчера.
– Лис, я ж не про деньги. Я про душу. Трудно очень, мне так тебя жаль сейчас, и в то же время я за… – она хотела сказать «вас», но споткнулась и все-таки произнесла «тебя», – за тебя рада. Знаю, что ты сейчас волнуешься очень, но у тебя все получится.
– Это почему ты так решила, что получится? Я и сама пока не могу сказать об этом с уверенностью.
– Ну так я же жизнь знаю и тебя чувствую. Вот оттуда моя уверенность! – Елена Викторовна чуть приобняла Лису за талию, потом, заметив вопросительный взгляд продавца коляски, чуть поодаль от которой они стояли, продолжила: – Да, берем, да, эту – самую лучшую.
Еще пока они летели из Красноярска, Лиса поняла, что теперь она точно не сможет работать. Хорошо, что Викторовна у нее есть, подстрахует, а там как-то все организуется. Почему-то эта простая мысль, что ей нужно будет не работать, а сидеть дома с сыном, не то что не приходила в голову, а, скорее, не была очевидной, что, в общем-то, странно.
Егор вел себя отстраненно. Пока они еще ехали, вначале в машине, потом в самолете, он все время был у нее на руках. К Юре не шел, отворачивался и начинал плакать, что тому явно не нравилось. По дороге Егор смотрел в окно и чуть раскачивался. Лиса захватила с собой пару тоненьких книжек, которые купила в Лушенске, показывала сыну картинки, тихонько напевала песенку и старалась улыбаться Юре, который был напуган еще больше, чем она. Муж излишне суетился, куда-то постоянно звонил, о чем-то договаривался, спешил на работу, хотя они заранее решили, что он возьмет отпуск и они, как им и советовали в школе усыновителей, будут минимум три недели вместе.
«Ребенок должен привыкнуть к новым взрослым и поверить вам, узнать вас, признать вас “своими”», – инструктировали их.
Идея отдельной детской провалилась в первую же ночь дома. И это была первая их ссора с мужем из-за разногласий по воспитанию ребенка. Юра настаивал, что детям не место в родительской спальне, для этого есть комната и нужно сразу приучать его спать там, отдельно.
– Юр, но он ничего тут не знает же. Мы ему чужие, дом чужой, кровать, белье. Ты понимаешь? Ему страшно, вот он и… – она показала на Егора, который – нет, не плакал, а лежал, как маленький, забившийся в угол кроватки зверек, в окружении веселых медвежат на постельном белье, подушечек с рюшами, милых велюровых зайчиков и мишуток. Он был одет в новый фланелевый костюмчик, весь чистенький – чего стоило его помыть! – но все с тем же запахом одиночества, старости и боли. Лежал на спине, смотрел в потолок, сосал сразу четыре пальца, вывернув руку ладонью вверх, и раскачивался вправо и влево, словно сам себя укачивал.
– Нет. Он привыкнет. Отогреется, вот увидишь. Не может ребенок быть в спальне родителей! – Юра стоял на своем.
А Лиса? Она не знала, как ей поступить. С одной стороны, мужа и его авторитет, раз уж решила выйти замуж, нужно уважать, так ее с детства учили, а с другой стороны, бесконечно одинокий маленький человек, за которого они с мужем теперь отвечали перед Богом и людьми. Она не могла выйти из комнаты вот так просто и оставить его одного.
– Юра, давай я с ним тут посижу, пока он не уснет, а потом приду. Хорошо?
Конец марта 2002 года.
Первые дни дома.
Когда нам отдали Егора в детском доме, мы переодели его в ту одежду, которую принесли с собой. Мы с Юрой не подготовились заранее. Не знали, подойдет нам мальчик или нет, поэтому в Лушенске пошли на вещевой рынок и купили то, что нам подошло по размеру. Да, всё брали на возраст шесть-семь месяцев, я не ошиблась, очень Егорка маленький для своего годика. Юра активно участвовал в подборе одежды, платил за все сам – у нас нет разделения денег на мои и его, может, просто не было необходимости, а вот сейчас я задумалась, как же будет теперь, ведь я сяду дома с ребенком. Понятно, что я зарабатываю, но в собственном бизнесе бывает по-всякому, да и зарплату надо платить персоналу и Елене Викторовне, которая теперь будет выполнять и мои обязанности тоже. Я привыкла, что у меня всегда есть мои деньги, а у Юры – его. Кто идет в магазин, тот и платит, а если вместе, то как-то мы стараемся опередить один другого, словно соревнуемся. А как будет теперь? Если у меня не будет денег? Нужно поговорить с Юрой, но позже. Мне кажется, что происходящее в нашей жизни тревожит его еще больше, чем меня.
Мы переодели Егора, попрощались со всеми сотрудниками, вышедшими нас проводить. Коллектив там хороший очень. Мне почему-то казалось – а я раньше никогда не была в доме ребенка, – что там грустно и страшно, может быть, даже мрачно. А вот и нет! Работают очень добрые люди, вообще, все сибиряки такие. Доброжелательные, приходят на помощь и любят людей. Я же никогда раньше в Сибири не была. Егору повезло, если можно назвать везением то, что он попал именно к этим воспитателям, стаж у которых более тридцати лет. Люди эти – герои, делают все, что могут, для детишек. Сердце разрывалось при взгляде на тех, кто там остался.
Дорога была сложной. Егор очень устал и от эмоций, и от впечатлений. Я не знала, чем его кормить. По совету воспитателя купила молочную смесь и давала ее, хотя мальчик большой и должен уже есть обычную еду… Так было у нас в станице, в год – уже за общим столом, вместе с семьей: и борщ, и каши, и пироги с картошкой.
Домой прилетели поздно, и в первую ночь у нас еще не было кроватки и всего детского, спали все вместе в спальне. Егора Юра предложил положить на большое кресло. Он придвинул его к нашей кровати, и получился такой диванчик. Я переодела мальчика, накрыла сложенным пододеяльником и стала петь ему песенку. Он испугался и стал часто-часто дышать, губы задрожали, собрался плакать. Взяла его на руки и стала шептать ему, что я теперь его мама и мы будем всегда вместе, что бояться больше нечего. И качала его, качала, вроде уснул. А я смотрела на спящего такого маленького и хрупкого ребенка и никак не могла поверить, что это теперь наш сын. Это ведь удивительно – вот так приехать, забрать человека себе и стать его родителями. Невероятно! Неужели у меня, точнее, у нас получилось?
