Они уже несколько месяцев то и дело обсуждали тему усыновления. Ему казалось странным, что жена не поддержала его сразу. То есть вроде бы сказала «да», но он, уже достаточно хорошо ее изучивший, видел: ее что-то смущает и сдерживает. Никак не мог понять что. Иногда она с энтузиазмом начинала обсуждать детали, интересоваться процессом усыновления, он видел, что Лиса ищет книги на эту тему: спрашивать кого-либо они стеснялись. Юра даже решил ничего не говорить родителям – вдруг не поймут и все сорвется… А уж потом, когда у них будет мальчик – а он хотел непременно мальчика, – то уж куда отец с матерью денутся, примут внука, как же может быть иначе?
Но бывало, что вдруг настроение жены менялось. Лиса, обычно уверенная в принятых решениях, никогда не отступающая и доводящая все, даже самое трудное и сложное, до конца – не каждый мужик так себя ведет, – вдруг начинала сомневаться, и они опять откатывались назад от встречи со своим будущим сыном, которого он уже активно искал, надеясь, что подготовит Лису к моменту, когда им подберут ребенка. Да, ситуация была удивительной. Будущий отец-усыновитель хотел ребенка сильнее потенциальной матери.
Осенью, после их возвращения из Должской, куда они ездили в маленький отпуск знакомиться с родителями Лисы, в школу приемных родителей Юра сходил сам. На разведку. Хотел понять, что и как там происходит. Кто ведет занятия, посещают их парами или в основном одни женщины. Это понимание было ему необходимо для того, чтобы подготовить и уговорить – да, главное, уговорить – жену.
Инспектор из опеки, казалось, тоже это чувствовала и, не желая брать на себя ответственность, не имея права ошибиться, изводила их вопросами и бесконечными требованиями все новых документов.
Саму идею усыновить ребенка ему еще в начале лета, буквально через несколько месяцев после их свадьбы, подбросил тот самый Иван из хирургического, их невольный сват, который когда-то направил Юру в бассейн, где тот выловил свою «золотую рыбку».
– Юр, как там твоя русалка поживает? Ты, кстати, так и не проставился за женушку, нехорошо! – Иван по-дружески похлопал коллегу по плечу.
Мужчины встретились в столовой для персонала в главном корпусе больницы. Юра стоял с подносом в очереди, Иван оказался следующим за ним.
– О, Вань? Привет! Давно не виделись! – Приятели обменялись рукопожатиями.
Уместив на подносе борщ, стакан сметаны и тарелку с парой сосисок, Юра прошел в зал и занял для них с приятелем столик у окна.
– Да, и правда не проставился, – улыбнулся он, извиняясь. – Ну, не казни, исправим! Хлеб будешь?
Иван был старше Юры лет на десять, ему уже перевалило за пятьдесят. Плотный, высокий, основательный, седовласый, с ученой степенью, он пользовался авторитетом среди коллег и пациентов. Юра познакомился с ним давно. Они приятельствовали, иногда помогали друг другу, рекомендовали один другому пациентов, устраивали своих по знакомству в отделения, подрабатывая таким образом. Несколько раз вот в таких, казалось бы, мимолетных беседах Иван давал Юре бесценные советы. Пара фраз на лету, но если расслышать, то можно многое прояснить и изменить. Юра как раз относился к людям, которые внимательны к таким подсказкам и советам, высказанным не впрямую, а как бы мимоходом и вроде не тебе, но на самом деле только для тебя.
– Так что там у тебя? – переспросил Иван, основательно расправляясь с тарелкой жаркого.
– Да, в общем, все нормально, кроме наследников. Детей у нее быть не может. Да, сразу скажу, я уже обследовал, ко всем нашим водил, нет там шансов.
– Тебя самого это волнует? У тебя ж вроде это первый брак? Наследник нужен, конечно.
– Да, первый. Нет у меня детей. Да я даже не за себя – она ж молодая, так мучается, не знаю, что и делать, беспокоит ее эта тема, боюсь, психика пострадает.
– Так детей на свете полно. Найдите своего. Родители – это же не те, кто родил, а те, кто воспитал.
– Ты про усыновление, что ли?
– Ну да, мой брат родной усыновил двоих, сейчас они уже ему внуков нарожали. Тяжело было поначалу, но справились. И ты справишься, если захочешь. Изучи тему, спасай жену, а то хуже будет.
Этим летом она ему предложила расстаться. Серьезно так. Без слез и заламывания рук. Неожиданный поворот событий через три месяца после свадьбы.
Лиса повезла мужа знакомиться с родителями. Решилась-таки. Поехали в августе, когда у нее на работе был некоторый перерыв перед новым бизнес-сезоном и большим количеством корпоративных заказов, а у него – плановый отпуск.
– Замечательно, – ответил Юра на ее предложение съездить к родителям. – Будет три в одном: знакомство с родственниками, твой день рождения и первое совместное путешествие. На машине поедем?
Он как раз недавно купил новенький джип последней модели – внедорожник любимого производителя, о котором долго мечтал, – и подумывал, где его обкатать. Пожалуй, автомобили были его единственным хобби после работы и женщин. Но с женщинами теперь пришлось завязать, работа поднадоела, а вот машины можно было менять, благо доход в клинике, грамотно поставленный им на коммерческую основу, позволял.
Хотя идея поездки на родину принадлежала Лисе, она понимала, как там будет непросто. В ее представлении Юра и станица с родителями, их образом жизни и укладом были совершенно разными планетами. Ну не стыковались они никак в ее голове. Она себе с трудом представляла, как ей придется изощряться, чтобы все прошло гладко, они приняли его, а он – их.
Она и свадьбу-то уговорила его сделать скромную, хотя Юра хотел с размахом, позвать всю свою родню из Новосибирска да ее станичных родственников. Но ей важно было чувствовать себя комфортно, а не раздумывать в этот значимый для них день над тем, как объединить несоединимых гостей. Пара из них, конечно, была еще та: Василиса никогда не была в Сибири, а Юрий никогда не был в Краснодарском крае, выросли они в абсолютно разных по укладу и менталитету семьях.
– Я в Крыму отдыхал с родителями в детстве. У вас так же, как там? – спрашивал он во время их бесконечных ночных бдений на разных концах провода в период активного ухаживания за ней.
– Смешно сказал! Так, да не так. То есть совсем не так. У нас природа другая, и море наше – Азовское, это тебе не Черное… Да что там говорить – это же видеть нужно! Вот поедем, и я тебе сама все покажу. И Кручу нашу, и Птичий остров, поля бескрайние, сады цветущие. Тебе понравится!
– Заинтриговала! Одни названия чего стоят! Ловлю на слове.
Юра, по его рассказам, вырос в Академгородке Новосибирска, среди научной элиты и их отпрысков, в обеспеченной и вполне себе благополучной городской семье, под крылом Марьи Леоновны и прикрытием Петра Ефимовича. С родителями Юры она пока так и не смогла найти контакт, и если со свекром еще были шансы подружиться – он просто, как замкнутый в себе человек от науки, неохотно шел на контакт, – то со свекровью эти самые шансы были почти равны нулю: Лиса нутром чувствовала материнскую ревность и ненависть к ней как к конкурентке, отобравшей сына.
