Наступил вечер.

Весной темнеет поздно. Сквозь чуть приоткрытое кухонное окно доносились звуки весеннего московского двора. Вот грохнула крышка мусорного контейнера. Эхо гулко прокатилось от одного дома до другого, недовольно ухая, пытаясь выбраться из замкнутого пространства, жалобно стучась в зашторенные окна, пытаясь пролезть в приоткрытые форточки, отфутболенное, вернулось обратно и, смирившись, затихло, вновь свернувшись клубком под жестяной крышкой бака.

– Вова-а-а! – тут же пронеслось над всем двором, и по меньшей мере трое пацанов разного возраста вскинули головы к окнам, где их матери готовили ужин, ожидая своих шалопаев. – Иди кушать пюре! – Крик, играя, подхватил теплый ветер, залетевший во двор проведать юные березки и старые мудрые липы, которые на правах местных долгожительниц, шелестя свежей листвой, обсуждали, каким будет это лето. Поток теплого воздуха играл звуками, смаковал их, унося дальше. Промчался мопед, оставив облачко сизого дыма, прошуршал шинами старенький «жигуль», мягко хлопнула дверца дорогого авто.

Цок-цок-цок – стуча каблучками, прошла местная модница, впечатывая в потрескавшийся асфальт раздражение тяжелого дня.

Василиса чуть задержалась у окна, вслушиваясь в музыку города. Ее родная станица тоже звучала, но совсем по-другому. Звуки там были более объемными, что ли. Живые, сочные, красочные. А по мере приближения к морю все стихало, подчиняясь мерному шуршанию волн, перекатывающих золото песчаника.

Они жили в квартире Юры на Ленинском проспекте. Дом был старый, пятиэтажный, из красного кирпича, с окнами во двор, на второй линии от проспекта. Тут было тихо и уютно. Даже не подумаешь, что ты в Москве. Квартира небольшая – метров сорок, может, чуть больше, на третьем этаже.

От входной двери – прихожая, переходящая в коридор, из него налево – кабинет Юры, где стоял старый итальянский письменный стол из красного дерева, доставшийся по наследству от кого-то из родственников, стеллаж с медицинскими книгами, большой фикус, который упирался в потолок своей верхушкой, не понимая, почему дальше расти ему некуда. В кабинете были вечно зашторенные окна, и тяжелые бархатные портьеры, на взгляд Василисы, были неуместны при такой небольшой высоте давящего потолка.

Коридор упирался в совмещенный санузел, а от него распашонкой направо находилась спальня с огромной кроватью, которая лишь казалась таковой в сравнении с размером самой комнаты. Дополняли обстановку пара тумбочек и комод с висящим над ним зеркалом в тяжелой дубовой раме, окна также всегда были зашторены. Налево от ванной комнаты располагалась крохотная кухня с выходящим во двор окном.

Она никак не могла привыкнуть к этой квартире, ощутить ее своей, почувствовать себя тут хозяйкой, несмотря на все старания мужа.

Мужа… Замужем… Лиса, смакуя, примеряла на себя это слово. Прошло почти два месяца со дня их скромной свадьбы, а она не может привыкнуть, да и фамилия ее новая – Лескова, красивая, к слову сказать, фамилия – ну никак с ней самой у нее не ассоциируется. Или ей это только кажется?

* * *

Что нужно для того, чтобы дом стал твоим? Твоим не по документам или по наименованию, а по душе и сердцу – так, чтобы прочувствовать его, срастись, ощутить своей частью, местом, куда хочется вернуться, куда тянет, где твое пристанище.

Так ли важны планировка, метраж, наличие удобств, район, город? Что влияет на ощущение родства? Бывает, меняешь города и страны, квартиры и комнаты, а тебе все равно плохо, ты хронически чужой везде, никуда не можешь встроиться.

Можно быть счастливым в старом покосившемся домике и абсолютно несчастным в роскошном дворце, если рядом с тобой не тот человек, если до сих пор не понял, кем являешься ты сам.

* * *

Бассейн был совершенно обычным, ничем примечательным не выделялся. Его направил сюда Иван из хирургического отделения, после того как во время одного из перекуров в ординаторской он посетовал на вечно ноющую спину. Кто бы мог знать, что его совет будет так много значить в жизни Юрия Петровича Лескова.

– Бассейн тебе, братец, прописываю как твой лечащий врач, – сказал Ваня, заметив, как он периодически хватается за поясницу, осторожно встает, бережно перенося вес с одной ноги на другую и опираясь рукой о стол.

– Что ты, Вань, не моя тема, на дух хлорку не переношу, в больнице надышался, спасибо, друг!

– Так ты это, на Талалихина иди, там морская вода. Реально.

Так он тут и оказался. Вода и правда была морской. Привозили морскую соль, растворяли, обеззараживали по какой-то новой технологии, с помощью электричества. Он уже сходил пару раз – вроде нормально, и народу не так много, если утром до смены приезжать.

Юрий Петрович работал заведующим отделением гемодиализа в Пироговской больнице Москвы. Вставать привык рано; будучи холостяком, сросся с ночными сменами: не все ли равно, где одному ночевать, на работе или в пустой квартире. Он был востребованным специалистом в своей области медицины, не так давно защитил кандидатскую, выбрав, в общем-то, писанную и переписанную многими тему, чуть доработав ее исключительно ради получения нового статуса и, как следствие, преференций на работе и в научной среде.

Холостяцкая жизнь его вполне устраивала, хотя едва ли не с детства он мечтал о жене и детях. Но, видимо, не судьба, думал Юра все чаще, примеряя встречающихся ему на пути женщин на роль матери его детей. Никто не дотягивал до той высокой планки, которую он установил для будущей супруги. Мерилом – что неудивительно – была его собственная мать. Женщина красивая, статная, волевая, с характером, да с таким, что сам Юра долгое время не мог выбраться из-под ее жесткого материнского контроля.

Она была родом из Сибири. Только по одному этому уже можно было судить о ее характере. Марья Леоновна – женщина сугубо самостоятельная, независимая от всех, включая собственного мужа – отца Юрия Петровича, старшего научного сотрудника в НИИ Академгородка Новосибирска с очень длинным названием и непонятным назначением.

Она хронически не могла сидеть на месте, всегда развивала кипучую деятельность несмотря на то, что, в общем-то, никогда не работала: зарплаты мужа вполне хватало. А если не хватало, она, обладая уникальной способностью помогать всем и вся, кого-то с кем-то связывать, что-то доставать, помогать, улаживать, тем самым зарабатывала на вполне обеспеченную жизнь своей семьи. Юра с детства привык, что мать – это основа их домоустройства. Хотя, будучи женщиной очень умной и дальновидной, она всегда и всем позиционировала Петра Ефимовича как главу семьи, спрашивала на людях его совета, говорила, что без мужа ничего решить не может и… не боялась брать на себя ответственность.

– Как папа сказал, так по-маминому и будет, – шутил Петр Ефимович, с радостью принимая кипучую заботу жены, еще в начале их супружеской жизни отдав все бразды правления Марье, а сам, отстранившись, с удовольствием посвятил себя науке.

Марья Леоновна никогда не сидела на месте, постоянно находилась в поиске новых возможностей для заработка, очаровывая всех своей неуемной энергией и неиссякаемой жизненной силой. Будучи женщиной корпулентной, она на удивление легко перемещалась, была даже грациозной и элегантной. При большом весе и огромном животе обладала изящной ножкой тридцать пятого размера, маленькой ручкой с тонкими пальчиками и узким запястьем. Юра обожал – нет, боготворил мать. Отец тоже был не последним человеком в его жизни. Тихий, интеллигентный, всегда уступающий супруге, он даже не возразил, когда она приняла решение на старости лет перевести его в Москву, в другой НИИ с профилем, совсем не подходящим направлению его научной деятельности.

Решила и сделала. Когда Юре исполнилось пятнадцать лет, они уже жили в столице.

Восхищаясь матерью, ее способностью воплощать в жизнь все задуманное, он с детства думал о том, что ему нужна именно такая жена: красивая, умная, надежная, хорошая хозяйка и мать.

При этом Юра часто страдал от одиночества, взрослея в семье, где та самая «красивая, умная, надежная и хозяйственная» мама постоянно отсутствовала, будучи вечно занятой реализацией своих очередных фантазий, а отец вроде и был, но витал в околонаучных мирах.

Юре абсолютно не с кем было разделить свои мысли, некому доверить чувства. В детстве он завидовал соседским ребятишкам из многодетной семьи: они всегда были вместе – и просил у родителей братика или сестричку. Когда подрос, решил, что ему уже никто не нужен, но у него самого обязательно будет несколько детей.

Хотелось, чтобы у него была деятельная жена и много детей, чтобы они ждали его, собирались все за одним столом вечерами, рассказывали о том, как прошел день, делились радостями и печалями, а он, уставший после трудового дня, сидел бы во главе этого стола и любовался ими. Жена при этом должна была непременно работать: ему казалось, что женщина, сидящая дома, обязательно обабится, перестанет быть интересной. А кто же будет с детьми? А бабушка с дедушкой на что? Хотя об этом можно было бы подумать позже, когда все уже воплотится – в детали своих фантазий он не углублялся. Все как-то разрешится.

Когда Юра подрос, оказался в Москве, вначале – в элитной гимназии, куда его пристроила мать, потом в меде: «Врач – хорошо оплачиваемая и востребованная профессия интеллигенции, учись, сынок!». Начав встречаться с девушками, он пытался как-то озвучить свои мысли о семье, но понимания не встретил, да и просто не нашел ту, которая бы на душу легла и достойна была, которую одобрила бы Марья Леоновна, и та, за которую он хотел бы бороться и держаться.