Утром Юра уехал на работу, сказал, что договорится и следующие две недели будет вместе с нами дома. Меня это очень обрадовало. Я даже не знаю, за кого из нас троих сегодня больше переживаю. Хотя нет, знаю: за Юру, конечно. Ему сейчас сложнее всего, а мне нужно как-то собраться – заботиться о Егорке и не забывать думать о муже, если я хочу, чтобы у нас все получилось. А я хочу.
К вечеру первого дня дома я так устала, что чуть не плакала и падала от усталости. Это пугало и удивляло меня, ведь наконец-то благодаря моему мужу свершилось то, о чем я всю жизнь мечтала: я стала мамой. Почему же у меня совсем нет сил и почему так тревожно на душе?
Особенно страшно было оттого, что первые дни Егор лежал, словно трупик, – есть не просил, на мокрые памперсы не реагировал. Лежит и лежит, сам себя укачивает, сам засыпает, сам просыпается. Не просит ни-че-го! Будто нет в доме никакого ребенка. Подхожу к нему, разговариваю, аккуратно вынимаю изо рта пальцы, которые он сосет беспрестанно, и думаю: лучше бы он кричал, и я бы тогда плакала вместе с ним, а так – стыдно мне слезы лить, когда такой мужественный маленький человек рядом. Как его отогреть?
Ночью хотела взять его опять к нам в постель, так он расплакался… Поняла, что страшно ему, не привык он к людям, и к песенкам не привык… В глазах – звериный ужас, как у маленького хорька или куницы, смотрит черными глазками, а в них – страх.
Вот уже неделя, как Егор дома. Мы постепенно обзавелись всем необходимым. Ну, конечно, еще не всем, но самым необходимым. У нас есть кроватка, и я бьюсь с мужем, чтобы она стояла в нашей спальне, но пока не получается – засыпаю на кресле в детской, карауля Егорку. Еще есть коляска, игрушки, одежда, бутылочки, питание.
Завтра поеду вставать на учет в платную поликлинику – Юра сам предложил после того, как стал свидетелем визита к нам участкового врача. Абсолютно бесцеремонная женщина, которая укорила усыновленным ребенком:
– Вы ж молодая, рожать, что ли, не хотели? Фигуру бережете! – обдала меня нескрываемым презрением.
Егора толком не осмотрела и не дала никаких рекомендаций на основании выписки из детского дома.
С тем, что окружающие не понимают нашего решения об усыновлении, мы сталкиваемся все чаще. Интересно, смогу ли я к этому привыкнуть и научиться правильно реагировать?
Сложностей на сегодняшний день очень много. Хотя когда я вспоминаю свое детство и юность, то все, происходящее сейчас со мной, кажется мне увлекательной и легкой игрой. А в играх я обычно побеждаю.
Еще чуть не забыла написать: он не улыбается. И это страшнее всего. Пишу специально, чтобы, когда улыбнется, этот факт был запечатлен в нашей истории.
Еще в юности, после своего отъезда, а точнее сказать, побега из родной станицы, Василиса быстро стала самостоятельной и редко навещала родителей. Ну не сложились отношения с матерью, не было искренности, душа с душой не разговаривали.
А с отцом? С отцом она всегда была близка, но она же девочка, а он мужчина, все свое женское и девичье не обсудишь, хотя так хотелось иногда услышать его совет.
Папу своего Лиса уважала и побаивалась, а еще любила до соплей – так это, наверное, называется. Ревновала его к маме и младшей сестренке, не хотела ни с кем делить, а в детском саду гордо заявляла таким же, как и она, болтушкам с бабочками бантиков на волосах, что непременно выйдет замуж за папу и даже разок подралась с бойкой толстенькой Ниной, которая слишком ретиво доказывала, что так не бывает, козыряя своими ранними и абсолютно лишними для Лисы познаниями об устройстве семьи. Колотила ее, сквозь слезы приговаривая: «Ты все врешь! А вот и выйду!»
– Мам, привет! Как вы там? – Егорка был дома уже три недели, когда Василиса решилась позвонить родителям, чтобы рассказать свои новости. Поняла, что тянуть дальше уже совсем невозможно и неприлично.
– Лис, ты с матерью поговоришь? Или хочешь, я сам твоему отцу позвоню? – Этот разговор Юра затеял, еще когда они летели обратно из Красноярска. В самолете начал ее обрабатывать, хорошо понимая, что она боится. Чего боится? Да что не справится или что будет недостаточно хорошей матерью – с ее-то синдромом отличницы.
– Юр, конечно, не нужно тебе. Я сама. Ладно? Дай мне время.
Ну вот время и настало.
– Мам, у нас новости. Да не бойся, хорошие. У вас теперь есть внук.
Как она заранее ни готовилась, как ни репетировала, проговаривая про себя заранее придуманный текст, а получилось все равно как-то сухо и скомканно, будто бы она оправдывается.
– Мама, погоди, не причитай. Да, усыновили, а как же еще. Ну извини, не могла заранее сказать, мы сами переживали и не знали, получится у нас или нет. Приехать? Ну, не знаю, хотя, конечно, конечно, я буду очень рада. Да, мне трудно, очень трудно, мамочка. – Слезы текли, никого не спрашивая, на том и на этом конце провода. Василису наконец-то прорвало, так-то она держала лицо перед мужем и сыном, не давая воли своим слезам даже ночами у кроватки сынишки, когда ее одолевали мысли о своей проклятой нелюбви.
Лиса не чувствовала той ожидаемой всепоглощающей материнской любви до небес, стыдила себя и корила, считала ущербной, потому что не родилось сразу это чувство, как только она взяла на руки малыша.
Рыдали в голос обе – и мать, и дочь, тихо подвывая по-бабьи, находясь наконец-то в единении от общего счастья обретения друг друга. Каждая проживала свое и в то же время совершенно общее.
Галина вспоминала маленькую Василису со смешнючими косичками и вечными бантиками, как она боялась кошку Мурку, плакала, прячась от нее в будке их огромного доброго хромого пса Юстаса, как лепила с бабулей колобочки из теста и выпустила их «погулять» в соседский двор, как выпал первый зубик и она отнесла его в курятник, а потом ждала золотые яички…
А Василиса вспоминала, как первый раз с отцом вышла в море, как со старшим братом мчались на велосипеде через всю станицу, а потом до одури ныряли в поисках скользких сладковатых бычков, хоть, кроме кошки, их никто и не ел, как ловили ногами камбалку, а потом пекли рыбешку, щедро обмазанную глиной, на костре, как на танцы ее записали, а потом она с триумфом стала солисткой коллектива и ночи напролет отрабатывала свои па при свете луны.
Вспоминали и смеялись уже до совсем других слез, не соленых, а сладких слез благодати, сошедшей в этот момент и озарившей добром и любовью эти два родных, но истерзанных непониманием сердца.