Ее муж даже приблизительно не представлял, как выглядело ее детство и что такое вообще возможно. Она несколько раз начинала было рассказывать, но, видя полное непонимание и отсутствие интереса с его стороны, останавливалась и переводила разговор на его увлечения и дела.
После бурной встречи с родными, знакомства мужчин между собой, смотрин со стороны всех братьев и сестер отца, слез счастья матери Лисы, неподдельного интереса от подросшей Ритуси и недоверчивых расспросов от Игорька были совместные посиделки во дворе, под навесом из спеющего винограда, за столом со станичными разносолами. На столе стояло все, что было заготовлено за лето и припрятано на зиму в погребе, плюс не менее десяти видов рыбы, приготовленной разными способами, целый поросенок – отец не пожалел ради такого случая – и тазик с черной икрой. А после она повела его гулять вдоль берега, по своим местам.
– Слушай, вот это свадьба у нас получилась, надо же! Мировая пирушка! – шептал удивленный Юра ей на ухо, сидя рядом с ней за щедрым столом, только успевая реагировать на очередной тост, умудряясь все-таки половинить втихаря рюмки, чтобы не напиться вусмерть горилкой домашнего производства. – Твои родные – замечательные люди!
Она смотрела на него, не понимая до конца, серьезно он это говорит или подшучивает над ней.
По приезде Лиса буквально затерроризировала родителей и сестру с братом. У нее было устойчивое понимание, что весь их быт, дом, двор, старенькая мебель, потертые половицы, пол этот дощатый, выкрашенный в тот же ужасающий коричневый цвет, который она ненавидела с детства, сами отец с матерью и их несовременность – да и выглядели они по-деревенски, в отличие от родителей Юры, – все это было как-то стыдно.
Да, Василиса стыдилась своей семьи перед своим новоиспеченным мужем. И это ее саму раздражало. Сделать что-либо было невозможно.
Приехали они поздно, проведя весь день за рулем, хоть и по очереди, но она чувствовала, что Юра не отдыхал, передавая руль ей, не мог расслабиться, контролировал ситуацию, не доверяя ей как водителю. После теплой встречи с родными она отвела его в свою детскую комнату, где им поставили дополнительную кровать, а точнее, раскладушку. Уложила мужа спать, хотя тот отчаянно сопротивлялся, но ей было необходимо его изолировать ото всех, чтобы провести подготовительную работу.
– Не говори Юре, как глупо я вела себя в детстве. Ты понял? – инструктировала она Игоря. Тот удивлялся и кивал. – Пожалуйста! – добавляла она настойчиво.
– Мам, ну не ставь ты эти старые миски, у тебя же посуды полно, давай новые салатники достанем! Да-да, пришло их время!
– Рита, я понимаю, что ты уже взрослая и все такое, но что это за вырез на блузке, ты обалдела, что ли? А эта помада ярко-красная? Ты где ее вообще взяла?
Она нервно перемещалась по всему дому, в котором знала каждый уголок, походя пытаясь поправить все недостатки и недочеты. Ей не нравились скатерти, смущали слишком жирные блюда: «Мам, ну он такое не ест!».
В какой-то момент Лиса поняла, что и сама она тут, среди этих людей и предметов, совсем не та, к которой муж привык в Москве. Ей было неудобно помогать по дому и готовить, да и садиться за стол в той одежде, в которой она приехала, – светлом брючном костюме в тонкую изящную полоску, выгодно подчеркивающем ее стройную фигуру. Она переоделась в одно из своих стареньких платьев с запáхом и вдруг увидела в зеркале ту, прошлую Василису, с которой Юра знаком не был. И это ее тоже беспокоило.
Пока ходила к бабушке за дополнительными бокалами, встретила парочку одноклассниц и изумилась, как они изменились за эти десять лет – просто не узнать, другие люди! А она вот держится, в фитнес-зал ходит и в бассейн, следит за собой, хотя они, верно, уже по паре детишек завели, вот и изменения в фигуре в обмен на счастье материнства.
Девчонки из прошлого поздоровались, перекинулись с Василисой парочкой дежурных фраз и пошли в садик забирать детей, а на нее опять обрушились демоны сомнений, с которыми она никак не могла справиться. Они то отступали, утихомиренные разумом, то обрушивались на нее с новой силой, сметая все тщательно выстроенные ею стены.
«Ты не имеешь права, не лги ему, оставь его!» – вопили, завывали, выкручивая нутро, ее собственные демоны.
– Почему Ростов-на-Дону, а не Москва? – допытывалась у нее Сашка сразу, как они познакомились. – По деньгам не потянула? Струсила? Не рискнула?
Она сыпала вопросами, на которые Василиса не успевала отвечать, удивляясь, что вообще вступила в разговор с этой смешной белобрысой девчонкой, чем-то похожей на ее младшую сестру.
Они познакомились в автобусе. Рядом с Сашей сидел какой-то полный влажный мужик – да-да, она так и сказала: влажный, насмешив Василису точностью эпитета, – а на ближайшей остановке Саша отправилась искать среди пассажиров кого-то своего возраста и «нормального».
– И, кроме меня, никого не нашлось? – шепотом, чтобы не слышал весь автобус, переспросила у нее ошарашенная такой откровенностью Василиса.
– Конечно, нет! Ты что, сама не видишь? Ты тут единственная адекватная! Будешь? – отвечала Саша уверенно, одновременно пристраивая в ногах рюкзак и разрывая упаковку дорогого импортного шоколадного батончика с арахисом и карамелью.
– А, ну тогда ладно, давай дальше вместе, – согласилась с ней Василиса.
Саша была ее находкой.
Есть такие люди, которые показывают тебе, каким бы ты хотел стать, но не разрешил себе. Ты невольно любуешься ими, тянешься к ним, одновременно приближаясь к себе настоящему – тому, который живет глубоко внутри тебя и ждет, когда ему дадут шанс.
Небольшого роста, уверенная в себе, гибкая, стремительная, пронзительно правдивая, смелая и смешнючая до колик в животе, при этом по-хорошему расчетливая и умеющая ориентироваться в жизни. Эдакий цветок с шипами. Две тонкие белые косицы, похожие на мышиные хвостики, торчащие в разные стороны, джинсы на подтяжках, под ними – полоска топа, облегающего маленькую упругую грудь, коротенькая курточка, потрепанные кеды и старый дедовский брезентовый рюкзак с лохмотьями и многочисленными брелоками. Картину завершал курносый нос, любознательные карие глаза и мультяшное сходство с любопытным мышонком.
«Сашка классная! Прекрасное начало ростовской истории!» – размышляла Василиса, очарованная своей новой попутчицей.
Каким-то удивительным образом Сашка знала всех, даже тех, кого видела первый раз в жизни. Она ни с кем не знакомилась, общалась сразу так, будто рассталась пять минут назад. Люди располагались к ней. За короткое время беседы Саша умудрялась узнать всю жизнь собеседника, предложить помощь, искренне порадоваться, посочувствовать, да так, что и ей в ответ были готовы помочь чем угодно.