В тот момент своей жизни, прохаживаясь по бортику бассейна с морской водой, в свои слишком разумные и размеренные сорок, он уже меньше всего на свете рассчитывал встретить ее – женщину своей мечты.

– Девушка, вам помочь? Вы что-то потеряли?

Минут десять он стоял и с удивлением наблюдал за русалкой, которая с завидным упорством ныряла под воду, погружалась на дно, шаря по нему рукой, выныривала и погружалась снова. Был поздний вечер, бассейн уже скоро закрывался, все бесконечные тетушки и бабушки, которые приходили на аквааэробику, давно разошлись, устав от разговоров в раздевалке и унося по домам свои накупавшиеся тела. Свет притушили, готовясь к закрытию смены и дезинфекции бассейна. Юра сегодня припозднился и договорился с тренером, что его пустят поплавать в одиночестве. А тут поистине русалка. Туда-сюда, туда-сюда, через весь бассейн, как кладоискатель, неутомимая и плавает так хорошо, будто родилась в воде.

– Ой, нет, то есть да! – девушка подплыла к нему. Встала в воде, которая доходила ей почти до плеч и зрительно увеличивала аппетитную грудь и округлые бедра через линзу синей толщи на фоне голубого кафеля. Он смотрел на нее сверху и видел лишь ее невероятные сапфировые глаза на загорелом лице с высокими скулами, точеным носиком и волевым подбородком. Но глаза! Нечто подобное, сияющее, он встречал только раз в жизни, когда ездил в Индию и их водили на экскурсию в какой-то музей с древними сокровищами. Там были такие же сияющие сапфиры, ровно того же оттенка, глубины и сияния. Вначале он подумал, что это лишь эффект отражения света от водной глади бассейна, игра света и тени в сочетании с ее красной плавательной шапочкой, но девушка еще раз пристально посмотрела на него, словно примериваясь, можно ли ему довериться и правда попросить помощи, и он увидел, что глаза ее действительно магическим образом светились и мерцали тем самым богатым бархатным оттенком фиалкового синего.

– Да, кольцо соскользнуло. Так жаль… – растерянно призналась она, расстроенно глядя ему в глаза.

В этих ее, казалось бы, простых словах было столько доверия, детской искренности и отчаяния, что он тут же не раздумывая прыгнул к ней:

– Решим. Сейчас все решим.

Они ныряли еще полчаса, шутили, смеялись, соревновались, даже шалили как дети. Кольца, к сожалению, не нашли, зато он нашел ее. Теперь оставалось сделать так, чтобы она его выбрала.

Тут уж Юрий Петрович потрудился. Василиса оказалась на редкость сложным экземпляром, бриллиантом его коллекции. Он это понял сразу, еще там, в холле бассейна, где она вежливо его поблагодарила и наотрез отказалась, чтобы он ее провожал. Улыбнулась и интеллигентно практически послала прогуляться без нее. Она согласилась на свидание после двух месяцев встреч в бассейне – ему приходилось подстраиваться под ее график, ведь специально договариваться плавать в одно время она наотрез отказывалась; после нескольких букетов белых роз, посланных в ее офис, – почему-то он решил, что ей подходят только белые; после бесконечных разговоров по телефону вечерами – огромной удачей было то, что она согласилась дать телефон и, как ему казалось, с радостью ждала их вечерних посиделок с чашкой чая и телефонной трубкой в руках, каждый у себя дома, но на одной волне с другим.

Василиса же искренне решила для себя поставить крест на замужестве. На момент встречи с Юрием она утвердилась в этом решении. Она не хотела никого обнадеживать. Нет, она, конечно, предпринимала попытки, но все они заканчивались лишь разочарованием с ее стороны, усугубляли чувство неполноценности и некой ущербности. Юра понравился ей не сразу. Вовсе не ее типаж. Да, высокий – как она, в общем-то, любит; крупный – что тоже хорошо, рядом с таким мужчиной она, при ее росте, чувствовала себя хрупкой, и ей это нравилось; старше ее более чем на десять лет – это тоже ей нравилось. У нее уже был опыт с мужчинами много старше, и именно с ними ей было комфортно и интересно; общаясь с ровесниками, она чувствовала себя гораздо старше них и не знала, о чем вести разговор.

Внешне она тоже не сразу приняла его: небольшой животик, две залысины на темных густых волосах, карие, глубоко посаженные глаза и темно-коричневые усы. Усы смущали больше всего. Почему-то она внутренне не доверяла усатым. «Но это же можно поправить?» – уговаривала она саму себя.

Было в нем что-то настолько чужое и не ее, что Василиса долго пугалась, отталкивала его и лишь благодаря исходящей от него доброте и настойчивости вкупе с обаянием и незаурядным умом все-таки сдалась и решила дать себе еще один шанс обрести семью – пусть и бездетную, но все же семью.

Он сделал ей предложение через два месяца знакомства, по сути, на первом полноценном свидании. От ее длительной холодности и отстраненности, он уже сходил по ней с ума. Она снилась ему по ночам, он мечтал о том, как прижмет ее к себе, ощутит всем телом, сольется с ней, впиваясь в эти карминно-красные, вечно обкусанные девчоночьи губы, запрокинет черную головку с сияющими сапфирами глаз, увидит, как она взовьется на нем, сверкая и наслаждаясь, даря ему всю себя без остатка.

Василиса была честна с ним. Эта ее тотальная честность его одновременно убила и покорила еще больше. Сказала все как есть, словно на исповеди, а ведь могла промолчать и сказать потом, после свадьбы, невзначай, как сделали бы многие из женщин, которые стремились за него замуж, рассматривая его лишь в качестве удачной партии, – им было все равно, что он за человек, они были готовы жить с ним лишь ради статуса жены кандидата наук с московской пропиской, хорошей зарплатой и приработком, квартирой и крутой новой тачкой.

Не такой была Лиса – ее имя произвело на него отдельное неизгладимое впечатление. Это какой же смелостью и неординарностью нужно обладать, чтобы из Васьки, пройдя через многочисленные жизненные испытания, превратиться в Лису: модную, стильную, характерную, непостижимую. А ее путь в Москву и в свой бизнес, о котором она ему доверительно рассказывала по ночам, зачастую плача и прижимая к себе трубку телефона, вслушиваясь в его слова поддержки, – вот где зарождалась его любовь! При каждой встрече он узнавал ее заново. Это волновало, притягивало, удивляло.

Выслушав предложение стать его женой, она выдержала приличную паузу. Задумалась, отвела глаза в сторону, аккуратно вынув свою ладонь из-под его лапищи.

– Ты должен это знать сейчас, до того, как мы решим быть вместе, – произнесла она очень тихо. Глаза ее наполнились слезами, стали еще глубже и прозрачнее.

– Ты замужем? – Увидев ее слезы, он испытал такую жалость, что решил пошутить. Вышло неловко.

– Конечно, нет. Что ты такое говоришь? Разве я могла бы тогда быть тут, с тобой? – она удивленно посмотрела на него.

То, что он услышал, потрясло его. Как, как так могло случиться, что единственная женщина на свете, которая действительно была словно рождена, чтобы стать его половинкой, стать второй в их семейном альянсе, оказалась бесплодной? Он мучил ее. Пытался определить врачебную ошибку. Водил ее к коллегам, обследовал, искал истинную причину, давая ей и себе надежду. За это время все больше привязывался к ней, влюблялся и уже не представлял себе жизни без этих синих глаз, на дне которых покоилось его счастье.

Когда же им однозначно подтвердили, что детей у Лисы быть не может, он повторил свое предложение. Сказал, что хочет быть только с ней – в горе и радости, до самой смерти. А с детьми? С детьми решим. Есть на свете наши дети, и мы их найдем. Он так уверенно это сказал, что и сам поверил. Просто Юрий Петрович понимал, что хочет засыпать и, что гораздо ценнее, просыпаться с этой женщиной, смотреть в ее глаза, вдыхать абрикосовый аромат ее волос, дышать с ней одним воздухом, несмотря на все препятствия и сомнения.

Он представил ее родителям. Мать пыталась ему что-то возразить, но, сам себе удивляясь, он резко поставил ее на место – первый раз в жизни:

– Не смей! Она моя жена, и это решено. Прошу любить и принимать нас. Иначе ты потеряешь сына.

Марья Леоновна одновременно удивилась, восхитилась и… заинтересовалась личностью невестки, которая смогла так повлиять на ее сына, что он в свои сорок наконец-то повзрослел. Про бесплодие Лисы он ничего никому не сообщил, так что родители приняли его брак и стали жить в ожидании внуков.

Свадьбу сыграли тихую, камерную, для своих. У него свидетелем был тот самый Иван из хирургического, сыгравший судьбоносную роль для этого брака, а у Лисы – ее правая рука на работе, Елена Викторовна. Они встретились в ЗАГСе, расписались и тихо отметили событие вчетвером в ресторане. Потом сообщили о факте росписи его и ее родителям. Он поначалу удивился, что молодая девушка, первый раз выходя замуж, не хочет пышной свадьбы, а потом подумал и решил, что, может быть, это и к лучшему.

Она переехала из своей съемной квартиры к нему в двушку на Ленинский. Квартира была его уже лет десять. До этого принадлежала какой-то престарелой одинокой приятельнице Марьи Леоновны, за которой та ухаживала несколько лет до ее кончины. Он сам довел жилье до ума, обустроил все по своему вкусу. До работы было недалеко, район прекрасный. Ну а теперь и жену сюда привел. Все как у людей.

* * *

Юра пришел домой громкий, хлопотный, в прекрасном настроении. Его пациент, которому долго не могли поставить диагноз и который уже три недели находился в реанимации на гемодиализе, наконец-то стал стабилен.