– Ой, доча, ну какие же новости у вас хорошие! Все, поняла, иду всех наших обрадую и гостинцы соберу, первым же автобусом завтра в Краснодар – и к вам, внучка тискать! Ты только смотри, не плачь там, испугаешь мальчонку. Нет, ну надо же, годик уже! Молодцы, хороший у тебя муж, дочка!
Бывает, накуролесим в юности от горячности и дурости в характере, а потом вырастаем, а отмотать назад трудно, а то и невозможно, потому и живем с родными без тепла, хотя кто, как не мы – их дети, должны стремиться к ним навстречу, несмотря ни на что, за все прощать, а точнее, уметь не обижаться, ценить мгновения, пока мы еще можем называться детьми.
Вот и конец апреля. Они уже скоро как два месяца вместе. Сегодня были в поликлинике – в платной, а не в обычной районной. Хоть мамочки во дворе и говорят, что сейчас она уже намного лучше, чем в девяностые, но Лисе сравнивать не с чем, только разве что с врачами из ее станичного детства, а там все было хорошо поставлено: диспансеризации – вовремя, за младенцами – особый контроль и учет, график прививок – по расписанию. А тут ей хватило одного визита участкового педиатра домой, хорошо, что Юра вступился за нее и они написали отказ от обслуживания в поликлинике, чтобы их не мучили ни звонками, ни посещениями.
Кстати, карту, которую они привезли вместе с документами Егора из дома малютки и передали в регистратуру, мало того что не хотели сразу отдавать, так еще и прежние фамилию и отчество Егорки просто зачеркнули и рядом красным фломастером вывели новые: Лесков Егор – отчество не полагалось, видимо, вообще писать. Когда Лиса это заметила, возмутилась и попросила переклеить обложку:
– Вы про тайну усыновления вообще что-то слышали? Как же так можно? Зачем?
– Не положено. Мы не делаем новые обложки, мало ли чего придумаете еще! – резко осадила ее невысокая полная женщина без возраста и, видимо, без сердца. Даже поход Юры к заведующей не помог, несмотря на его сообщение о том, где он работает, – это он любил вставить как бы между прочим, намекая, что коллеги могут быть друг другу полезны… В такие моменты Лиса была готова провалиться сквозь землю. Карта Егора так и осталась перечеркнутой.
Совсем иначе было в ведомственной клинике, о прикреплении к которой на платной основе Юра договорился также через поход к главврачу – даже за деньги договор заключали не со всеми.
Егору завели новенькую медицинскую книжку, в которую бережно продублировали все его многочисленные диагнозы и обследования. Их прикрепили к лучшему, по словам заведующей, педиатру клиники – Илье Петровичу Носову, опытному доктору с огромным стажем работы со сложными малышами.
Лиса попыталась было изучить медицинскую историю сынишки, но их новый участковый врач, проходивший в кабинет мимо нее и Егорки, ожидающих приема, заметил это и остановил ее:
– Зачем вам читать то, чего нет? Вы же все равно ничего в этих терминах не понимаете и, кроме еще большего страха, ничего оттуда не почерпнете.
– Но я… – попыталась возразить Лиса, она хотела объяснить, что ее муж – тоже врач, и он ей все расскажет, и она, мать, должна знать все о сыне, да запнулась, когда подняла глаза и увидела их нового врача. Илья Петрович был похож на Айболита. Невысокого роста, с зачесанными назад волнистыми, полностью седыми волосами, на которых удобно устроилась, слившись в одно целое с образом доктора, белоснежная накрахмаленная шапочка, аккуратная серебристая бородка и висящий на шее фонендоскоп – ну в точности с картинки из ее детской книжки про чудо-доктора!
– Давайте-ка сюда карту, она, по правилам, вообще не должна быть у вас на руках. Вы же к нам только прикрепились? Лесков Егор? – прочел он на карте.
– Да, это мы, – произнесла Лиса и сама удивилась этому «мы». Так говорят матери, которые рожают сами, про себя и своего малыша, осознавая себя единым целым с ребенком, а тут и у нее как-то само собой вырвалось. Господи, неужели и она привыкнет и не будет чувствовать себя преступницей, присвоившей не принадлежащего ей малыша?
– Ну вот, мы вас заново обследуем и все вам расскажем, а то мало ли кто чего напишет, а нам мамочка спокойная нужна, правда, Егорка? Пусть мама будет довольна и спокойна, – он подмигнул мальчику. – Давайте, заходите уже, будем знакомиться.
Вот и сегодня они были на очередном приеме. Лисе не нравилось, что сынишка подкашливает, и она поехала обсудить это с врачом, а заодно узнать результаты новых обследований. Юра сразу, еще только получив направление от опеки на знакомство с Егором, внимательно просмотрел его документы, потом изучал их по приезде в дом малютки, прежде чем они приняли решение, и вынес еще тогда свой вердикт, что ничего критического не видит, что все имеющиеся проблемы можно исправить должным уходом.
– Все хорошо с вашим сынишкой, – успокоил ее сегодня Илья Петрович. – Муж ваш совершенно прав: ничего страшного мы не обнаружили, более того, некоторые из диагнозов, которые были в карте из учреждения, я бы снял. Пока оставлю, будем наблюдать, но я точно могу сказать вам одно: любите его, и больше ему сейчас ничего не нужно, ваша любовь способна сотворить чудо.
Лиса толкала перед собой коляску и смотрела на уснувшего сынишку. Время было еще раннее, погода хорошая, можно было и погулять. Она решила, что сядет в уголочке детской площадки у их дома. Пока Егор спит, посидит в тишине и сама передохнет.
Площадка была старая и почти разрушенная. Лиса, которая теперь стала замечать такие моменты – раньше-то площадки ее никак не интересовали, – обратила внимание, что кое-где в Москве начали благоустраивать дворы. Убирали старые качели, помнившие нынешних строителей малышами, сносили песочницы, более походившие на место выгула домашних животных, ломали детские игровые домики, где зачастую обитали люди без определенного места жительства, выравнивали площадку, делали настил и возводили новую удобную игровую зону с качелями, турниками, горками и прочими детскими радостями. До их двора волна благоустройства еще не докатилась, поэтому местные родители сами кое-как приводили в порядок остатки площадки из своего детства, чтобы их детям было где поиграть.
Лиса пересекла двор и устроилась с коляской под большим раскидистым кленом, который только набирал свою зеленую мощь, словно с любопытством наблюдая за малышами на площадке.