Именно Саша помогла Василисе найти жилье, работу, влиться в ритм шебутного и сложного Ростова – города со своим необыкновенным колоритом, темпом, особенными, не похожими ни на кого жителями.
Уже через пару дней после приезда они обе работали официантками в местном небольшом ресторанчике, скорее, похожем на статусную столовую, в которой сменили вывеску, добавили в меню модную пиццу и капучино, сменили подносы на новые, а клеенку – на скатерти, но их надолго не хватило: стирать замучились. Никто из завсегдатаев столовой не мог привыкнуть, что лить борщ на скатерть не стоит.
Так столовая при заводе превратилась в ресторан «У дяди Мурата». Ах да, еще по вечерам там выступал родственник нового хозяина, пожилой седовласый господин в обтягивающем крупный круглый живот темно-вишневом пиджаке с черными лацканами и в носастых лакированных ботинках. Он пронзительным баритоном исполнял хиты местного ресторанного шансона.
– Вот тебе и рэсторан! – гордо говорил новоиспеченный хозяин заведения Мурат Назарович, неожиданно ставший ресторатором на старости лет благодаря подсуетившимся для родителей сыновьям.
Жили девчонки вместе, буквально в двух шагах от «Дяди Мурата». Снимали комнату в пятикомнатной коммуналке, соседствуя с молодой семьей с вечно плачущим младенцем – Василисе нередко приходилось вставать среди ночи и идти на общую кухню спасать молодую мать, вспоминая свой опыт с Ритой. Еще в одной из комнат жили трое друзей чуть постарше Василисы с Сашей, которые были ровесницами, хоть Саша и выглядела намного моложе. Оставшиеся две комнаты занимала семья бывшего научного сотрудника с двумя девочками-подростками. Именно он, этот мужчина, бывший ровесником Васькиного папы, помог ей поступить в Юридический институт в Москве на заочное отделение. Без его помощи она вряд ли сдала бы экзамены. А тут у них сложился взаимовыгодный обмен – Василиса в свободное время приглядывала за его девочками, помогала им с уроками, а он по выходным натаскивал ее по нужным дисциплинам для сдачи экзаменов.
Почему Юридический институт? О, она и сама не ожидала. У Мурата Назаровича дела в ресторане шли не очень, он сам до этого всю жизнь выращивал овощи, торговал на рынке, чтобы прокормить многочисленную семью в Казахстане, а ближе к старости – как он сам называл свой преклонный возраст – решил обзавестись бизнесом. Его старшие сыновья подались в Ростов-на-Дону торговать отделочным камнем. Кто-то с ними рассчитался рестораном. Так отец с матерью за детьми и переехали. В ресторанном бизнесе Мурат понимал мало, его супруга – еще меньше, а вот бойкая Саша и вдумчивая Василиса как раз начинали кое-что соображать, хоть тоже не имели опыта работы в общепите, но зато имели огромное желание. Вот и случился удачный альянс.
Через полгода они сменили весь ассортимент блюд, сделали современный ремонт, выстроили небольшую сцену, закупили униформу для персонала, наладили поставки свежайших продуктов – это уж Мурат Назарович постарался, переманили у конкурентов повара, молодого, но очень перспективного – Сашкина работа.
Дело пошло. Кухня не успевала обслуживать поток посетителей. Вместе с успехом пришли и проблемы – как от местных братков, так и от огромного количества контролирующих органов. Если с первыми Мурат разбирался сам, не без помощи сыновей, то со вторыми стала общаться Василиса, стараясь решать вопросы законным путем, вспомнив, как с помощью Наташи отсудила у совхоза свою зарплату. Собирала необходимые бумаги, которые запрашивали контролеры, каждый раз грозясь их закрыть и доводя почти до инфаркта Мурата Назаровича, выясняла, какие сейчас требования, встречала пожарных, санэпидемстанцию, налоговую и еще десятки проверяющих, любителей поживиться за чужой счет.
Сегодня, в свои тридцать, Лиса вспоминает то удивительное время, когда две двадцатилетние девчонки вместе с шестидесятилетним мужчиной и его женой создали из заводской столовой популярный в городе ресторан «Бахча» – да, они и название другое предложили, необычное для того времени. Было сложно, но ужасно интересно, и именно из этого опыта выросла она и ее будущий бизнес – дело, которым она занимается и сегодня, – кейтеринг, по сути выездной ресторан. И то юридическое образование, на которое ее настроил сосед по коммуналке, очень пригодилось, как и доверие Мурата Назаровича, тогда казавшееся естественным, а сейчас вызывающее в ней чувство восхищения и удивления – как он, восточный мужчина, мог доверить свой бизнес двум малолеткам без опыта? Видимо, чувствовал людей и разглядел в них с Сашкой что-то эдакое. И не ошибся.
Сегодня она была рада, что не смогла тогда сразу в Москву поехать, а выбрала Ростов. Сашка при их первой встрече в автобусе считала все ее тревоги и проблемы, наверное, потому, что и сама в Ростове оказалась по точно таким же причинам – бежала от чего-то или кого-то, а Москву не потянула. Да и к лучшему, к Москве им нужно было созреть.
Как удивительно устроена наша жизнь! Казалось бы, незначительные для тебя сегодняшние события складываются в пазлы и становятся цельной картиной твоего будущего. Только видя отдельные кусочки, мы не в силах осознать, что за картину собираем… Оттого и страдаем, что не доверяемся высшей силе, подбирающей для нас эти пазлы.
Только работа да Сашка – ее реально Василисе ангелы послали – помогли ей тогда не сойти с ума. Краснодарская история не отпускала. Все произошедшее глубоко ее ранило, хотя сейчас она благодарна судьбе за эти раны.
«Нужно вспоминать хорошее. Ведь его тоже было много», – говорила она сама себе. Баба Нюра – тепло ее поначалу неуютного дома, доброта и мудрость, ворчание перед сном, их посиделки и помывки с тазиками горячей воды у печки, ее рванцы с маслицем – приготовит ли кто еще такие? А ведь она тогда, на вокзале, могла и не пойти за тем стариком, как минимум побояться или сразу отвернуться от старухи, собирающей бутылки… Так нет, поверила ведь! Правда поверила или просто выхода не было?
А Матвей и их отношения? Зачем она с ним стала встречаться? Что это было? Любовь? Нет, точно не любовь. Любовь – это по-другому. Она-то знает, это ни с чем не перепутаешь. Любовь и сейчас живет внутри нее, потому и больно так… Где-то там, совсем глубоко-глубоко, тлеет еще маленький огонек, который разгорается от ее нечастых, стирающихся с каждым днем воспоминаний о любви к человеку, оставшейся в сердце… Хотела сказать «незаживающей раной» – так разве можно любовь раной считать? Нет, это нечто прекрасное, озарившее ее как мимолетный луч солнца, которое выглянуло и тут же спряталось в тучах. А она потянулась ему навстречу всем сердцем, но так и не успела согреться…
Но даже такое не с каждым случается. Василиса по сторонам смотрит и видит, как мало есть любви в этом мире, а вот всего остального полно. Страсть, похоть, влечение, желание подчинять себе другого, обладать им, присвоить – путают с любовью.