– Представляешь, оказалась банальная – хотя почему банальная, типичная – картина геморрагической лихорадки. А никто не мог догадаться. Картина была смазанная из-за неправильной схемы лечения. Ну, мы его, конечно, тянули как могли, но почки, почки уже не работали, совсем еще чуть – и конец! – Юра шумно мыл руки, как всегда, расплескивая воду вокруг раковины, и громко делился с женой своими новостями.

– И что? Как определили? – спросила Василиса, зайдя в ванную, вытирая руки о фартук и стоя позади него.

– Да случайно! Опять взяли анализы на все подряд – и тут попали. Все отрицательное пришло, а лихорадка подтвердилась. Тут нужно должное его жене отдать. Самоотверженная женщина и, видно, любит его очень. – Он вытер руки, обернулся, увидел ее, обнял за плечи и медленно, смакуя, поцеловал в губы. – Как ты меня! Да?

– Ну, Юр, что ты, мы же ужинать идем, я готовила, ждала тебя. – Она чуть отстранилась, потом подумала, что некрасиво вот так не ответить ему в его искреннем порыве, приподнялась на мысочки и потянулась к его губам. – Да, конечно, люблю! Пойдем сядем, и дорасскажешь!

– Любит она его. Носится с анализами по всей Москве, платит за все, а у них ребенок маленький, представляешь, какая женщина! С утра ребенка няне, потом к нам в реанимацию, заберет анализы – и на другой конец города в лабораторию, потом на работу, а вечером опять его навещает, сидит рядом, руку его гладит и тихо-тихо говорит ему что-то. Он же не в сознании, не слышит ничего, а она уж три недели, как по графику, всегда с ним. Сегодня, когда диагноз поставили наконец-то, антибиотики ему стали нужные давать, он очнулся, а она рядом. Отмолила, я считаю.

– Потрясающая история! Да, какая у тебя тяжелая работа. Каждый день с людьми. А они еще и умирают. Я бы, наверное, не смогла.

– Ты? Ты у меня – ого-го! Смогла бы, но я не хотел бы, чтобы ты так работала. Хорошо, что у тебя совсем другая работа. Мирная и вкусная, – он улыбнулся и тут же вскочил из-за стола, что-то вспомнив. – О! Я же деликатесы принес, чуть не забыл!

Юра прошел в коридор и вернулся с двумя свертками.

– Вот, держи. Меня пациент угостил, только что приехал с твоей родины, с Кубани. – Он протянул ей принесенное и вернулся за стол.

– Что это? – Она встала, положила свертки на стол у раковины и начала разворачивать газету.

– А вот сама посмотри! Думаю, что обрадуешься!

Но она уже по запаху, который исходил из-под нескольких слоев бумаги, обо всем догадалась:

– Икра и осетровый балык? Надо же!

– Да! Как ты рассказывала, помню-помню. Браконьерство, бандиты, ванная и твои исцарапанные руки.

– Да, именно так. А еще я сказала, что с тех пор не ем икру и рыбу, на дух не переношу. А ты… – добавила она совсем тихо. Хотела сказать: «Зачем ты это принес? Меня сейчас стошнит». Но промолчала, решив, что это некрасиво. Он старался, думал о ней, а она не оценила. Хотя точно ведь говорила, и не раз, что не ест осетрину и черную икру.

– Ну так давай, режь – и на стол, лапа моя! – Он притянул ее за руку к себе, сидя на стуле, обнял за бедра, глядя на нее снизу вверх, любуясь округлой грудью, нависшей над его головой. – Ну, дай поцелую!

* * *

В полумраке комнаты по стенам в полной тишине, прерываемой лишь еле слышным дыханием заснувшего после близости мужа и звуками крадущихся в темноте двора припозднившихся авто, путешествовали тени-великаны. Ожившие сказочные персонажи из ее детских снов скользили по обоям, перекрывая их замысловатый рисунок, что-то беззвучно шептали, прикасались к книжному шкафу, переползали на кровать, ласково дотрагиваясь до ее голых ступней, оттуда – на портьеры и опять на стены, кружась по комнате в только им понятном ритме.

А она никак не могла уснуть. Почему мужчины после сладостной истомы, отдав себя на пике эмоций, чаще всего засыпают как уставшие младенцы, вырубаясь молниеносно, будто и не было ничего, зато женщины, наоборот, ощущают прилив сил?

Лиса полулежала, облокотившись спиной на изголовье кровати, закинув ноги на спящего на ее руке мужа. Юра уснул, прижавшись колючей щекой к ее груди.

Как большой мальчик… Она перебирала пальцами его темные волосы, с нажимом проводя по затылку – ему так нравилось.

Несмотря на эту дурацкую икру и осетрину, она смогла собраться и быть нежной с ним. Ей была приятна близость с мужем, к своим тридцати годам она стала опытной в делах любви. Откуда? Конечно, от мужчин. Да, ее обучили мужчины, с которыми она делила постель. Было ли их много? Как сказать…

Правда ли, что первого мужчину женщина помнит всю свою жизнь? А второго? А третьего? Думала ли она когда-нибудь, что ей придется прилагать усилия, чтобы забыть их всех и помнить только мужа? Да она вообще не хотела быть ни с кем, кроме… Ну вот, опять на глазах проступили слезы. Уж сколько лет прошло… Теперь она точно знает, что это слезы не по Паше, а по ней самой. Она прекрасно научилась с ними справляться – нужно просто переключиться на что-то сегодняшнее, на хорошее из прошедшего дня или из наступающего. Ну вот, вот же: она замужем, муж ее любит, они живут в своей квартире, наконец-то закончился этот бесконечный съем жилья… Юра нежный и ласковый, любит ее бережно, аккуратно, смакуя, как розовый бутон. Разве это не хорошо? Конечно, хорошо. Так отчего же свернулась клубком внутри эта предательская грусть, с которой она, черт возьми, никак не справится?

Она спустилась чуть ниже, скользнула вдоль его теплого расслабленного тела. Забралась поглубже под одеяло, подтянула к себе ноги, повернувшись чуть на бок и уложив голову Юры в ложбинку груди. Он заворочался, прижался к ней еще сильнее, обняв для надежности свое сокровище.

В постели они были в полном согласии друг с другом, как отлаженный часовой механизм или хорошие танцоры. Пожалуй, ей ни с кем не было так хорошо, так спокойно, что ли. Само ощущение того, что это ее собственный муж, а не кто-то, проходящий по кромке ее жизни, расслабляло, придавало уверенности. Она познавала его с наслаждением. Наверное, еще немного – и у них действительно все получится так, как они оба этого хотели. Исполняли свое танго с долей импровизации, технично, чувственно. Можно было бы сказать, что искренне, если бы не одно «но» – она никак не могла отдаться ему до конца, впустить до донца, до крика, до душевного стона, опрокинувшейся птицей, упавшей камнем с неба в бездну.

Он это чувствовал. Каждый раз ждал ее до последнего и, так и не дождавшись, низвергался в одиночестве. А потом быстро засыпал. Она же лежала рядом, разглядывала его, перебирала свои мысли как камушки, терзалась чувством вины. Утром была ласковой и предупредительной, словно за что-то оправдывалась и давала надежду на следующий раз.

Готовила ему круглые шайбы пухлых ванильных сырников или тонкие кружевные блинчики, которые он так любил, собирала контейнеры с обедом на работу – он же теперь женат и не дело перекусами перебиваться, а ей не трудно для него приготовить, погладить свежую рубашку, умудряясь проделать все это, одновременно собираясь в офис самой. Он выходил всегда чуть раньше нее, и ей это нравилось. Солидный, в костюме, с портфелем и пакетом с едой на день, гладко выбритый, благоухающий авторским парфюмом с ароматом можжевельника, нотками апельсина и шлейфом запаха дорогой кожи.

Потом наступало ее личное время, буквально полчаса наедине с собой перед насыщенным трудовым днем. Она пила кофе – пристрастилась в последнее время, выкуривала свою тонкую, разрешенную самой себе утреннюю сигаретку. Да, она закурила. Еще в Краснодаре, когда очень хотелось есть, а продуктов не было, спасали сигареты. Так и привыкла.

Нельзя сказать, что это ей было в удовольствие, поначалу, может быть, действительно казалась себе взрослее, затягиваясь ароматным дымом, а сейчас хочется бросить и никак не получается – то одно, то другое, а потом привычка появилась: говорить по мобильному с сигареткой.

Раньше, когда жила не одна, а снимала квартиру с подругой, выходила покурить на лестницу. Разговаривала по телефону, прижав трубку к уху плечом, и выкуривала одну за другой. А затем поймала себя на том, что стоит кому-то позвонить и, хоть сигареты нет, а руки сами движутся так, будто она есть. Зависимость от бумажной трубочки, набитой табаком, тяготила. Как такое возможно? Она сама себе не хозяйка? Да нет, просто ей сейчас не хочется бросать совсем, а как только она решит, тут же бросит, уговаривала сама себя и была за это себе же противна.

Поняв, что так она точно не сможет уснуть, Лиса аккуратно, стараясь не разбудить Юру, вылезла из кровати, накинула халатик и крадучись вышла из спальни, притворив за собой дверь.

«Вот ведь, кофе опять закончился!» – раздосадованно подумала Лиса, разглядывая пустую банку.

Она прошла в коридор, где стояли стеллажи, выстроившись вдоль стены от пола до потолка. Верхние полки были заставлены книгами.

* * *

Когда Юра впервые пригласил ее в гости, она зашла в эту квартиру и удивилась. Наверное, человека можно считывать по обстановке в его доме. Вещи лучше любого психолога могут нас «сдать с потрохами».