Она поставила коляску в тени, села рядом и рассматривала спящего Егорку, раздумывая, вытащить его пальчики изо рта или не беспокоить. Он так устал от поездки в поликлинику, что ему было необходимо отдохнуть, да и ей тоже. Вспоминала, как Егорка важно, совсем не боясь, ползал по кабинету Ильи Петровича. Сам слез с ее колен. Потом стоял, держась за ее юбку и с интересом рассматривая доктора, может, шапочка его привлекла или бородка седая.
В какой-то момент ей показалось, что он вот-вот сделает шажок, она даже замерла вся, с волнением наблюдая, как он ручкой дотянулся до стола, отступил одной ножкой и вот-вот… Но нет, плюхнулся на попу, от неожиданности испугался и, не сводя глаз с врача, перевернулся и пополз изучать игрушки, стоящие на ковре в дальнем углу кабинета.
Илья Петрович в это время рассказывал ей о результатах обследования, перелистывал карту, объяснял, что еще для них запланировал. Но вдруг отложил все в сторону, посмотрел на Лису по-доброму, почти по-отцовски:
– Пойдет, он скоро пойдет у вас. Он готов. Не переживайте, он уже привык к вам, я даже за время ваших визитов вижу разницу. Вы же и сами видите. Верно?
– Вот вы сказали: любить, – медленно произнесла Лиса, еще раздумывая, стоит продолжать или нет. Ей нравился врач, он был сейчас единственным ее явным союзником в борьбе за Егорку.
– Да, моя дорогая, именно любить. И все, больше ничего Егору не нужно. Тихо-тихо. – Он потянулся за стаканом, чтобы налить ей воды, увидев, что Лиса еле сдерживает слезы. – Это сложно, я знаю, но у вас все получится.
– Вы думаете? – чуть улыбнувшись, шмыгая носом, спросила Лиса. Она встала, подошла к сыну и подняла его на руки. Егор обхватил ее ручками за шею.
– Конечно! Видите, как он уже радуется телесному контакту с вами, а раньше ведь боялся? У вас точно получится! Я не думаю – я знаю!
– Вы няня, наверное? – тоном, не предвещающим доброй беседы, поинтересовалась девушка, сидящая на соседней лавочке так же, как и Лиса, с коляской.
– А вы? – ответила вопросом на вопрос Лиса. Совсем не отвечать было как-то невежливо, да и понятно было, что она не отцепится, тем более что живет в соседнем подъезде – Лиса не раз видела ее с коляской из окна. У нее вроде была девочка примерно Егоркиного возраста, а девушка совсем юная, намного моложе Василисы.
– Я? Странный вопрос! Это мой ребенок, конечно, а вот вас я тут видела, но ребенка никакого не было и живота вашего не видела. Это же вы на джипе таком крутом с мужем? И откуда же ребенок?
– Какой интересный у нас с вами разговор. Вы правда считаете нормальным задавать такие вопросы?
– А что, познакомиться нельзя, что ли? Вы гуляете и я гуляю, скучно же, пока они спят, – она кивнула головой на спящих детей.
Выдержав некоторую паузу, Лиса нашлась что ответить:
– Меня Лиса зовут, и я правда в соседнем подъезде живу. А это мой сын Егор. У вас девочка? Сколько ей?
– Да, дочка, – совсем другим тоном подхватила девушка, получив возможность рассказать о себе.
Так они и познакомились. Лиса и Лиза. Две соседки. Обе мамочки. Лиса подумала, что не стоит конфликтовать, ведь Егору нужны друзья.
В отделении было тихо. Уютный полумрак коридора, мерцание ламп над выходами, шуршание страниц книг в палатах и на сестринском посту, позвякивание чайной ложечки, приглушенный храп пациентов, посапывающих в унисон за дверями палат.
Юра опять полюбил ночные дежурства. Раньше, в своей холостяцкой жизни, он любил оставаться ночью на работе. Ему нравился размеренный ночной ритм, возможность почитать научные труды, заполнить многочисленные формуляры и истории болезни, записать мысли, пообщаться с пациентами – попадались очень незаурядные люди, просто ходячие энциклопедии. Опять же, дружный коллектив, легкие в общении молоденькие сестрички, готовые скрасить ночь одинокого симпатичного доктора в самом расцвете сил, позаботиться, принести чай с разговорами и лаской, заварить кофеек, излить израненную женскую душу, а бывало, на волне душевного единения – хотя нет, просто по-дружески – расслабить друг друга физически. И это не было, с его точки зрения, каким-то блудом, скорее, как в спортзал сходить – необходимая физическая разрядка.
Женившись на Лисе, он стал стремиться скорее домой, к жене, вкусному ужину, в их маленький уютный мир, где была его добыча, приз, королева – женщина, которую он покорил. Юра сам запретил себе шалости и вольности. Стал строже с медперсоналом и даже уволил одну симпатичную медсестричку, которая возомнила себе бог знает что и не могла пережить его холодность. Он же теперь человек семейный, и с его Лисой ни одна женщина не сравнится, зачем же себя подставлять? Ради чего?
Два года он, как примерный семьянин, торопился домой, ждал жену, если она задерживалась на работе, а такое случалось частенько, учитывая ее специфику. Как-то вечером он заехал за Лисой в офисный центр, где та проводила большой банкет. Мероприятие закончилось, гости разошлись, оборудование сотрудники компании тоже уже вынесли. Лиса закрывала зал и прощалась с заказчиками, подводя итоги их обслуживания. Рядом с ней стоял какой-то представительного вида мужик, что-то ей говорил, потом вынул из кармана пачку денег, отсчитал часть, передал Лисе. Пока она ходила в глубь помещения за сумочкой, он буквально пожирал Лису глазами. Этот особый, заинтересованный, охотничий взгляд самца ни с чем не перепутаешь.
«Разве что слюна не капает!» – думал Юра, наблюдая за происходящим из-за колонны, став невольным свидетелем происходящего.
Почему он не сделал шаг вперед, не поприветствовал жену, тем самым прервав начавшийся спектакль? Что его остановило? Может, любопытство, или желание устроить жене проверку, или что-то еще более низменное, за что ему самому потом будет стыдно? Неизвестно.
Тогда ему просто хотелось стоять и наблюдать за этой обворожительной женщиной и посторонним мужчиной, который бесстыдно раздевал ее глазами.