Вот и она запуталась. Это про нее и Матвея. Она тогда взяла на себя роль судьи, посчитала возможным взять чужое. Ради чего и кого она была с ним? Думала, что лучше Рины? А нет! Хуже еще, много хуже. А Матвей, что хотел он доказать ей и Рине? Фальшь, замешанная на страсти, вот и финал логичный – стыд. Какая уж тут любовь!
Нянчась ночами с младенцем соседки по коммуналке, глядя на его умильный малюсенький носик, ощущая навязчивый запах грязного подгузника, смешанный со сладким ароматом материнского молока, она прижимала к себе чужой сверток с сопящим младенцем, представляя, что это мог быть ее собственный малыш, который за что-то не случится никогда в ее жизни…
Василиса вспоминала детей Рины. Ее переворачивало от несправедливости устройства этого мира. Как, ну как и кто сделал так, что у Рины было четверо детей, а у нее не будет ни одного?! У нее, которая мечтает о детях, которая сделала бы все, чтобы они росли в любви и внимании, заботилась бы, стала бы лучшей матерью! А вот и нет. Пустышка.
– Пустоцвет, доченька, это цветок без завязи, видишь, у этого цветочка около веточки яблочко, а у этого – только цветочек. Он красивый, и все. Отцветет, облетят лепестки – и ничего не останется, – мама-агроном доступно объяснила еще в детстве, что ждет пустоцвет.
– Ничего?
– Да, дочка, ничего.
Ей – ничего. А четверо – Рине, которой было, в общем-то, плевать на своих детей, которая не стесняясь любила только старшего – от любимого погибшего первого мужа. Как можно одного любить, а других, своих же, кровных, – нет? Это вообще не укладывалось в ее голове. Тут она вспоминала свой детский разговор с бабулей, когда та ей сказала, что любит – да, именно любит – ее на двенадцать лет больше, чем Ритусю. А тут, что скажет Рина своим малышам? Хотя понятно, что скажет. Соврет. Нет, и врать не будет.
А может, все не так? Может, это она, Василиса, глазами своими и Матвея видит неверно то, что происходит в той семье? Кто она, чтобы судить? Зачем вообще туда полезла? Да, Рине дали четверых. А ей – ничего. Вот только кто и почему так решил?
Василиса вопросительно смотрела на ночное небо Ростова сквозь мутное, засиженное мухами стекло двойной оконной рамы, видавшее и не такие драмы. Чужой младенец тихонько причмокивал губами у ее пустой груди, звезды безмолвно мерцали, не давая ответа.
– Вась, я чёй-то не пойму, а что ты такая, как неживая? Что случилось-то? – Саша застала ее на той кухне и удивилась слезам подруги.
Пришлось все рассказать. Сашка была создана для чужих историй и поиска решений чужих проблем.
И понеслось!
Саша включила программу «Разбуди принцессу». Она таскала ее по всему городу, пыталась знакомить со всеми подходящими, на ее взгляд, парнями, посетителями их ресторана, друзьями своих друзей, которыми она обзаводилась с удивительной скоростью, а то и на улице могла заприметить кого-то и подойти познакомиться, предварительно подмигнув смущенной Василисе.
– Мужики менялись, трусы – нет! – со смехом сказала как-то Сашка после их очередной ночной вылазки.
– Фу, Санька, какая гадость! Откуда это? – подхватив ее настроение, захихикала в ответ Васька.
– Да маман моей выражение, – тут же сникнув, ответила Саша.
– Все хорошо, мы не такие, просто развлекаемся от нечего делать, – Василиса подошла и обняла подругу, сгребла ее в охапку и начала щекотать. Вот визгу-то было!
– Не такие? Мы не такие? Признавайся! – Василиса повалила Сашу на кровать, накрыла ее собой, пользуясь преимуществом в росте и весе, щипала за все мягкие места, та верещала и молила о пощаде.
– Не такая, не такая, я жду трамвая! – сквозь смех и визг декламировала Саша, извиваясь всем телом и хохоча до слез.
Свои редкие выходные они проводили то в кабаках Левбердона – Левого берега реки Дон, ресторанно-злачного центра Ростова, то в местном театре – на модных столичных премьерах, где собиралась интеллигенция, в поисках приключений на свои молодые и тощие задницы.
– Не можешь забеременеть, ну не переживай ты так, – наставляла Саша.
– Как можно не переживать? – серьезно спрашивала Василиса, хотя чувствовала в Сашкиных словах подвох, было невозможно понять, когда она была серьезна, а когда прикалывалась.
– Это не так страшно как аборт делать, – отвечала та, разворачивая очередную шоколадку. – Хочешь?
– Аборт? – переспросила Василиса. – Я не ем шоколад, а ты мне каждый раз предлагаешь.
– Так я просто культурная, – засмеялась Саша. – Да, вот мне уже пришлось аборт сделать, залетела от одного проходимца веселого… Только он, кроме веселья, ни к чему был не пригоден, а я не сразу разобралась по молодости, это я сейчас уже опытная.
– Ты сделала аборт? Сама? – Округлив глаза от услышанной новости, Василиса не знала, как реагировать. В ее окружении аборта никто не делал, не рассматривал – он был невозможен. По разговорам матери с подругой, не для ее ушей предназначенных, она знала, что кто-то там в станице когда-то сделал аборт, так все об этом теперь говорили и позорили ту женщину, а еще от этого может не быть детей, как обсуждала с подругой мать.
– Вась, ну вот ты вроде умная, а странная. Конечно, не сама, врач мне сделал, больно было жутко, сказал, что, может, детей у меня не будет, но я не поверила. Я же как та кошка, десять жизней имею. А он пугал. – Она стояла напротив дверного проема, маленькая хрупкая тень в полумраке кухни на контрасте с ярким светом коридорной лампочки.
Василиса, сидя на табуретке за столом и прижимая к себе спеленатого младенца, мать которого наконец-то могла поспать часик-другой, посмотрела Саше в глаза, пытаясь найти в них правду.
Та смутилась.
– Да вру, конечно. – Саша присела рядом за стол, потянулась было за сигаретой, глянула на младенца и передумала, выпростала обе руки на стол перед собой, сплела пальцы пауком, потянулась, выпрямив руки до хруста в суставах. – Смотрю вот на таких, – она кивнула на малыша, – и сердце заходится. Думаю, каким бы сейчас мой был. Уж бегал бы…
У него папашка такой симпатичный был, – откуда-то найдя в себе силы, Саша сменила тональность беседы, так же стремительно опять перейдя из начавшегося было минора искренности в мажор бахвальства. – Даже не симпатичный, а, прямо скажем, красавчик, все девки за ним стонали, а мне достался. – Она замолчала, унесясь в воспоминания. – Знаешь, мне ведь на него пофиг было, я с ним из вредности замутила, хотела всем доказать, что я лучше их, мстила. Казалось, что всех на место поставлю и докажу, что я лучшая.
– Зачем? – тихо спросила Василиса, боясь спугнуть Сашину вдруг открывшуюся откровенность.