Она бродила по коридору, заходила вместе с Юрой в комнаты и кухню, одновременно изучая его историю. Сразу обратила внимание, что книги лежали везде: на стеллажах в небольшой темной прихожей, в кабинете на подоконнике, на столе вокруг компьютера, на полу у двери стояла целая стопка, и даже в спальне. Ей тогда сразу стало уютно от этих книг, которые, словно старые друзья, встречали ее в каждом уголке квартиры и обещали, что все будет хорошо.

Она заметила, что Юра старался, явно прибирался сам перед ее приходом, но все равно было понятно, что это квартира холостяка и женщины тут если и бывали, то не оставили следов. Одинокая зубная щетка и бритвенный станок в ванной, чуть приоткрытая крышка бельевого бака с предательски торчащим оттуда носком, налет пыли на плинтусах – все это невольно отмечал ее опытный глаз. Уж в чем-в чем, а в уборке-то она с детства знала толк.

Лиса просто постигала его через вещи, которые он когда-то купил, носил и любил. Ее удивило, что нет ничего, кроме книг, чем бы он увлекался. Например, гантели или какие-то сборные модели авто, гитара, а может, саксофон. Она тогда развеселилась, представив его с саксофоном (почему именно с ним?), а себя – танцующей под его аккомпанемент. Спросила с улыбкой:

– А ты на саксофоне не играешь?

– На саксе? Конечно, играю! – улыбаясь, он подошел к ней и обхватил одной рукой за талию, другой за шею, прижал к себе, наклонился вместе с ней вперед, словно в танце, захватил ее губы своими и долго, смакуя, целовал ее.

– Ну как? Узнала мелодию? – тихо проговорил он, с трудом оторвавшись от нее. Взгляд его был затуманен желанием.

– Да, – ответила Лиса, выпрямилась, взяла его за руку и повела в спальню. – Пойдем на сцену! Ваш выход, маэстро! – кокетливо улыбаясь, проговорила она, снимая белоснежную блузку с большим вырезом на груди.

Еще запах, да, тот самый его аромат, который ей сейчас так нравится, – именно им и пахла квартира. Юра не курил, почти ничего не готовил сам, поэтому квартира пахла им, и ей это понравилось, как и он сам. А теперь тут она хозяйка. Интересно, как теперь пахнет их дом – так странно звучит это «их» – со стороны, когда ее аромат смешался с его и получилась какая-то новая удивительная композиция. Насколько она будет устойчивой и стабильной, покажет время.

* * *

Банка кофе все-таки нашлась.

Ну да, она же принесла тогда с работы три штуки, хорошо, что вспомнила, куда засунула. Лиса сидела на полу, около стеллажа в коридоре, где на нижнем ярусе приспособилась хранить кое-что из запасов. Полкой выше стояли какие-то старые обувные коробки, до которых она еще не добралась в своем желании навести везде порядок. Она отставила в сторону банку с кофе, приоткрыла крышку одной из коробок. Там были старые фото. Резкий запах старой бумаги и затхлости пахнул, накрыв волной чьих-то воспоминаний.

Чуть приоткрыв окно, Лиса сидела в полумраке ночной кухни, курила, выпуская дым на свободу. Прохладный воздух проникал в квартиру и ложился вокруг ее ног. Она поежилась, подвернула под себя левую ногу, пытаясь согреться. За пледом идти было лень, да и боялась потревожить Юру. Запахнув легкий шелковый халатик, она пила кофе и разглядывала фото из коробки.

На них был Юрочка лет пяти – в спущенных колготах, в руках – плюшевый медведь, с которым фотографировались в те годы, наверное, полстраны, поверх колгот – шорты, клетчатая рубашка и помочи.

– Как открытка. Хорошенький такой, – сказала она улыбающемуся с фотографии пятилетнему Юре. Погладила фото рукой, отложила в сторону, достала еще пачку, выложила на стол рядом с чашкой. Вспомнила дом бабы Нюры и пустой альбом, который она нашла, разгребая бесконечные завалы вещей по всем углам дома.

На улице громко засмеялась припозднившаяся парочка. Женщина кокетливо заливалась колокольчиком, мужчина, явно оправдываясь, басил ей что-то в ответ.

Лиса затянулась, медленно выпустила дым. Сделала маленький глоток кофе, задумчиво глядя в окно.

Как ее тогда угораздило? Она часто мысленно возвращалась к моменту своей первой близости с мужчиной. Интересно, все женщины так поступают или лишь некоторые? И наступает ли момент, когда ты перестаешь об этом думать? Что для этого должно в тебе произойти? Время, возраст, более яркие моменты или любовь, которая усмирит совесть?

* * *

Матвей был мужем хозяйки, на которую она тогда работала, ему было тридцать пять – старше Лисы на семнадцать лет. А теперь и муж старше нее. Может, это тоже оттуда идет? Так сказать, отголоски. Хуже всего то, что он был женат. Да, она переспала с чужим мужчиной. Да ладно бы переспала – она встречалась с ним почти год. За спиной у его жены, с которой дружила. И с этим теперь следовало жить. Хотя, может, и не следовало? Но как, как изъять из себя те воспоминания?

* * *

Мы состоим из наших воспоминаний, сотканы из них, пронизаны ими. Живя в моменте, зачастую не задумываемся, как тот или иной фрагмент нашей жизни отразится на ней, став нашей неотъемлемой частью. Совершая те или иные поступки, решаясь на что-то, совсем не думаем, что именно сейчас меняем свою жизнь, что будем помнить, а возможно, и пытаться отмыться от этих воспоминаний, выкорчевать их из себя, еще не понимая, что это невозможно. Соприкасаясь с людьми, недооцениваем их влияние на нашу судьбу. Все, даже самое незначительное, мимолетное, пустячное, оставляет в нас след навсегда.

* * *

По приезде в Краснодар она поселилась в комнатке у бабки Нюры, которая быстро пристроила ее на работу.

– Так, девка ты, я вижу, шустрая, но страдающая, не знаю, что там у тебя – знаю, работать нужно. Завтра со мной пойдешь, – почти приказала ей Нюра в первый же вечер.

Утром же подняла ее чуть свет, часов в пять утра. Налила горячего чая, выдала лежалое яблоко и ломоть хлеба.

– Разносолы не держу. Сама ем мало. И тебе советую. Давай быстро жуй, идти пора! – Окинула ее критическим взглядом, ушла куда-то в глубь избы и вернулась с когда-то темно-синим линялым халатом.

Василиса каждый раз удивлялась смене настроения и отношения к ней бабы Нюры, гадала, от чего это зависело, то ли от ее поведения – может, провинилась чем сегодня и не заметила, – то ли от каких-то еще неведомых ей факторов: может, она себя плохо чувствует или решила ее выселить.

На рынке Нюру побаивались и уважали. Ей было уже очень далеко за восемьдесят. Худощавая, сгорбленная, с крючковатым носом, абсолютно белыми волосами, собранными в низкий пучок. Цепкие маленькие бесцветные глаза пронзали тебя насквозь, видели твою суть и нутро. Когда она впервые так зыркнула на Василису, ту пробрало до мурашек, и первая мысль была: уйти. Только этого ей не хватало! Стоило ли бежать из дома, чтобы попасть вот к такой Нюре?

Но идти ей было некуда, так что стали жить и притираться, и сегодня именно бабе Нюре, вспоминая свое житье-бытье с ней, Василиса была благодарна за все, что дальше произошло в ее жизни.

– Петровна, тебе помощница нужна была? Принимай! – крикнула баба Нюра низким сиплым голосом.

– Василиса, давай-давай, заходи! – подтолкнула она растерявшуюся девушку вперед, буквально впихнув ее в темный сырой павильон. – Ну все, давай, до вечера. Зайду за тобой, а то еще заблудишься или куда пропадешь, отвечай потом за тебя.

Осенний рынок только просыпался. Вот грузчики вереницей катят свои утлые тележки, колышущиеся под тяжестью ящиков с краснобокими яблоками, липким от сладости виноградом, над которым вьется рой пчел, тугими желтыми головками сочного лука, одетыми в салатовые кафтаны кочанами капусты, золотой кукурузой и, конечно, огромными полосатыми арбузами… Чего там только не было! Торговки выкладывают на прилавки свой припрятанный на ночь товар, охая, сгибаясь и поднимая с пола тяжелые ящики с дарами кубанской земли. Все вокруг грохотало, ухало, скрипело, гремело, сопровождалось окриками и командами. Еще час – и двери распахнутся, шумной толпой ввалятся самые нетерпеливые покупатели, ахнут от красоты выкладки, буйства красок и дурманящих запахов. И пойдет торговля от слова «торг»! А пока сцена только готовится, задействованы все.

– Тебя звать-то как? – обратилась к Василисе круглая неповоротливая женщина в несвежем белом халате, обтягивающем грузное тело, черные глаза пристально смотрели на девушку из-под цветастой косынки, повязанной поверх таких же темных волос.

– Василиса. А что у вас тут? Рыба? – Тошнотворный, ненавистный ей запах она почувствовала задолго, когда они только пробирались сюда, лавируя между грузчиками и спешащими к своим прилавкам продавцами.

– Ишь, догадливая какая! – засмеялась женщина. – Ну, точно не розы, хотя…

Она подняла на двух руках огромную плоскую камбалу, только что вытащенную из морозилки, швырнула на широкий металлический разделочный стол перед собой. Рыба скользнула, сверкая хитрым глазом, нацеленным на Василису, и остановилась ровно перед ней. – Переодеться тебе есть во что?

– Да, – быстро ответила ошеломленная девушка.

– Ну, тогда вставай на разделку, сейчас скажу, что делать.