На Лисе в тот день было его любимое восхитительное темно-синее трикотажное платье от известного итальянского бренда, которое они покупали вместе, длинное, почти до щиколотки, элегантно обтягивающее ее полные бедра. Оно сужалось на талии и вновь расширялось на груди, переходя в большой вырез, который открывал плечи и высвечивал фарфоровую шею. В полумраке помещения Лиса походила на статуэтку. В зале никого не было. Лиса, покачивая бедрами, грациозно шла на высоченных шпильках через все помещение. Взяла сумочку, положила деньги, развернулась и, поймав похотливый взгляд заказчика, растерялась, потом смущенно улыбнулась и пошла обратно, получилось, что ему навстречу. Юра замер в своем укрытии, решив понаблюдать, как поведет себя жена.
Лиса вернулась к заказчику, улыбаясь, сказала пару фраз, что именно – Юра не расслышал. Мужик ответил ей что-то, а потом совершенно бесцеремонно, на правах хозяина, оплатившего вечер, обнял ее одной рукой за талию, второй – за плечи и попытался прижаться губами к ее пухлым, карминно-красным, вечно обкусанным девчоночьим губам.
В этот момент у Юры все перевернулось внутри. Противоречивые чувства едва не свели его с ума. Он одновременно возмутился, хотел было кинуться и дать по морде наглецу, но в то же время происходящее накрыло его липкой волной возбуждения. Это ощущение было настолько сильным и неожиданным, что он замер в своем укрытии, наблюдая за женой.
В детстве он так же стал невольным свидетелем одной сцены, которая долго не выходила у него из головы и даже повлияла на его сексуальные пристрастия.
Как-то мальчишкой, отдыхая в пионерском лагере, Юра и его друг по отряду, такой же белобрысый и долговязый юнец лет десяти, играя в казаков-разбойников, прятались от «врагов». Забежали в какой-то заброшенный дом в конце территории лагеря, спасаясь от погони, и взлетели на чердак с намерением наблюдать за противником сверху. Пока бежали по лестнице, спотыкаясь на полупрогнивших ступенях, отмахиваясь от липкой паутины, светящейся в лучах полуденного солнца, чихая от поднявшейся пыли, услышали явно посторонние звуки там, куда они неслись.
Влетев на чердак, остолбенели оба, испугались посторонних и быстро, словно две тени, в надежде, что, занятые своим делом, те их не заметили, метнулись за стоявший тут же комод.
В глубине чердака, возле окна, стояла старая металлическая кровать. На небрежно брошенном на сетку полосатом выцветшем матрасе лицом вниз лежала худенькая обнаженная девочка. Руками она крепко держалась за ржавые прутья изголовья. Распятое на кровати тело ласкали лучи июльского солнца, лицо пушистым покрывалом закрывали волнистые черные волосы. Бедра ее были разведены и приподняты, над ними парил такой же мальчишка, как они с другом, может, чуть постарше – да, верно, из второго отряда, они даже узнали его по рыжим вихрам и шраму на спине – он говорил, что с коня упал.
Девочка тихо постанывала, стараясь двигаться в такт с оседлавшим ее мальчишкой, который держался руками за спинку кровати и мощными ударами своего тела раскачивал пружинную сетку койки. В такт их движениям взлетал ворох пылинок, вихрем кружась в лучах бесстыдного солнца…
Подглядывающие замерли, провалившись во времени, и наблюдали за происходящим действом, боясь шевельнуться, находясь под гипнотическим воздействием стыда, похоти, любопытства и страха – дикой смеси чувств, обрушившихся на несозревшие мальчишеские души, толком еще не понимая, что происходит, но осознавая, что это – еще не доступное им, запретное и неизведанное.
Лиса резким движением оттолкнула мужчину за плечи. Отступила на два шага назад.
– Руки убрал! – непривычно низким командным голосом с переходом на «ты» ответила она горе-ухажеру.
– Ну что ты, все ж хорошо! – мужчина ласково уговаривал Лису не артачиться, сделав шаг в ее сторону.
– Еще движение – и об этом узнают все, начиная с моего мужа! – уже тише уверенно добавила Лиса.
– Ну ладно, ладно тебе! Красивая такая, не смог сдержаться. А муж у нас кто? – попытался уже перевести ситуацию в шутку мужчина.
– Муж у нас известно кто – кузнец! – подхватила шутку Лиса, решив не усугублять конфликт, набросила сумочку на плечо и пошла к выходу.
– Выходите? – она указала ему рукой в сторону двери. – Я зал закрою. Спускайтесь первым. Сама дойду.
Тут-то Юре следовало сделать шаг вперед и поддержать жену. Но он тихо вышел в приоткрытую дверь и неслышно, стараясь не шаркать по ступеням, спустился на первый этаж, сел в машину и там дождался прихода Лисы.
– Юрочка! Привет! Так здорово, что ты заехал! Устала ужасно! – она потянулась к мужу, обняла за шею, как ему показалось, чуть сильнее и с большей страстью, чем обычно, поцеловала в губы. – Соскучилась! Уф, скорее домой, хочется уже переодеться и скинуть туфли!
Так они и не поговорили о случившемся. Она сочла произошедшее обычным пустяком, к ней часто приставали, и она умела давать отпор. А вот Юра – он еще долго размышлял, вспоминал увиденную сцену, оценивал поведение Лисы и даже фантазировал о том, что могло бы быть, да не случилось.
«А она боец, не пропадет! Даже не ожидал…» – размышлял Юра, поглядывая на сидящую рядом жену.
Юра прошелся по притихшему отделению, дал распоряжение новенькой медсестричке Варечке, худенькой, похожей на школьницу, попросил ее занести к нему в кабинет истории болезни тех, кто завтра идет на выписку. Окинул ее взглядом, одобрительно улыбнулся и попросил еще принести кофе.
«Хорошенькая какая девочка!» – подумал было Юра про нее, но тут же осадил себя: «Ты же женат теперь, не забывай!» Проблема была в том, что после появления сына ему все меньше хотелось возвращаться домой и он опять стал набирать ночные дежурства, сам предлагая подменить коллег.
Размеренной, тяжелой, основательной поступью хозяина он проследовал мимо вип-палат, где лежали особенные пациенты на платной основе. Такие услуги он с позволения руководства больницы ввел не так давно, и эта самая коммерческая основа дала возможность докупать современное оборудование, улучшить условия нахождения в отделении пациентов и чуть поднять заработную плату персоналу. Деньги поступали как от самих пациентов – частенько просто наличными долларами в карман Юры как заведующего отделением или его замам, а также в качестве благодарности непосредственно младшему медперсоналу, – так и от частных страховых компаний, которые на коммерческих скорых или в режиме плановой госпитализации привозили на процедуры своих пациентов на основании заключенных контрактов.