Саша сидела в задумчивости.
Встала, подошла к видавшей виды плите, когда-то гордо блестевшей белоснежной эмалью, считавшей себя новой и модной, а теперь стыдливо стоявшей в углу, покрытой черными сколами от ударов судьбы и несмываемым нагаром чьей-то трагичной рассеянности, в ожидании, когда кому-то пригодится ее еще тлеющий огонь. Чиркнула спичкой, поставила чайник, опустила свисток и повернулась к Василисе, выбрав ее для своей исповеди, решившись наконец, разрешила себе говорить.
– Мы с ним из одной школы. Только я в выпускном училась, а он к нам преподом пришел. Химик, после института, распределился из другого города. Банально все. Нахимичил… Красапет, блин! Сейчас банально, а тогда – лучше его на свете не было. Не буду тебя долго грузить, да и себя травить тоже… В общем, любовь у нас была, а потом он с моей матерью переспал. Как-то так. – Она замолчала.
На последних словах, подхватив лейтмотив, протяжно засвистел чайник. Василиса от неожиданности вздрогнула и прижала к себе младенца.
– Ч-ч-ч, ш-ш-ш, а-а, а-а! – Успокаивая малыша, Василиса пыталась осмыслить трагедию подруги. – Прости, у меня слов нет. Как ты это пережила?
Саша все-таки закурила. Отошла к окну, чуть приоткрыла форточку, выпуская дым в лицо любопытным звездам.
– А вот так! – Она развернулась и, не выпуская сигареты из зубов, залихватски изобразила па из матросского танца «Яблочко». – Вот им всем! – Она ударила ладонью правой руки по предплечью левой, согнув ее в локте. – Пусть все захлебнутся. Живу так, чтобы им было мучительно больно!
«А больно тебе», – подумала про себя Василиса.
– И ты представляешь, мне хоть и было всего шестнадцать, а я так хотела за него замуж! Ранняя я, наверное, так ребеночка хотела, на него похожего, чернявенького такого, даже, что греха таить, дурила его, хотела залететь – ан нет! Не судьба. А вот когда пошла мстить и стала с тем раскрасавцем спать, назло спать, без чувств совсем, как актриса из фильма про любовь, так вот тогда и случился у меня ребеночек. Ну не могла, не могла я от него рожать! Больно мне так – просто дыра вот тут, вселенская и черная… Уж как меня врач, пожилой, добрый такой дядька, всяких повидавший, уговаривал его оставить, как уж уговаривал! Пугал, объяснял, грозился с матерью моей поговорить, а я тогда врача этого еле нашла, все свои деньги отдала и заняла еще, – Саша говорила медленно, не торопясь, словно смакуя тяжелые моменты, расковыривая свою рану.
Потом осеклась.
– Не знаю, зачем я тебе это все вывалила. Прости. Прости дуру, – она с трудом улыбнулась, затушила сигарету, с силой вдавив бычок в прокуренную жестяную банку, стоявшую между рам. Прошла через кухню, присела на скрипнувший под ней старый деревянный табурет, положила свою маленькую теплую ладонь Василисе на плечо.
– Все нормально. А для чего ж еще подруги, – шепотом ответила Василиса.
– Знаешь, как я теперь живу? Не хочу больше никакой любви. Точка. Все решила. Живу для своего удовольствия. Ем что хочу, сплю с кем хочу. А что? Секс – это очень даже приятно, как поесть вкусного. Так и живу. Попробуй, вижу, что тебе тоже не помешает.
После этого разговора Василиса решила попробовать.
– И правда, почему бы и нет? Будем жить для себя, – уговаривала она синеглазую девушку в зеркале, которая по утрам подкрашивала ресницы темной бархатной тушью, усиливая в разы эффект чарующего взгляда.
Вот тогда-то они и пошли вразнос вдвоем. По вечерам флирт у себя в ресторане, в выходные – по кабакам, там полно мужиков. Они – две молодые красотки: стильные, модные, веселые. А что еще мужикам нужно? Чтобы глаз горел? Так с этим проблем не было! Глаз пылал! Ради денег? Нет, деньги у них были, они прилично зарабатывали, им Мурат хорошо платил, ведь они вдвоем его ресторан на другой уровень вывели, да еще чаевые. Им от мужчин деньги были не нужны.
Нужен был драйв, веселье, флирт, страсть и секс. Да, именно тогда, встречаясь одновременно с одним, двумя, а бывало, и тремя, она стала виртуозом постельных игр, втягиваясь все больше. Если никогда не ел сладкого и попробовал леденец, то тебе вкусно, потом карамель – о, да вообще! А вот, девочка, еще бывает шоколад. Ого! Обалдеть! Все приедается, – попробовав шоколад, карамели уже не хочется, а после и шоколад не впечатляет.
Как странно течет время. В молодости оно растянуто: бывает, оглядываешься назад и понимаешь, что всего-то год прошел, а ты изменился, перешел на другой уровень сознания, будто целую жизнь прожил.
Потом пришло отрезвление. Надоело то, что вначале казалось забавной игрой, в которую она начала играть вместе с Сашкой, соревнуясь, кто же сегодня будет удачливее, даже делая своеобразные словесные ставки на того или иного мужичка, не думая о чувствах не только своих, но и других людей… Бывало, они в нее влюблялись, предлагали серьезные отношения, ухаживали за ней, не хотели расставаться, приезжали за ней в ресторан, приглашали на свидания – все серьезно. Но нет, этого ей было не нужно. Она словно специально выкорчевывала из себя остатки искренности, закрыв душу, запрятав совесть, решив больше никого не пускать дальше своего тела.
Сколько их было? Может, трое, а может, пятеро, а может… Василиса вначале пыталась запоминать. Нет, кто-то, несомненно, оставил след в ее памяти, только она хотела эти следы замыть и стереть, живя теперь с ощущением, что каждый из них унес с собой что-то очень ценное, отхватив кусок ее души, которую она пыталась спрятать, запихнуть поглубже.
Рискнув остаться с кем-то из своих мужчин до утра, проснувшись в чужой квартире, она задавалась одним и тем же вопросом: «Зачем я тут?» А ведь это была даже не страсть, как с Матвеем – там она еще была живой.
И снова ее кто-то уберег.
Конкуренты Мурата подожгли ресторан. Нет, никто не сгорел, только их бизнес – и работа закончилась, как и это бесконечное мракобесие.
Она уехала в Москву и начала все с начала.
«Некогда рыдать», – как когда-то ей сказала Эля.
Сейчас она уже не могла рыдать. Слез не было. Было совершенно омерзительное ощущение грязи. Будто тебя изнутри щедро обмазали мазутом, он проник во все твои щели, заполнил сердце, залил душу. Ты не можешь дышать, хочешь очиститься, а у тебя не получается.
Первый год в Москве было сложно, и хорошо: помогало не думать. Отмыться не получалось, так хоть забыть.