Так Василиса и оказалась «на рыбе», под началом шустрой Зульфии. Уж эту работу она хорошо знала. Теперь каждое утро, без выходных и праздников, она чистила и разделывала рыбу – бесконечное количество больших серебристых монстров. Когда на рынке был общий выходной, Зульфия выводила ее делать санитарную уборку в палатке; она сама не отдыхала и не давала продыху своим работникам – Василисе и парочке мальчишек-грузчиков. То, что девушке казалось сложным и трудным дома, усугубилось в несколько раз.

Возвращалась она уже затемно, а Нюрина прогнившая изба стала теперь ей домом.

Хозяйка не всегда присутствовала на месте. Баба Нюра зарабатывала себе на жизнь сдачей бутылок, которые собирала по всему рынку и городу. Ходила сгорбленная, перекосившаяся, подволакивая одну ногу, несмотря на это – шустрая, сухонькая, бойкая на язык, то и дело вступающая в перепалку своим зычным баском с конкурирующими особями. Могла и на лавку присесть рядом с выпивающими мужиками в ожидании «улова». На вырученные деньги частенько приобреталась такая же бутылка, которая за пару дней опустошалась, а потом отправлялась в авоську для дальнейшего участия в круговороте стеклотары в природе.

– Вась, ты не думай, что я пьющая, – разоткровенничалась как-то после очередного свидания с принесенной чекушкой баба Нюра.

Девушка стояла возле печи, разжигая огонь, чтобы сварить им обеим на ужин картошку с рынка.

– Да не думаю, не думаю, что вы! – в сердцах заверила старушку Василиса. Посмотрела на нее, сидевшую подле окна. Ситцевый платок у нее съехал набок, прядь белоснежных волос выбилась, сморщенное лицо выражало извинение и огромную усталость после целого дня на ногах. Василисе стало не по себе. Нюра чем-то отдаленно напомнила ей собственную бабушку Симу. Может, просто возрастом или этими морщинистыми трудовыми руками. На всю избу распространялся кисловатый запах старого немытого тела.

– Да нет. Вижу, что осуждаешь, вона взгляд какой! Эх! – махнула она рукой. – Дай-ка мне стакан.

Откуда-то из-под лавки на столе появилась початая бутылка с мутной жидкостью.

– Может, погодите чуток? Сейчас вот картошка будет, поедим, я и капусту на днях посолила, поди, готова уже, – умоляющим голосом попросила Василиса, впрочем, не надеясь, что та согласится.

Василиса жила с Нюрой уже несколько месяцев. За это время успела как могла прибраться в доме, даже кое-что залатала. На заработанные деньги – плюс работы на рынке состоял в посменной оплате и возможности подрабатывать у разных хозяев – купила новый жестяной рукомойник, ведро и веник: старые были уж совсем непригодны. Перемыла все окна, перестирала занавески. Долго их кипятила, штопала и все-таки довела до состояния почти сияющей белизны. В доме сейчас было бедненько, зато чистенько.

А уж как она намучилась с полами! Почти месяц вечерами скребла, драила, отчищала, меняя по двадцать раз воду. Добилась своего! Сейчас полы были серыми, но уже не от грязи. Старая краска давно облезла, и под наросшим за годы «культурным слоем» обнаружились голые, посеревшие от времени доски, которые она запланировала покрасить следующим летом – ну, если еще будет тут жить. А мысль съехать посещала ее постоянно, держалась она только из благодарности и жалости к бабе Нюре, которая без нее тут совсем пропадет.

Не так давно к ней приезжала мама. Необычно шумная, с подарками, слезами и объятиями.

Буквально через несколько дней после своего побега Василиса дала телеграмму родителям, сообщила свой адрес, что она жива и здорова и чтобы они ее не искали. Как потом выяснилось, мать хотела ехать сразу по получении весточки от нее, но отец не пустил. Сказал, чтобы выждала, дала ей время обустроиться самой.

– Раз решила, пусть сама живет. Выросла, значит, – рассказывала мама про слова отца, оправдываясь, что сразу не приехала за ней, домой не забрала. – А уж сейчас отпустил. Вот я сразу и приехала, как только машина в город пошла, сосед наш подвез, ему по пути было. Да и вернусь с ним. – Она оглядела избу, раздумывая, не стоит ли остаться. – А может, ты со мной? Вернешься домой, доченька? Намучилась тут уже?

Галина Игоревна говорила и говорила, пересказывала все новости торопливо, теребя подол платья, потом выкладывала банки с тушенкой, домашнюю колбасу, заполонившую весь дом бабы Нюры чесночным духом, бабусин хрустящий хлеб – как же она по нему соскучилась! – и рисунок Ритуси, на котором было изображено море, песок и две девочки, держащиеся за руки. Пусть было нарисовано неумело, блеклыми карандашами, да и помялась картинка в маминой сумке, но как ей было приятно! А еще он пах Ритой, ее молочно-детским запахом, который Василиса вдыхала каждый раз, когда наклонялась поцеловать ее – теплую, разомлевшую, уставшую за день – перед сном, после их обязательной песни.

– Мам, погоди. Я соскучилась! – Василиса подошла и просто обняла маму. Это было так приятно. На глаза обеих навернулись слезы, обе рассмеялись, прижались одна к другой, вдыхая родной запах… Галина Игоревна удивлялась, как дочь похудела.

– Совсем тростиночка стала, одни глаза и губы на лице, да сиськи – как у бабы Симы! – тут обе расхохотались, размазывая слезы.

Василиса поставила чайник. Заварила листья малины и смородины, которые мама привезла, завернув в старую наволочку, и достала еще одну такую же – с сушеными яблоками.

– Мам, ну ты что! Я же не голодаю, работаю просто много, но спасибо, мне приятно! – Сама же рассматривала лицо матери, вроде времени-то прошло – совсем ничего, а морщинки у нее новые появились, вон там, в уголках глаз и над губой.

Они долго пили чай. Пришла баба Нюра, присоединилась к их чаепитию и нахваливала Галине дочку, мол, какая она чистюля и трудяга.

Разговора по душам так и не сложилось. Мама звала ее обратно, но они обе знали, что Василиса не поедет. Она теперь сама по себе. Взрослая.

Галя уехала расстроенная, что не забрала дочь с собой, и одновременно успокоенная.

– К лучшему, все к лучшему. Вырастет и вернется. Все как-то образуется. Главное, что не одна живет и работает, – отчитывалась она перед мужем после поездки.

Не дождавшись картошки, баба Нюра приняла-таки «пару капель» целительной жидкости и задремала прямо за столом, подложив руку под голову.

Василиса подбросила дров в печку. Декабрь в этом году выдался холодным и снежным. Их старую избушку со множеством темных комнаток и чуланчиков, чудом уцелевшую на перекрестке дорог, заносило снегом, в доме было холодно, по ногам сифонило из дырявого пола.

Она посмотрела на уснувшую пожилую женщину: «Господи, вот это старость! А ведь детей-то у нее сколько… И что?»

Василиса принесла из другой комнаты красное шерстяное одеяло с большим белым оленем, укутала им спину бабы Нюры, подоткнув его между ней и столом, заботливо подложила под склоненную голову подушку.

Не так давно, разбирая какую-то очередную кладовку, она обнаружила коробку с фотографиями и несколько пустых фотоальбомов. Нюра дала ей добро на наведение порядка и, кстати, отказалась брать у Василисы деньги за проживание, сказав, что, так как она теперь ведет домашнее хозяйство, готовит на них обеих и продукты приносит, деньги она с нее брать никак не может.

Сидя на полу, девушка перебирала пожелтевшие от времени, где-то уже поплывшие от влаги и сырости, с желто-зелеными высохшими пятнами фото бабы Нюры в молодости.

Черты лица были узнаваемы. Женщина везде улыбалась и стояла рядом с крепким мужчиной невысокого, как и она, роста. Он обнимал ее за плечи или сидел на стуле, а она стояла за спиной, положив руку ему на плечо. Их любовь и нежность друг к другу считывалась по полуулыбке, взглядам и сплетенным рукам.

Фотографии лежали хаотично, маленькие и большие, старые и еще старше, ровно обрезанные и с фигурным волнистым краем, с остатками клея на обратной стороне и трогательными памятными надписями: «Вася, 1938 год. Сочи», «Гриша и Миша, 1925 год, Ейск», с печатями фотомастерской то Ялты, то Краснодара, было несколько фото из Москвы.

Рядом с Нюрой и ее мужем, как подумала Василиса, стояли и сидели на руках у родителей дети. Вот два малыша в белых длинных рубашечках с кружевным подолом на стуле, взялись за руки, вот девочка лет четырех, подстриженная под горшок, в платье-матроске, гордо восседает на игрушечном коне-качалке, и еще фото, и еще дети: малыши, подростки, мальчики и девочки, вместе и порознь. Целая жизнь.

Альбомы для фотографий были знакомыми. Такие есть в каждой семье. Толстая клеенчатая или картонная обложка, пухлые темно-коричневые или зеленые страницы с предусмотрительно сделанными прорезями под уголки фотографий.

Такие же альбомы были и у нее дома. Мама покупала на рождение сначала Игоря, потом ее, а уж Ритин альбом они выбирали и заполняли вместе. Она хорошо помнит, как вклеивала фотографии сестры, сделанные отцом на новенький ФЭД, мечтая о том, что купит такие альбомы и своим детям, куда будет не просто вклеивать фотографии, а запишет рост, чтобы видеть, как они растут, и вложит кусочек рыжей клеенки из роддома, с обрывком марли, фамилией роженицы и полом младенца – мама всем им в альбомы вложила такие кусочки. Клеенка Игорька уже затвердела, чернила выгорели, а Ритусина была совсем свежая.

Страницы Нюриных альбомов отсырели и потемнели от времени, местами на них проступили зеленоватые разводы плесени, на каких-то больше, на каких-то меньше.

Их объединяло одно: все они были пустыми.