Недавно на пороге Юриного кабинета возник инвестор, который предложил на определенных условиях – «выгодных и вам, Юрий Петрович, и нам» – поставить новую аппаратуру для гемодиализа. Изучив документацию, Юра хотел было отказаться в пользу другой компании, где аппаратура стоила дешевле и была, по его мнению, лучше по функционалу, но предложение было действительно настолько интересным для него лично, что он закрыл глаза на некоторые технические моменты и пролоббировал многомиллионный контракт перед руководством больницы, тем самым подставив себя под удар.
Для подстраховки занес что нужно и кому нужно наверх, заручился поддержкой и провел договор поставки по сложным внутрибольничным согласованиям.
В процессе заключения контракта выяснилось, что подобное же сотрудничество с другой компанией ранее Юрия Петровича уже предложил его приятель из хирургического отделения, приведя свою дружественную организацию. Так что Юре еще пришлось разубеждать руководство в выгодности чужого контракта в пользу своего протеже, по сути подставив и лишив приятеля приличного заработка.
Ну что ж… А как еще выжить после этой перестройки? Жена теперь не работает, и как надолго – непонятно. Лиса сидела дома с Егором, его невозможно было оставить на няню или отдать в сад, пока не пройдет длительная адаптация. Она, конечно, получала какие-то дивиденды с работающего без нее под руководством Елены Викторовны предприятия, но это нельзя было сравнить с ее прошлым доходом, да и дела у них там вроде не очень шли. А Юре хотелось и квартиру побольше – детская заняла его кабинет, лишив возможности работать над диссертацией и места собственного уединения… Да и машину пора менять, а машина – это святое, он привык менять ее раз в три года. Денег катастрофически не хватало, а тут – такое предложение.
Было в вечерней тишине что-то умиротворяющее. Неординарные ситуации ночью случались редко, все-таки у них больше плановое отделение. Пациенты в основном постоянные. Некоторые по несколько лет с ними, всех знают, как родственники уже. Диализ очищает кровь и выводит лишнюю жидкость из организма, являясь подменным фильтром вместо отсутствующей или неработающей почки.
Есть пациенты, которым диализ нужен три, а то и четыре раза в неделю. Бывает, что из других отделений привозят на процедуру в рамках прохождения лечения в онкологии, инфекционном отделении или терапии. Кто-то переносит саму процедуру хорошо, кто-то – трудно: тошнит человека, крутит, не каждый может сразу домой уйти, нужно выждать время. Вот для таких и сделали специальные палаты – комфортные.
От уровня оборудования зависело время и качество самой процедуры. Аппараты промывать требуется, обслуживать между пациентами, кровь ведь переливают. Хоть и обследуют предварительно, а все равно могут попасть пациенты со СПИДом или гепатитом, персонал, бывает, халтурит: зная пациентов, не моют аппарат, а сразу следующего берут – это чревато уголовной ответственностью.
Новое оборудование, которое теперь ему поставят, будет более производительным и проще в обслуживании, а значит, его отделение большему количеству пациентов даст возможность продлить жизнь.
Юре нравилась и его работа, и сама больница, в которую он мечтал устроиться еще в студенческие годы, попав сюда на стажировку. Тут он прижился, поднялся по карьерной лестнице, где-то постарался, кого-то подсидел, с кем-то договорился – и вот теперь, по сути, сам себе начальник, да еще и зарабатывать научился в новых условиях, а в перспективе, может, и клинику свою откроет – только бы все сложилось с этим инвестором.
В третьей палате раздался громкий кашель.
– Лев Георгиевич, у вас все в порядке? – заглянул Юра к их давнему пациенту.
– Да, кхе-кхе… – зашелся от кашля больной. – Все ничего, жив еще бродяга!
– Ну что же вы еще и окно открыли? Ветер и сыро! – проговорил Юра, закрывая окно. Старая фрамуга шумно хлопнула от порыва ветра.
Льву Георгиевичу было почти восемьдесят. Небольшого роста, сухонький, будто вырезанный из кости, чем-то похожий на старика Эйнштейна, с такой же огромной седой шевелюрой, крупным носом на сморщенном лице, как осеннее, забытое на ветру яблоко, всегда в пиджаке и костюмных брюках. Лев Георгиевич, несмотря на свой возраст и перипетии, происходящие в стране и бизнесе, продолжал работать. Он был почетным финансовым директором крупной нефтеперерабатывающей компании. Должность придумали для него лично, в память о наградах и былых заслугах перед Родиной и компанией: благодаря его разработкам и изобретениям совершили не один прорыв и пережили кризис.
Каждый день он тщательно собирался на работу. Ранее жена Верочка помогала, гладила костюм и рубашку, готовила полезный и питательный для мозга завтрак с учетом его язвы и больных почек. Теперь же Верочка его покинула и уже с небес строго контролировала, чтобы ее Левочка ел по расписанию, надевал шарф и не засиживался на работе, а главное, не пропускал свой сеанс диализа, чтобы еще с сыновьями и внуками успел тут побыть и к Верочке пока не торопился – рано еще. Вот ведь как получилось – больным долгие годы у них считался он, а первой ушла Вера, не уследил за женой, а теперь корил себя и каялся.
Утро Лев Георгиевич начинал с приветствия жене и отчета перед ней о предстоящем дне.
– Вот, Верунчик, я и поел. Яйцо, кусочек хлебушка и йогурт, да и овсянку, конечно, я съел овсянку, на ночь запарил, все как ты учила… – проговаривал он вслух тихим шепотом. Так и беседовал с ней весь день. Врачи давно запретили ему и овсянку, и бананы, и все остальное, чем с любовью кормила жена. Но он привык доверять только своей Верочке. Так и питался по привычке.
В отделение Юрия Петровича Лев Георгиевич попал по частной страховке, оплаченной его крупным работодателем. Занимал он коммерческую палату, процедуру диализа ему делали на самом новом современном аппарате, потом наблюдали и контролировали его состояние, подключая к многочисленным датчикам и пищащим аппаратам с сигнальными красными лампочками, выведенными на медицинский пост.
Приходил он сюда три раза в неделю, во второй половине дня, благо работать начинал рано и так же рано заканчивал. Всегда со сменными уютными клетчатыми домашними тапочками и шерстяным спортивным костюмом пронзительно-синего цвета с белоснежными лампасами на штанинах – дань моде далеких годов. Вычищенный, наглаженный, аккуратно выбритый, со старинным потертым деловым портфелем. Открывал большой лязгающий замок и выуживал оттуда накрахмаленную салфетку для стола, судочек с кашей, два йогурта – на вечер и утро, желтый лежалый, с черными подпалинами банан и для медсестер – непременную шоколадку с балериной на фоне здания театра, для вдохновения.