Поработав курьером в рекламном агентстве, что принесло ей много новых знакомств и даже смену имени, она пошла работать в управляющую компанию сети ресторанов быстрого питания. Устроилась чудом. Случайно узнала из газеты о вакансии, приехала заранее на собеседование, переговорила с теми, кто его уже прошел, и, сделав выводы, ответила все верно. Ее взяли. Менеджером.
В Москве удерживаются те, кто способен принять ритм города и жизни в нем, встроиться, стать его частью и при этом не пропасть, не превратиться в ничто, будучи съеденным системой, а выплыть, подняться, стать пусть не равным, но стремящимся быть не хуже других.
Может быть, именно то душевное состояние, в котором она пребывала после двух лет в Ростове, помогло ей в ее двадцать один сосредоточиться на учебе и карьерном росте, вытащить себя из омута пустых желаний.
«Какой тут интересный ландшафт! Надо же. И правда очень красиво!» – размышлял Юра, выйдя за пределы станицы.
Василиса вела мужа знакомиться с местами своего детства.
Хотя настроения у нее никакого не было, она старалась не показывать виду, хорохорилась, неумело шутила и нервно смеялась, чем выдавала себя с головой. Юра, может, в силу своей профессии – врач все-таки – или благодаря возрасту – сорок лет, это совсем другой уровень сознания и опыта, – научился считывать ее состояние на раз.
– Лисенок, ну что ты? – он чуть ускорил шаг, нагнал жену, идущую впереди.
Она сегодня была особенно восхитительна, сама того не понимая. Хотя может ли женщина не чувствовать, когда ею восхищаются?
В станице, на ее родине, в ее отчем доме он увидел совсем другую Лису – ту, которая совсем и не Лиса, а Василиса, Васенька, его замечательная девочка, трогательная, искренняя, при этом с характером настоящей казачки, такая и в огонь, и в воду. А уж как она кран, противно капающий на кухне, сама починила! Такое сочетание несочетаемого и привлекало Юру в этой удивительной, ни на кого не похожей женщине – тут он немного лукавил или правда не догадывался, что невольно сравнивает Лису с матерью.
Как она смешно вчера строила всю семью, переживая, что они ему не понравятся, драила дом, меняла с матерью посуду. Он был удивлен. Неужели и правда так много значит для него то, что ей не все равно, что он подумает о ее семье. А платье это замечательное на ней, простое, без выпендрежа и московского лоска! Нет, ему нравилось, как она тщательно продумывает все детали своего гардероба, что никогда не позволит себе даже дома быть неопрятной. Тут как-то болела, так он еле убедил ее не вставать три дня с постели, не готовить – все сам покупал и еду из ресторана привозил. Обиделась еще тогда, что не заехал к ней на фирму и не взял им готовую еду, там Елена Викторовна, ее замша, постаралась, а он не заехал. «Вот такая она – моя жена, все пытается контролировать, да и тут старается одна за всех», – Юра мысленно улыбнулся.
Сегодня же – совсем девчонка! Идет, подставив жаркому ветру свое, кажется, навсегда загоревшее лицо с ранними, такими милыми морщинками от солнца – лучиками вокруг глаз, она с ними борется и переживает, а ему они безумно нравятся… Он теперь представляет, где она бегала каждое лето, щурясь кошкой от яркого белоснежного солнца, мчалась на велосипеде с братом по этим полям бескрайним… Жаль, что он не знал ее такую – юную, пронзительную, с длиннющими черными, как морские волны, волосами, – именно такая она на детских фото, которые они вчера разглядывали. «Жена», – как приятно ему было произносить это слово вслух, он даже чаще звал ее при людях женой, чем по имени.
Юра шел за ней, любовался ее легкой пружинящей походкой, поворотом изящной шеи с высоко посаженной аккуратной головкой – да, несомненно, стрижка ей идет, стильно и необычно, такой волос черный и вьющийся, но ему бы так хотелось, чтобы она отрастила волосы и он смог зарыться в них, ощутить ее запах. Только тут он наконец понял, чем пахнут ее особенные духи. Он такого аромата никогда не встречал.
– Слушай, такой парфюм у тебя необычный, что это? – спросил он у нее еще на одном из первых их свиданий, когда уже можно было задать такой вопрос, не показавшись бестактным. Надо же, он с ней так же всего боялся, как она сейчас; приехав в станицу, боялся спугнуть ее, хотел понравиться.
– Нравится? Мне тоже… Знаешь, так удивительно, мне эти духи из путешествия подруга привезла, мы работаем вместе. Она в дьютике купила, в аэропорту. Они французские, какой-то лимитированный выпуск от известного бренда. Называются «Летняя акварель», если перевести, а вообще «Aquarelle d’été», – продекламировала она на неумелом французском, коверкая слова и закатив театрально глаза. – Мне самой очень они нравятся, прямо мои-мои!
– Да, – он вдохнул еще раз, осмелившись впервые приблизиться к ней на расстояние, допустимое между близкими людьми. – Тебе очень подходят. Ты знаешь, что один и тот же парфюм по-разному раскрывается на разных людях, ну, если качественный, конечно.
– Вот-вот, это и удивительно, я давала девчонкам на работе попробовать, а они и правда на всех по-разному раскрывались, мы все обалдели.
Да, эти духи пахли морем, ветром, просторами этими необычайными, травами, фруктами, всем тем, чем он хотел обладать – ею.
Некоторые боятся приезжать в места своего детства. Страшно не обнаружить ничего из своих воспоминаний. Это мы меняемся или мир меняется?
Зря, зря они сюда приехали! Василиса шла на несколько шагов впереди Юры и мысленно анализировала: она все должна была разложить по полочкам, продумать и сделать выводы. Ей казалось, что муж вообще не в восторге от этой прогулки, да и от поездки тоже, что ему не нравится их высохшая и выгоревшая к концу августа земля, палящее дневное солнце – тоже еще выбрала время для прогулки! Он вчера явно перебрал с ее отцом и братом, которые привыкшие и сегодня – как огурчики, а Юре было явно не по себе с утра от такой тяжелой пищи: ох уж эти пироги, поросята, рыба, выпивка да разносолы – жуткая смесь! Нет, ей он ничего не говорил, но она-то видела.
А тетки эти станичные, которые им по пути встретились! Вот дуры, прости господи! Опять это бесконечное:
– Ой, Васенька, это твой муж?
– Какие молодцы! Вот и внуки скоро будут у Гали с Мишей!
– Прекрасная пара! Детишек вам побольше!
И так сотни раз за эти два дня. За столом половина тостов была за их семью и прибавление в ней. Юра кипел, как ей казалось, с укоризной глядя в ее сторону.
Уж про ее собственные ощущения лучше вообще не думать, так хотелось встать и вместо вежливого «Да-да, конечно, порадуем!» заткнуть их всех.