Видимо, не дошли руки у бабы Нюры заполнить страницы альбомов фотографиями своих выросших детей.

Василиса рассматривала бесконечные изображения чужой счастливой жизни, чужого детства, думая о том, что в ее жизни альбомы тоже останутся пустыми. Только не оттого, что она не найдет времени вставить в них фотографии, а оттого, что этих фотографий у нее никогда не будет – ни в коробке, ни в чем другом. Не будет кусочка рыжей клеенки с памятной надписью, как не будет и маленькой розовой пухлой ладошки с почти прозрачным запястьем, на котором завяжут белую марлю.

Живот свело от душевной боли и обиды, она в сердцах отшвырнула от себя альбомы, коробка перевернулась. Фотографии рассыпались по полу вокруг нее, явив многочисленные счастливые лица чьей-то прошлой жизни. Сцепив руки под грудью, сидя по-турецки на полу, она раскачивалась, тихонечко подвывая, словно раненая кошка, пережившая утрату котят.

– От ведь что откопала, неугомонная! – Нюра застала Василису, рыдающую в том самом чулане с разбросанными вокруг фотографиями. – А что слезы-то льешь?

Бабушка наклонилась и стала собирать фотографии, кряхтя и держась за спину.

– Это все ваши? – устыдившись своих слез, осмелилась спросить Василиса, тоже собирая фотографии.

– А чьи же? Мои, знамо дело, мои. Семеро их у нас с Василием-то было. Рожала-то четырнадцать, но времена были тяжелые, пятеро до года не дожили, двойняток в родах потеряла – трудные роды были, как сама-то выжила… Потом война да болезни всякие, медицины никакой, с нами осталось и выросло семеро, да и тех не всех сберегла. А ты и не подумала, на меня-то, одинокую старуху, глядючи?

Василисе стало неловко. Может, трагедия какая-то случилась в семье бабы Нюры или еще что вышло – спрашивать неудобно.

– Знаю-знаю, что ты сейчас думаешь. Где они? Верно? Четыре сына и три дочери. Я уж такая старая стала, что все дни рождения их не помню, путаю, записала где-то, да потеряла записку-то. Раньше открытки им посылала на Новый год, а теперь уж и адресов почти не знаю. Возвращаться стали письма и открытки, ну я и перестала писать. Где они? Это верный вопрос. Ты, конечно, вправе спросить. Да только что я могу тебе ответить? Выросли да разъехались. Мне уж самой почти девять десятков, вот и детям моим по пятьдесят – шестьдесят годков-то. Внуки у меня и правнуки, богатая я бабка.

– Как же они… – хотела спросить Василиса, да осеклась.

– Что? Забыли меня? – усмехнулась баба Нюра. Голос ее, казалось, стал еще более глубоким и приглушенным. Она присела на низенькую табуреточку, стоявшую тут же, в чулане, рядом с Василисой. – Да нет, просто жизнь прошла. Да не простая жизнь. Хотя разве ж она бывает простой? – Баба Нюра вздохнула и продолжила: – Со стороны кажется, что одинокая я и не нужная никому. Ты вот, поди, считаешь меня пьющей старухой, подбирающей бутылки. А я – ветеран труда, Василий мой всю войну прошел, аж до самого Берлина, а потом меня поддерживал, да вот раньше ушел, видимо, ранения дали себя знать, так плох был в последние годы. Уж три года я одна, вот и стала попивать, чтобы не так тошно без него было-то. Раньше-то пила только по большим праздникам, да и сейчас тошно от этого.

А дети? Сын во время войны от тифа умер, второго с поезда сняли, когда мы в эвакуацию ехали, и в больницу определили, да так и не нашла я его, обе средние дочери после института распределились – одна на Алтай, вторая в Сибирь, да там замуж и вышли. Денег нет ко мне приезжать-то, что же, я не понимаю? И сыновья женились да с женами уехали, уж оба отошли на тот свет.

Мы с мужем с младшей дочкой жили, она нам помощницей была, замуж не вышла, все мама да мама… Виноватой себя чувствую, как же без семьи-то? Да и ее Господь прибрал за год до Васеньки моего. Так и живу теперь. Жду, когда со своими встречусь.

Василиса в тишине дома слушала монолог старой женщины, боясь пошевельнуться и нарушить ту невидимую ниточку доверия, возникшую между ними, и одновременно раздумывала о том, какая же судьба уготовлена ей.

– Знаешь, внучка, я когда-то много об этом думала, обижалась, злилась на них, потом на себя. Представляешь, даже на Василия своего злилась, не могла ему простить, что он ушел раньше меня и оставил одну доживать. Я же пью-то отчего? Оттого, милая, что тошно мне одной без него. Мы ж целое с ним были, это как руку отнять, как сердце вынуть.

– Да, бабушка, – тихонько ответила Василиса. – Я вас понимаю, я Пашу своего потеряла, так мне плохо… Тоже на него злюсь и за это себя ненавижу – ну как, как можно злиться на человека, который тебя покинул, умер, а ты осталась? И тут же злюсь, что мне теперь без него жить. Так злюсь, что задыхаюсь, воздуха не хватает, только работой и спасаюсь – вот тру, тру этот проклятый пол, рыбу ненавистную режу и все о нас с ним думаю, как бы было, если бы он вернулся.

– Да, внучка, так раньше и со мной было. А потом я поняла, что дети, раз они не приезжают, то, значит, им хорошо. Им хорошо, и мне за них спокойно. А Василий мой раз ушел, значит, лучше меня он был, пора ему стало. А я еще для чего-то тут нужна. – Она положила тяжелую натруженную руку Василисе на плечо. Та сидела рядом на полу и смотрела на Нюру огромными глазами, полными сердечной боли. – Может, для тебя меня тут сберегли, кто знает, – старая женщина улыбнулась. – А слезы-то ты отчего сейчас лила?

– Да альбомы увидела, которые вы покупали, а времени на них так и не смогли найти, вон, пустые лежат. У нас дома тоже такие есть. Мама покупала на мое рождение и брата с сестрой. У каждого свой, и мы там такие махонькие, трогательные. А мне даже покупать их не стоит, потому что не для кого. Детей у меня не будет никогда, да и злости на них тоже. Только на себя и на судьбу свою могу злиться.

– Да… – ответила Нюра задумчиво. – На судьбу, говоришь?

– Да, на нее. Зачем, зачем я вообще живу? Его забрали, а меня оставили. Пустую, смысл какой теперь?! – с горестью выпалила Василиса, развернув свое сердце в ответ.

– Ой, это ты, дочка, брось, не гневи! – она подняла указательный палец к небу, потом перекрестилась. – То не нам судить. На каждого у Него свои планы, нам неведомые. Вот я живу, не все столько живут, а мне вот отмерили, за каждый день благодарю. А про детей – так дети же не только свои могут быть, тобой рожденные, вона и усыновляют, или муж, может, у тебя с дитем будет. Если ты искренне желаешь, то тебе воздастся.

– Как же это, чужого растить? Почему?

– А дите – оно и есть дите, неважно, кто его родил. И свои могут вона, – она развела руками по сторонам, – и чужие могут к сердцу быть лучше родных. Свои планы у Него на нас. Поняла?

Баба Нюра тяжело встала с табурета, протянула руку Василисе, чуть потянув ее на себя.

– Вставай-ка, иди мне блинов своих напеки, уж очень хороши твои блины, будем чай пить, печь уж я растопила.

После этого разговора Василиса чуть успокоилась. Видимо, ей действительно нужно было выговориться, и не со своими матерью или отцом, которые не понимали ее, а вот с такой вроде чужой и в то же время, как оказалось, близкой бабой Нюрой.

* * *

В тяжелые минуты, когда кажется, что выхода нет, приходят нам подсказки-откровения. Это может быть человек, который решил поговорить с тобой, может, даже о себе, но для тебя. Или книга, где история главного героя, с поступками которого ты категорически не согласен, по сути, повторяет то, что сейчас происходит с тобой. А может быть, фильм, где есть та самая фраза, которая изменит твой мир. Подсказки рядом, просто мы их не замечаем, пропускаем или не хотим слышать, будучи упорными (или упертыми) и уверенными, что уж лучше нас никто не знает, что для нас хорошо. Тогда наша ситуация повторяется вновь и вновь, с каждым разом становясь все сложнее и сложнее до тех пор, пока мы не найдем верный путь.

* * *

– Баба Нюр, просыпайтесь, картошка стынет, вы же голодная, – Василиса ласково теребила плечо спящей женщины.

– Нет, все-таки как от нее пахнет нехорошо, поди уж люди оборачиваются. – Девушка прикрыла нос рукой, задохнувшись от удушливого запаха.

Ванной и душа у них не было. Чтобы помыться, приходилось согреть воду, принести большое жестяное корыто и натопить получше печь в кухне. Василиса присела на лавку рядом со старушкой, чуть подумала и пошла ставить воду.

– Ой, ну ты и выдумщица! Спасибо тебе! Так хорошо! – Через час намытая Василисой баба Нюра сидела, укутанная в большое одеяло. Промытые волосы рассыпались по плечам белоснежным кружевом, вокруг глаз разбежались лучики счастливых морщинок, щеки порозовели. Она пила станичный чай из листьев черной смородины с запахом лета и Васькиного детства, заедала картофельным пюре вприкуску с квашеной капусткой.

– Вот Михалыч-то, наш вокзальный дозорный, молодец, что тебя ко мне привел. Говорю же, все мы для чего-то и кого-то. Помнишь? – Она с шумом прихлебнула горячего чая из старой фарфоровой кружки. – Знаешь, ты прости меня, что пила, поганое это дело, бесы меня попутали, на-ка, вылей остатки. Будем теперь только чай пить!