После взвешивания для контроля уровня накопившейся жидкости – правую почку ему удалили лет десять назад, а тут и левая почти отказала – брали экспресс-анализы и клали на диализ, после процедуры переводили в палату, где его ждала непростая ночь. Лев Георгиевич переносил процедуру диализа сложно, но, несмотря на это, собирался с силами и утром уходил на работу, аккуратно упаковав в портфель тщательно вымытые в раковине палаты судочки, сложенные в пакет протертые тапочки и спортивный костюм.
Лев Георгиевич напоминал Юре отца. Тот был такой же сухой, худощавый, низкого роста, образованный, педантичный и аккуратненький – именно эта черта бросалась в глаза и отзывалась воспоминаниями об отце, со скрупулезным отношением ко всем мелочам жизни, которые тот, впрочем, мелочами не считал. Отец Юры тоже жил в каком-то своем измерении, недоступном пониманию сына и жены. Испытывал хроническое уважение ко всем людям без исключения – да-да, даже к негодяям и тем, кто его обманывал. Говорил: «Знаешь, Юрочка, о людях нужно думать только хорошо, пока они не докажут обратное, но и в этом случае нужно найти в себе силы их простить, они не виноваты. Слаб человек».
– Ну, как вы сегодня? – обеспокоенно спросил Юра, зная, что Льва Георгиевича сегодня тошнило, да и давление было очень низкое.
– Да все хорошо, вы за меня не переживайте. Вот только заснуть никак не могу. А меня Верунчик ждет, – он показал ладонью на небо.
На фоне большой широкой кровати Лев Георгиевич выглядел совсем хрупким, невесомым, его беззащитность и приближающееся время ухода – пациенты на диализе имеют ограниченный срок дожития – всколыхнули сердце Юрия. Он присел на край постели.
– Да что уж вы! Подождет вас ваша Верунчик, мы еще тут с вами поборемся, – Юра положил свою большую теплую ладонь на высохшую прохладную руку пациента.
– Это да! – согласился Лев Георгиевич. – Она у меня такая, всю жизнь только и делала, что меня любила и ждала как ангел мой… Вот такая любовь! А я, дурной, только после ее ухода ощутил, как мне ее не хватает. А при жизни-то редко ей об этом говорил, все как должное принимал, – задумчиво произнес Лев Георгиевич, глядя на Юру выцветшими старческими глазами некогда серого цвета. – Вы женаты? Мне сказали, что сынишка у вас?
– Да, женат, уже два года. Недавно мальчика с женой усыновили, – неохотно признался Юра, каждый раз испытывая неловкость, ощущая себя в чем-то ущербным, будто бы это он не мог воспроизвести наследников, имея какой-то вшитый дефект. Такое чувство появилось не сразу, а сформировалось в результате реакции окружающих на новость об усыновлении.
– Вот, вот какой вы человек! С большой буквы! Взять чужого ребенка не каждый отважится. А ведь отец – тот, кто воспитал. У меня своих детей не было, я на Верочке с тремя сыновьями женился, вдовой она была, да всех и вырастил. Теперь дед богатый. Уж никто и не помнит, что я им не родной, отцом зовут да дедом, – он замолчал, чуть подтянулся на кровати повыше, устраиваясь на смятой больничной подушке.
– Может быть, не у всех так? – сказал Юра с сомнением. – Я пока никак не могу принять его.
– Время нужно, это же человек. Время и любовь. – Он опять замолчал, обвел глазами палату. – Вот вы спросите, почему они меня тут не навещают? А я сам не хочу, не хочу быть им обузой, хорохорюсь, не говорю о диагнозе, пусть помнят меня здоровым и веселым, каждый выходной стараюсь ездить то к одному сыну, то к другому, а в больницу – нет, не нужно им про больницу знать.
– Да. Все нам так говорят. А нет ее. Откуда же взять? Любовь эту вашу? – быстро пробормотал Юра и тут же осекся, решив, что он излишне откровенен, встал с кровати. – Вы давайте уже отдыхайте. Если что, там кнопочка над кроватью, медсестру вызывайте, не стесняйтесь.
Сам же подумал, что не верит старику. С сыновьями, верно, не сложилось, потому и нет тут их, живет один, жена умерла, да еще и работать вынужден в таком возрасте… Что уж тут хорошего? Да и какие отношения у него с женой были – тоже вопрос. Ну не встречал Юра идеальных семей! Сам хотел такую создать, да что-то пока не складывается… В детстве думал, что родители его – пример той самой идеальной семьи, теперь же, с возрастом, пересмотрел их отношения и увидел, что все совсем не так, как ему рисовалось по малолетству.
– Вы зря так. Раз думаете об этом, тревожитесь, значит, душа болит, значит, живой вы. У Него попросите помощи, и все наладится. – Лев Георгиевич снова указал ладонью на небо, туда, откуда на него со своей невероятной улыбкой смотрела Верочка.
– Если бы там кто-то был, мне не нужно было бы вам диализ раз в три дня делать, сам бы управился, – быстро произнес Юра, тут же пожалев о своей вольности. Зачем вступать в спор со стариком? Глупо и нет смысла. – Спокойной вам ночи! Смотрите окно не открывайте, нам с вами только простуды и температуры еще не хватало.
– Молодой еще, не понимает… Я же тоже раньше неверующий был, коммунист, е-мое, понимаешь ли… – пробормотал Лев Георгиевич, обращаясь к своей Верочке, и перевернулся на другой бок, перебарывая предательский приступ тошноты. – Спокойной ночи, Верочка! Даст бог, утром свидимся там или тут!
Ночь в отделении прошла спокойно. Сонная, со следами ночных поцелуев и мятыми полосами от подушки на розовых персиках щек, молоденькая медсестричка Варечка аккуратно, стараясь не разбудить, высвободилась из-под обнявшей ее руки заснувшего завотделением. Накинула халатик, всунула босые ступни в разношенные больничные босоножки и, аккуратно притворив дверь, вернулась на сестринский пост.
На табло горела красная лампочка вызова персонала. Варя поправила волосы, застегнула халат, выпила глоток вчерашнего чая и, пытаясь совладать с соскакивающими босоножками, поспешила в третью палату.
Окно было распахнуто настежь. По комнате гулял ветер, от сквозняка фрамуга хлопнула, словно выпустила кого-то на волю, навсегда прикрыв за ним дверь.
Варя подошла к постели больного, увидела застывший, устремленный в небо взгляд остекленевших, некогда живых глаз и чуть заметную улыбку на уже неживом лице. Замешкалась, раздумывая, как же поступить. Потом, решившись, накрыла рукой глаза Льва Георгиевича, опустила его тяжелые пожелтевшие сморщенные веки. Неумело перекрестилась, торопливо осенив себя всплывшим откуда-то из нутра крестным знамением – так крестились ее деревенские мать, и бабка, и прабабка. И со всех ног кинулась обратно в отделение.