А чего она, собственно, хотела? Так и будет теперь всегда. Нечего было замуж выходить за человека, которого ты не только не любишь, но и родить ему не можешь. То есть той семьи, о которой он мечтал, у него с тобой никогда не получится – рано или поздно он найдет другую, моложе тебя и полноценнее, которая быстро залетит, а ты останешься ни с чем. Так ей и заявила лучшая подруга Наташа, которая пришла на их семейный праздник навестить молодоженов, явно сгорая от любопытства, несмотря на то что ей было вот-вот в роддом ехать. Пришла и тихонечко так нашептала на ушко, мол, какой у тебя муж – солидный мужчина, ты держись за него. Слушай, а он знает? И далее… И тут же, обращаясь к Юре, добавила:
– Рада познакомиться. Я Наташа, подруга Васьки, ну, та, которой вы, то есть ты – можно на «ты», мы же теперь друзья? – помог с врачом на Севастопольском. Вот спасибо! – она опустила глаза, указывая на торчащий укором Василисе живот, не заметить который мог только слепой. – Со дня на день с сыночком встретимся благодаря твоей помощи.
Вспомнив этот эпизод, Лиса задумалась, а потом все-таки решила уточнить у мужа:
– Слушай, а как там Наташа? Вы же с ней разговаривали, пока все за столом сидели. Что она так увлеченно рассказывала? С ребенком у нее все в порядке? Уж на днях рожать ей.
За столом Наташа умудрилась сесть между ней и Юрой. Они сидели сбоку от родителей, возглавлявших стол, все-таки официально это была не свадьба, а застолье в родительском доме.
Так Наташа, пришедшая уже в разгар праздника, втиснулась своим животом между Юрой и Лисой, показывая глазами, что сесть больше негде. Ну и им ничего не оставалось: чуть помешкав, раздвинулись и усадили подругу, с трудом перешагнувшую через лавку, опираясь рукой о стол, справа от Лисы и слева от Юры, с которым она и болтала, пока не ушла домой.
– Да ничего, вроде все хорошо и с ней, и с малышом, – задумчиво ответил Юра, сам вспомнив, как удивился поведению Наташи.
Когда весной Лиса просила помочь подруге с поиском врача в Москве, он созванивался с Наташей, чтобы дать ей контакт гинеколога в центре планирования и репродукции. Они перекинулись буквально парой слов, он продиктовал ей телефон и проинструктировал, от кого представиться, что сказать и как доехать до клиники. Она поблагодарила, уж было попрощалась, как вдруг спросила:
– Извини, а ты же на машине? – и добавила кокетливо: – Ничего, что я на «ты»? Вроде муж подруги.
И он тогда вызвался подвезти ее. Жене сразу не сказал, закрутился по работе, забыл, не придал значения. Они встретились с симпатичной кругленькой хохотушкой, стреляющей глазами направо и налево, несмотря на свое положение. Он отвел ее к врачу, подождал в холле, потом зашел к коллеге и выспросил подробности осмотра, хотел убедиться, что все в порядке и с женщиной, и с ребенком.
– Ты как? Свободен? – спросила Наташа, хитро сощурив глаза, когда он подошел к ней, чтобы рассказать о результатах обследования.
– Ну, есть еще пара часов, – растерянно ответил Юра, взглянув на часы. – Плохо себя чувствуешь? Подвезти?
– Да, что-то слабость какая-то накатила. Может, кофейку попьем? Познакомимся поближе, все-таки мы теперь друзья и оба любим Лису, то есть Василису, а по-нашему – так Ваську. Общие интересы, так сказать.
Зачем он тогда согласился пить с ней кофе? Да просто было как-то неловко отказать подруге жены, да еще и в положении, с ребенком там и правда были сложности, решил, что объяснит ей за чашкой кофе. Уже потом, прощаясь у дома, куда он ее отвез после кофейни, Наташа сама предложила не говорить Лисе об их встрече:
– Давай не будем ее тревожить, ну отвез и отвез, что уж об этом рассказывать?
А сегодня за столом Наташа разыграла их «незнакомство». «Да, что-то не так. Нужно все-таки рассказать жене», – размышлял Юрий, подыскивая удобный момент для разговора.
Вдали уже показались причудливые деревья с птичьими гнездами.
– Мы почти пришли, – сказала Василиса, ощутив прикосновение мужа – Юра нагнал ее, положил свою крупную тяжелую руку ей на плечо.
– Да, красиво тут! – Он остановился, повернул ее к себе, посмотрел в глаза, удивившись, как они изменили цвет, отражая пронзительно-голубое небо, стали еще глубже – вот уж и правда «в омут с головою».
Лиса смотрела на него удивленно и настороженно: все то, что она сама себе только что придумала, мешало ей, тревожило, сбивало, не давая возможности искренне улыбнуться в ответ на его ласку.
Юре стало так ее жаль! Он хорошо понимал и чувствовал все ее тревоги и волнения, но как, вот как убедить ее, что все хорошо, они вместе и у них все получится?
Он рассматривал отражение неба в ее глазах, следы от морщинок вокруг них, – сейчас она не улыбалась и они, как полустертые отпечатки тревог и времени, обрамляли взгляд, напоминая о том, как ей было непросто. Не в силах больше сдерживаться, он прильнул к ее пухлым, цвета чайной розы губам… На ней сегодня не было косметики, и это ей невероятно шло, его Лиса была абсолютно естественна и от этого еще более прекрасна.
До Птичьего острова дошли обнявшись и в полной тишине. Он наслаждался их прогулкой, ее близостью, необычной для него природой. Все-таки тут совсем по-другому: краски другие, ароматы иные, деревья совсем не такие, какие-то лохматые и низкорослые, не то что их сибирские высоченные сосны. А море!
Небо заволокло тучами. Низкие и темные, они, как обычно бывает в конце августа, взялись из ниоткуда и повисли над ними тревожной неопределенностью.
Василиса молчала. Если бы она не знала этот климат с детства, подумала бы, что это ее мысли притянули тучи.
– Смотри, видишь, как много гнезд? Тут живут, наверное, тысячи птиц!
И, словно вторя ее словам, от налетевшего предгрозового ветра отовсюду из камышей с береговой линии, из глубины острова взмыли в воздух птицы. Тишина вмиг взорвалась многоголосьем, криками, гомоном – казалось, наступил апокалипсис.
Юра невольно поднял правую руку над головой, словно защищаясь от нападения.
– Вот это – мой остров. Место силы, как говорят. – Лису ничуть не беспокоило круженье птиц, она говорила и говорила, рассказывая, как она мечтала тут быть счастливой, как хочет когда-нибудь построить дом на старом фундаменте, как здесь живут удивительные создания – они любят, вьют гнезда и высиживают потомство, улетают и возвращаются вновь, зная, что тут их дом, их берег. Глаза ее горели, полыхали синим огнем, руки, словно крылья, взмывали над головой, вторя словам, которые уносил ветер.
Юре было неуютно. Надвигалась гроза, молнии кинжалами разрезали небо, из-за ветра и шума прибоя было плохо слышно, что говорит Лиса.
– Пойдем, сейчас же ливень будет, да? – он встал рядом с ней, почувствовав, что у нее вот-вот начнется истерика и все то, что она тщательно скрывает от него за напускной беспечностью, выплеснется наружу вместе с потоками воды с неба.