* * *

Пока Василиса несколько месяцев работала на рыбе у Зульфии, она познакомилась с владельцами других павильонов. Подружилась с парнем, который стоял с лотком около центрального входа на рынок.

Он торговал книгами. Это было необычно. Еще недавно книги вот так, просто с лотка, купить было невозможно. Их продавали по абонементу, на них собирали макулатуру, их где-то добывали, за ними охотились. Теперь же, с приходом новой рыночной экономики, книги стали печататься частными типографиями, небольшими тиражами, выпускались востребованные издания, западные авторы, разные жанры.

Вначале она присматривалась. В свободную минутку стояла около продавца, листала, с удовольствием ощущала шероховатые страницы, вдыхая запах свежей типографской краски. Читала аннотации, пролистывала, выискивая иллюстрации. Парень-продавец ее заприметил и как-то предложил дать ей с собой на пару дней что-то почитать.

– Ой, спасибо! Я буду очень аккуратно. Купить пока не могу, извини. Слушай, а может, не нужно. Вдруг подведу тебя?

– Да все в порядке! Я же вижу, что ты нормальная и книги любишь.

– Да, я очень люблю, всю библиотеку в станице нашей прочла.

– Вот, возьми, – он протянул ей книгу, обложка которой была словно залита огнем, по центру изображен большой черный пес и книга с обугленными страницами. – Брэдбери читала?

– Нет. А это о чем? Обложка страшная какая-то. Мне ужасы не нужно, и так страшно жить, – улыбнулась Василиса, обеспокоенно поглядывая на часы. Ей было пора возвращаться к своей рыбе, отошла на минуточку и застряла.

– Нет, это фантастика, но будто бы про нас написано. Там пожарные книги жгут.

– Жгут? Зачем? Хотя ладно, что я тебя пытаю, спасибо! – Василиса взяла книгу.

– Четыреста пятьдесят один градус по Фаренгейту, – прочла она на обложке. – А, это другое измерение температуры, бумага при такой горит. Да?

– Да. Надо же, девчонка, а знаешь! – ухмыльнулся парнишка.

Так они и подружились, и через этого парня Василиса познакомилась с хозяйкой лотка, которая организовала торговлю книгами не только возле рынка, но и в других точках города.

Рина занималась книготорговлей уже пару лет, и ее бизнес вырос от одной палатки возле центрального книжного магазина Краснодара, в котором работала товароведом ее близкая подруга, до пятнадцати точек по всему городу на тот момент, плюс выездная торговля в близлежащих Ейске и крупных станицах. Начинала она, как и многие женщины в конце восьмидесятых – начале девяностых, с торговли одеждой. Ездила поначалу в Москву, находила оптовиков – более опытных и ушлых, тех, кто уже успел встроиться в новую систему и научился привозить товар из Польши или Турции, а потом и сама стала летать. Возила в основном женское белье – оно стоило дороже и занимало меньше места – или одежду для младенцев. Будучи многодетной матерью, она прекрасно разбиралась в потребностях своих покупательниц и быстро раскрутилась.

Муж ее был инженером, но предприятие рухнуло и он остался без работы, даже не пытаясь никуда устроиться: «Я больше ничего не умею». Сидел дома, приглядывал за детьми и толку от него не было никакого. Только закончив кормить младшего, Рина сдала его на руки супругу, в довесок ко всем остальным детям, и поехала зарабатывать на семью. Планы у нее были далекоидущие, настолько грандиозные, что она их не озвучивала до конца никому, тем более собственному мужу.

Постоянно мотаться по заграницам и в Москву с огромными баулами шмоток было тяжело физически и морально. Трудности на таможне, постоянная боязнь конфискации товара без всяких на то причин, необходимость платить «юристам» из спортивного зала – все это вынудило ее быстро соображать.

И вот решение было найдено. В одной из поездок она случайно познакомилась с оптовиком, который торговал книгами. И понеслось. Оказалось, что вокруг много читающих людей, жадных до новинок и оголодавших от отсутствия качественных изданий. Они были готовы тратить последние деньги на книги, сметали все тома серии, дрожащими руками несли их домой с мечтой поставить на полочку еще один дефицитный томик с историей «Анжелики – маркизы ангелов».

Бизнес стремительно набирал обороты, как бывало в девяностые годы, если удавалось найти то, что востребовано многими. В те времена немало новичков буквально взлетели, откопав «золотую жилу». Кто-то сделал состояние на сигаретах, кто-то – на алкоголе или одежде, а Рина нашла себя в книгах.

К ее тридцати пяти у нее было четверо детей: старший сын двенадцати лет от первого брака – его отец не так давно погиб в одной из бандитских разборок – и трое от второго брака (две девочки-близняшки шести лет и трехлетний мальчик), плюс абсолютно инфантильный муж – надо же было еще раз так вляпаться, да еще троих детей от него родить – и куча долгов.

Муж Рины, Матвей, после активных уговоров со стороны жены тоже присоединился к теперь уже семейному бизнесу в качестве водителя – он ездил на книжные склады, в типографии. И в Москву, и в Ростов-на-Дону, бывало, что и в Ленинград мотался, если там появлялись новинки, закупал книги. Развозил по их точкам в Краснодаре, утром ставил продавцов, вечером забирал товар и выручку.

Старый школьный друг Рины, Леонид, работал у нее бухгалтером или, как модно тогда было говорить, финансовым директором. Сейчас она искала коммерческого директора, который будет собирать товар для точек и принимать ежедневно выручку, снимая остатки по продажам. Точек становилось все больше, и Матвей один не справлялся.

Вот уже несколько раз, приезжая на свою первую и самую продуктивную точку – местный колхозный рынок, под влиянием времени превратившийся в огромный базар со множеством палаток, павильонов, навесов, разномастных продавцов и товаров, за место на котором дрались, платили местным браткам и администрации, – Рина замечала худенькую высокую девушку со стильной стрижкой и хорошей фигурой, чего не мог скрыть даже обычный линялый синий торгашеский халат, настолько она была хороша и индивидуальна.

– А это у нас кто? – спросила она у своего продавца, молодого парня, кивнув вслед удаляющейся в глубину рынка девушке.

– Да постоянная покупательница. Она сама на рыбе работает, Василиса.

– Нравится тебе, что ли? – задумчиво спросила Рина. Ей нужен был продавец на новую точку в центре города, и она искала как раз вот такую видную и умную, чтобы могла разговор поддержать, а у этой явно на лице был написан интеллект.

– Ну да, но не то, что вы подумали, у меня ж девушка есть, – отвечал парнишка. – А Василиса… Ну, с ней интересно и читать она любит, можно поговорить.

– Ты тут, вообще-то, для торговли стоишь, а не с Василисами лясы точить! – высказала ему Рина и отправилась знакомиться с любительницей книг.

* * *

Наконец-то жизнь Василисы начала налаживаться! Выйдя на новую работу, она почувствовала себя совсем другим человеком. Хотя нет, не так, просто человеком. Работа на рыбе – это адский труд, за который хоть и платили, но, как и за любую физическую работу, совсем немного. Руки сводило от холодной воды, тяжелого ножа, неподдающихся рыбьих голов. Ныли суставы пальцев, кожа, казалось, скоро будет сходить ошметками. А запах? Она вся провоняла рыбой! Каждый вечер, пытаясь смыть с себя этот омерзительный, въевшийся в нее запах, она терла себя до одурения сносившейся и посеревшей от времени мочалкой из морской губки, но, закончив процедуру и надев чистый халат, Василиса все равно ощущала запах рыбы. Она даже перестала пользоваться своими любимыми духами с ароматом ландыша: в смеси с рыбой это было ужасно.

Ее новое рабочее место находилось рядом со зданием Театра оперетты со стороны улицы Орджоникидзе. Там ей ставили два больших раскладных стола и над ними – тент от солнца или дождя. Тент, скорее, был не для нее, а для книг, чтобы она успела их собрать в случае грозы, быстро и аккуратно уложить в картонные ящики и спрятать под стол, пока книги не намокли и не потеряли товарный вид.

Широкая площадь, много зелени вокруг. Точка была новая, еще не «обкатанная». Ей предстояло освоиться, завоевать сердца покупателей, изучить ассортимент – это было самое интересное, ну и продавать, делать план по выручке, отслеживать, чтобы ничего не украли, фиксировать продажи, составлять списки того, что пользуется наибольшим спросом.

Теперь каждое утро она ехала на склад на другой конец города. Вставала около пяти утра, собиралась, завтракала, оставляла кашу для Нюры, которая просыпалась на час позже, и выходила в прекрасном настроении.

Все познается в сравнении. Сбежав из дома, Василиса попала к Нюре и опять к рыбе, вроде как стало еще труднее жить, но, несмотря на сложности, она не унывала. Каждый день, так же как и дома, вечерами она падала в постель от усталости, а порой и от обиды – то деньги задержат, то нахамит кто-то или приставать начнет… А что? Всякое бывало, рынок – это не лучшее место работы для молодой девушки. Но она все равно радовалась своей самостоятельной жизни. Ведь сейчас только она решала, во сколько ей просыпаться, идти на эту работу или найти другую. Частенько голодала? Ну и что! Это же она не заработала. Зато бывало и наоборот. Выплатит Зульфия на радостях небольшую лишнюю копеечку, так Василиса купит что-то вкусное: конфет – баба Нюра любила конфеты – или банку сгущенки, а затем пирог испечет с кремом. Вот они и угощаются вместе. Радость!

И тут – такое счастье! Работа с книгами! Это же совсем другое дело!

Окрыленная, она выбегала из дома, вприпрыжку шла к трамвайной остановке и долго ехала через весь Краснодар на трамвае, рассматривая оживающий город.