– Юр, Юра! – потом, спохватившись: – Ой, Юрий Петрович, а Юрий Петрович…
Начало мая 2002 года.
Улыбка.
Начну с того, что у меня совсем нет времени писать дневник, хотя я очень рада такой возможности. Сейчас, сев за письмо, перечитала предыдущие страницы. Сразу вижу наш с Егором прогресс!
Главная новость: Егор улыбается и даже смеется!
Не так давно стала включать музыку. Как я раньше не додумалась? Хотя нет, вспомнила, я пробовала, а он сразу начинал плакать с непривычки. Теперь же, когда мы вместе на кухне, я готовлю, сажаю его в стульчик или в ходунки, даю игрушки, включаю музыку. Подбираю что-то из классики. «Щелкунчик» Чайковского стал нашим любимым произведением, особенно танец мышей. Вспомнила, как мы с Эллой разучивали его в начальной школе и нам мамы шили костюмы мышей. Танцую перед Егором в фартуке и с половником в руках. Он вначале смотрел на меня с удивлением, так я ему большую ложку дала и кастрюлю, показала, как бить по ней в такт музыке. Первый раз как стукнул, испугался, а потом, на мою голову и на беду соседей, вошел во вкус, смешно так теперь мычит – просит мышей. Да, танец – наше все!
Нужно обязательно написать, как Егор первый раз улыбнулся – широко и по-настоящему, чтобы не забыть. Кстати, я этот дневник задумала для него, а пишу теперь для себя. Мне действительно не с кем откровенно поговорить. Ну, об этом чуть позже. Сейчас же про улыбку!
Мы с Егором лежали на нашей с Юрой кровати в спальне. Я что-то писала по работе, лежа на животе. Егор рядом ползал, изучал плед и игрушки, норовил забрать у меня ручку. Сын – как до сих пор необычно звучит! – уже несколько дней внимательно следит за мной глазами. Это наш прорыв. Видит меня, хнычет, если я исчезаю из виду, значит, у нас рождается что-то теплое, общее, связывающее нас. Подполз ко мне, посмотрел в глаза и уткнулся носом мне в плечо, я так растрогалась, перевернулась на спину, подняла его на вытянутых руках над кроватью и улыбнулась, а Егор – расплылся в улыбке мне в ответ! Это такое счастье! Невероятно! Пишу и плачу от воспоминаний!
Есть и грустное. Мама так и не приехала. Обещала еще больше месяца назад и не приехала. Я так понадеялась. Расстроилась очень, да что уж там – обиделась, хотя понимаю, что это глупо. Весна в совхозе, что уж тут непонятного? Не отпустили ее с работы. На день она не приедет, а на длительное время – куда они без агронома? А мне обидно, как маленькой. Теперь уговариваю себя, что она не нарочно. Вот ведь, опять у нас не складывается!
Еще Егор стал уверенно ходить. Пока держится за стены или мебель, но уже сам встает и идет, все лучше с каждым днем. Вчера Юра вернулся с работы, Егор услышал, как дверь открывается, и сам пошел к нему навстречу, что-то лопоча по-своему, увидел Юру и тоже расплылся в улыбке. Юра даже присел на корточки и обнял подошедшего сына, буквально на несколько секунд, но обнял. Меня это тоже очень обрадовало.
Юра никак не привыкнет к Егорке, хотя мне кажется, что старается. Он стал часто задерживаться на работе. У них там какие-то преобразования, персонала не хватает. У Юры много ночных дежурств. А я так устаю за день, ночами тоже не сплю – Егор спит тревожно, когда не может уснуть, продолжает сам себя укачивать, теперь на четвереньки встает и раскачивается в постели, пугает меня, никак не могу сама привыкнуть и его отучить.
Очень жду, когда Юра меня подменит хоть на какое-то время, а он приходит уставший, не выспавшийся, быстро ужинает, мы почти не разговариваем, и ложится спать, а с утра – опять на работу. Не помню уже, когда мы были близки последний раз. Пыталась с ним поговорить, но он только раздражается.
Елена Викторовна – а она, пожалуй, единственный человек, с кем я хоть что-то могу обсудить, – успокаивает меня, говорит, что это – как кризис в семье, где родился ребенок. И усыновленный – это то же самое, что пройдет время и все наладится.
Мне хочется в это верить, только внутри живет обида, много разных обид, и они сжирают меня изнутри. Получается, что я совсем одна, вроде замужем, а положиться не на кого. Свекровь со свекром и слышать не хотят ни о каком внуке и невестке, мои родители далеко, муж на работе. Я как в плену с чужим мне мальчиком. Пишу так, а самой стыдно, и от этого еще противнее сама себе.
Да, у нас с Егором есть хорошие моменты и прогресс в принятии друг друга, но вот любовь… Нет той любви, которую я ждала, может ли она вообще родиться и из чего? Как это происходит искусственным путем, когда ребенок тебе дан извне? Задаюсь этими вопросами, а ответов пока не нахожу. Ухаживаю за сыном из чувства долга. Мы забрали его и теперь несем ответственность, вот я ее и несу.
Устала и адски хочу спать, спать и еще раз спать.
В подъезде было непривычно темно для двенадцати часов дня. Кто-то опять украл лампочку. Юра возвращался с ночного дежурства, движимый непреодолимым желанием скорее поесть – а жена всегда готовила что-то очень вкусное и по-домашнему полезное – и лечь спать. Ночь прошла бурно.
«Да, конечно, я уже не мальчик, но еще ого-го!» – Воспоминания о пылкой Варечке отозвались ломотой в забывшем о физической нагрузке теле.
«Ну что за люди! – Юра зашел в подъезд, на ощупь нашел в темноте лестницу и поднялся на следующий этаж, где уже было светло от окна. Их коляска стояла пристегнутая замком к батарее, значит, Лиса и Егор дома, гулять не пошли. – Вот черт, придется общаться!»
Он легко взбежал на третий этаж, вытащил связку ключей и открыл дверь. Раздался шорох, по коридору навстречу Юре, держась одной ручкой за стену, улыбаясь от гордости за свое достижение, шел Егор.
– Привет, дружище! Какой ты молодец! – Юра поставил портфель в шкаф, снял ветровку, присел на корточки и дождался, пока малыш доберется до него. Подхватил мальчика на руки и встал. – Ну, иди ко мне! А где у нас мама?
В квартире было тихо.