– Нет! Ты слышишь, нет, я никуда не пойду, оставь меня тут! – Лиса перекрикивала птиц, ветер и шум волн. Она смотрела на мужа, который держал ее за руки, пытался усмирить и прижать к себе всем телом, защитить от ветра и уже начавшегося дождя. Крупные капли ударили по золотистой сухой пыли песчаника, моментально впитываясь в песок, оставляя на нем лишь маленькие кратеры – извержения еще не было, а следы остались.
– Я должна сказать тебе!.. – закричала она.
– Что? Нет, не нужно! – Юра не хотел ссоры, он физически не переносил конфликты. В его семье никогда не ругались, лишь однажды на его памяти мать орала на отца, заподозрив его в чем-то, – он не знал в чем, был еще маленький, но осадок того страшного дня жил в нем. Теперь он старался сделать так, чтобы в его жизни не повторились подобные ситуации.
– Нет, я не могу с этим жить!..
Дождь обрушился на остров, небо было на стороне Юрия.
– Бежим, там есть лодка! – прокричала Василиса, тут же промокшая до нитки.
И правда, в нескольких десятках метров от них, у кромки воды, в зарослях камыша лежала перевернутая вверх дном лодка.
– Вот и хорошо! Умница!
Они залезли под лодку. Вытянулись на песке, прижавшись друг к другу промокшими насквозь телами. От лодки пахло просмоленным деревом, рыбой и соленым морем – ароматами ее детства. Дождь барабанил по днищу, успокаивая своим шумом, птицы стихли, спрятавшись от грозы.
– Юра, мы должны развестись, – осмелилась сказать Лиса.
– Развестись? Вот еще новости! – он неотрывно смотрел в ее глаза, которые в полумраке их укрытия были почти не видны. Знал, что она совершенно серьезна, что не шутит такими вещами, даже понимал, почему она завела этот разговор, но он больше всего на свете хотел обладать этой женщиной и никак не мог ее отпустить, что бы она ни говорила.
– Прости меня, прости… – шептала Лиса, отводя взгляд.
– За что, моя милая? Ты ни в чем не виновата, слышишь? Тут нет твоей вины. – Он думал, что она опять про свою бездетность, вот уж и правда достали эти «детожелатели».
– Я не люблю тебя, Юрочка. Ты такой хороший, принял меня, заботишься, а я… я фальшивая. Прости… – То ли слезы, то ли капли дождя с волос бежали по ее щекам. Он ощущал ее жаркое тело, слышал, как тревожно колотится сердце, видел, как вздрагивают ресницы, словно трепетные крылья птицы, которая никак не может взлететь.
Знал ли он, что она говорит правду? Конечно. Но ему было все равно. Она полюбит его. Надо просто подождать. И еще им нужен ребенок, любой ценой. Когда у них он будет, тогда она успокоится и полюбит их обоих, а она умеет любить, он это знал, чувствовал, что в ней это есть, просто она сама себе когда-то запретила. А ребенок? Он все изменит.
– Тихо-тихо, моя любимая, ты просто волнуешься, я знаю, что любишь, просто сама себе не признаешься в этом, – он стал уговаривать ее как маленькую девочку, припечатывая поцелуем каждое свое слово. Целовал ее лоб, глаза, брови, нос, щеки, вдыхая ее аромат, усиленный дождем.
Василиса затихла, смиренно принимая его уговоры и ласку. Она вспоминала свой день в этом же месте с Пашей, как он так же целовал ее, свои мечты и надежды. Та женщина, тогда, далеко в ее детстве, как же она сказала? «Возьмите эту ношу и несите ее», – память услужливо отыскала для нее нужные слова. Да, птицам крылья дали, тяжелые крылья. Ношу, возьмите ношу и несите. А потом они воспарили. Господи, сколько же я буду нести? И кто или что моя ноша? Не достаточно ли?
– Мы усыновим ребенка, ты слышишь? Лиса, Лисонька моя, у нас будет ребенок, мы его найдем, – прорвался голос мужа сквозь поток ее мыслей. Юра наконец-то произнес вслух ту мысль, которую вынашивал после разговора с Иваном.
Ему самому требовалось время, чтобы привыкнуть к такой возможности. Он никогда даже котенка не воспитывал и не брал в дом. У матери была аллергия на животных. У маленького Юрочки просто не было шансов кого-нибудь завести. Зато теперь у него была жена, и он вроде справлялся, жили же они хорошо. Вот и с ребенком справится. «Жена тоже была чужим человеком, а стала самым близким, почему же с ребенком так не может произойти?» – размышлял Юра, попутно изучая тему про усыновление как способ удержать Лису и слепить то, что всю жизнь у него не склеивалось.
– Усыновим? – попробовала на слух новое слово Лиса. – Усыновим… Нет. Я не могу, точнее, не хочу. Ты думаешь, что я не рассматривала этот вариант?
– Почему нет? Что тебя пугает?
– Знаешь, у меня в детстве сестра чуть не утонула. Мы на море с ней ходили, а я с подругой была, с Наташей, ты уже знаком с ней, – ухмыльнулась Василиса, вспомнив вчерашний разговор за столом и подругу, выпускающую пучками стрелы любви в сторону ее мужа – неисправима, да, абсолютно неисправима. – Так вот, я, вместо того чтобы за сестрой смотреть, с подругой болтала, и Рита чуть не утонула. Чудом откачали. Я долго об этом думала и поняла, что мне за мою безответственность детей Бог не дал, поэтому грех пробовать.
– Так, ну во-первых… – начал было он.
– Юр, я все знаю, что ты скажешь, сама миллион раз об этом думала. Нет. Нам нужно… – она вздохнула. Посмотрела в его глаза – там можно было утонуть, просто она не хотела нырять. Вспомнила еще раз их свадьбу, его отношение к ней.
Юра замер, приподнявшись над ней на локте. Он продолжал тихонечко, кончиками пальцев гладить ее лицо, похожее на лицо ангела, который к нему спустился и был милостив.
– Люблю тебя, ты слышишь? Меня хватит и на тебя, и на ребенка. – Он решил использовать последний аргумент и запрещенный, в общем-то, прием – все, чтобы не отпустить от себя свою женщину.
– Да, – тихо произнесла Лиса, поддавшись внутреннему голосу, который вторил словами встреченной когда-то старушки: «Не отказывайся от данной тебе ноши, и она превратится в крылья, станешь счастливой и свободной птицей. Помни, бремя принесет тебе благословение».
Под шум уже почти осеннего, зрелого дождя, чьи капли настойчиво барабанили по днищу старой лодки, просачиваясь сквозь щели, стекая по лицу, маскируя слезы, они соединялись телами, так пока и не успев соединиться душами.
Юра был особенно бережен с ней сегодня, смаковал каждый поцелуй, не торопился в своем движении к апогею. От волны переживаний, жары, которая сменилась внезапно налетевшей грозой, и обрушившейся вечерней прохлады, прижатая теплым грузным телом мужа к влажному колючему песку, Лиса закрыла глаза и унеслась своими мыслями далеко от Юрия, погрузившись в свои воспоминания, прокручивая в голове собственную киноленту. Отвечала на ласки, страстно отдаваясь мужу всем своим естеством, а сама была на этом же месте, но в другой жизни, где еще не было тяжелого бремени и где у нее когда-то уже были крылья…