– Долгое время у нас склад прямо в квартире был. Представляешь?! У нас же четверо обормотов в двушке. Дети в одной комнате, там Матюха – это я так Матвея зову, Тюха и есть Тюха, – улыбнулась Рина, подкалывая мужа, – сам две двухэтажные кровати построил… Ну, заняться нечем ему было, когда без работы остался, а мы как раз младшего к старшим переселили из своей комнаты… Так он им эти «этажерки» и соорудил, а в спальне мы склад книг организовали. К нам с утра продавцы домой приезжали, да и сейчас еще, бывает, дома принимаем. Диван складываем, книги – стопками и на стеллажах по всей комнате. У нас, кстати, детский ассортимент ого-го какой! – Она вытащила из высокой стопки подарочное издание Агнии Барто и продемонстрировала Василисе, как переворачиваются страницы и открываются домики с открытками. – Комната-то девятнадцать метров у нас, а у детей двенадцать, ну ничего, скоро заработаем и в Ростов-на-Дону переедем.

Рина вводила новую продавщицу в курс дела. Девушка ей сразу понравилась, она ее вначале на стажировку там же, на рынке, поставила. В те дни, когда работала Василиса, выручка поднялась на семьдесят процентов – невиданное дело! После этого Рина сразу перевела ее на новую центральную точку, на которую возлагала большие надежды. Да, старые ее продавцы обиделись, сразу невзлюбив выскочку, многие надеялись на это место, ну ничего, здоровая конкуренция только на пользу делу.

– В Ростов? – переспросила Василиса. Она бродила по складу, брала в руки то одну, то другую книгу, узнавая каких-то авторов, в восхищении разглядывала красочные детские книги – такие и не снились ей в детстве! Ну очень красивые! А вот и ее любимые «Унесенные ветром».

– Да, в Ростов. Там народу больше, лучше продажи будут, кто знает, может, и в Москву потом махнем… Мы знаешь как хорошо развиваемся? Тебе повезло с новой работой! – Рина улыбнулась. Ей было отчего-то приятно болтать с этой любознательной девушкой, вроде наивной, а вроде и совсем нет. В ней чувствовалась какая-то природная интеллигентность, которой у Рины, дочери доярки и кузнеца с маленького хутора, не было, а очень хотелось.

– Любишь Скарлетт? «Об этом я подумаю завтра!» – Рина подошла и достала из стопки еще одну книгу. – А продолжение читала?

Она протянула Василисе книгу, где на яркой обложке с портретом героини было написано «Скарлетт», а чуть ниже – «Александра Рипли».

– Продолжение? Нет, даже не знала, что есть такое. – Она взяла книгу из рук начальницы. – И автор другой… Как у вас тут интересно! Спасибо огромное, что предложили мне работать у вас. Я буду очень стараться! Семьи у меня нет, я тут одна, комнату снимаю, так что могу и без выходных, и задерживаться без проблем, мне очень хочется зарабатывать!

– Да? Зачем же? – Рина с интересом наблюдала за молодой девушкой. В ней было столько жизни, энергии, желания понравиться. «Эта точно может стать лучшей, а то и моим замом».

– Ну как зачем? – Василиса вначале удивилась вопросу, а потом, подумав, решила, что Рина так изучает ее. – Мне одеться нужно, есть на что-то… Но это не главное, я в институт хочу поступить, может, когда-то делом своим заняться, не решила еще. Деньги мне нужны для самостоятельности, чтобы не зависеть ни от кого. Верно?

Нет, Рине положительно нравилась эта Василиса! Чем-то она напоминала ее саму – ту, далекую, которая еще не вышла первый раз замуж, не родила старшего сына, была полна планов и мечтаний. Да, пусть все пошло по-другому у той молоденькой Рины, ровесницы сегодняшней Василисы, но она все равно на коне и еще всем им покажет!

Буквально через месяц точка, на которой работала Василиса, стала приносить самый большой доход в книготорговой сети Рины. Новая продавщица быстро освоилась с ассортиментом, умудряясь по дороге с работы и на работу, в трамвае, а также в минуты отсутствия покупателей читать все новинки, чтобы ориентироваться в них и отвечать на вопросы клиентов, приобрела постоянных покупателей и даже поклонников.

Был у нее такой дядя Витя – дедулечка лет семидесяти, который глаз не сводил с бойкой и разговорчивой девушки, звал ее ласково деточкой и скупал все новинки зарубежных детективов. Василиса завела себе тетрадку, куда записывала своих постоянных покупателей, их пожелания, предпочтения и покупки, фиксировала себе их телефоны, а потом со склада обзванивала, сообщала о поступлениях и приглашала за новинками. За пару месяцев она выстроила целую систему продаж, наладила учет и на складе. В итоге Рина, решившая открыть еще три точки, раз торговля шла, повысила ее до коммерческого директора.

– Рин, спасибо! А что нужно делать? Уж слишком громкая должность! – поинтересовалась обрадованная Василиса.

– Будешь утром продавцов выпускать. Вечером принимать их на складе, собирать выручку, сверять накладные и остатки. А днем с Матюхой на закупку ездить – по спискам, которые сама составишь, да еще я тебе передам. Справишься? – Перечислив все обязанности Василисы, Рина сама усомнилась в возможности выполнения такого объема одним человеком.

– Да, конечно, справлюсь! Я тут уже кое-что набросала. Вот, посмотри. – Они уже подружились, и сама Рина предложила перейти на «ты». Ей было некомфортно «выканье» Василисы.

Так она и начала целыми днями общаться с Матвеем. Василиса никогда не позволяла себе звать его Матюхой, хотя все вокруг с подачи его супруги именно так к нему обращались.

Каждое утро, после того как Матвей забирал со склада подготовленный ею товар – собранный книжный ассортимент для каждой точки с учетом ее месторасположения и пожеланий продавца, – развозил его по местам вместе с еще двумя водителями, он возвращался за Василисой на склад и они ехали закупаться. Колесили по всему городу, а то и выезжали куда-то в область, в близлежащие городки и станицы, отбирали товар, покупали оборудование для точек, инспектировали продавцов, проверяли, как идет торговля.

Вечером же возвращались, он привозил на склад продавцов и выручку, она сводила остатки, подбивала итоги дня и либо передавала деньги ему, либо оставляла себе и ехала с ними домой, везя в трамвае полиэтиленовый шуршащий пакет с двумя, а то и тремя тысячами рублей – невероятная по тем временам сумма. И не боялась же, что нападут. Просто не думала об этом. Ну пакет и пакет, мало ли что в нем! Может, молоко и батон.

У него была старая, легендарная двадцать первая «волга» удивительного мятного цвета, с оленем на капоте. Василиса в марках автомобилей ничего не понимала. Просто большая машина, и все. Ну да, круто, что она, девчонка, ездила по работе будто бы с личным водителем, у них в совхозе только председатель так ездил. А тут – она, на тебе!

Матвей обожал свою машину. Он всю дорогу рассказывал, как нашел свою красотку, в каком состоянии она была, его ласточка, как он ее рихтовал, подкрашивал, заменял поршни и клапана… Что это за клапана, девушка не понимала, но слушала с неподдельным интересом. Ей нравился этот взрослый добрый мужчина.

Среднего роста, может, чуть выше самой Василисы, жилистый, тренированный, с чувством юмора, веснушками на худощавом лице, с густыми рыжими бровями над почти бесцветными серыми глазами со смешинкой и удивлением. Да, каждый раз, когда она ему что-то рассказывала, он хохотал в голос, улыбался глазами и приглаживал рукой пышные, такие же рыжие, как и брови, усы. Длинные волнистые волосы такого же апельсинового цвета, как и растительность на лице, делали его похожим на клоуна из цирка или какого-то сказочного персонажа.

Он был ровесником Рины и старше Василисы на семнадцать лет, но она этого абсолютно не чувствовала. С ним было легко и спокойно общаться. Во время их бесконечных ежедневных поездок они обсуждали все на свете, начиная от рабочих моментов – это пока они еще плохо знали друг друга – и до глубоко личных тем.

Спустя полгода Василиса хорошо знала всю семью – они приняли ее как свою. Она больше не чувствовала себя одинокой в этом большом городе, уверенно стояла на ногах, у нее появились деньги, она даже смогла кое-что отложить на обучение – решила, поработав в компании, поступать на юриста – ну, не в этом году, так в следующем, может быть, на заочный, на платный, вот и начала копить. Дружила с Риной, обсуждала с ней ассортимент и развитие компании, помогала подбирать продавцов, готовила отчеты по продажам, ведала закупками и вела склад. Она и сама забыла, что ей всего лишь девятнадцать: все относились к ней, как к равной, а с Матвеем они вообще сблизились как друзья или приятели, а может, и родственники – вот тут она никак не могла для себя решить, на что больше похожи их отношения.

Дети Рины и Матвея звали ее Васенькой и всегда радовались ее приходу. С ними сидела няня – пожилая женщина Марфа, какая-то дальняя родственница из деревни. Крупная, высокая, с плотным выпирающим животиком, полными руками и миниатюрной головой на почти отсутствующей шее. Волосы она всегда собирала в пучок, а сверху повязывала косынку.

Свою задачу в воспитании детей она видела в том, чтобы досыта и вовремя кормить. Поэтому все время находилась на крохотной шестиметровой кухне, где умудрялась готовить разносолы на всю семью: Рину с Матвеем, четверых сорванцов, а также заходящих к ним все чаще и чаще Василису и Леонида – финансового директора, одноклассника и друга Рины. Там же, на кухне, Марфа и ночевала. Она жила вместе с Риной и Матвеем, на балконе стояла ее раскладушка, которую она каждый день собирала и разбирала, запихивая свою постель в стенной шкаф.

Утро в семье начиналось рано и своеобразно. По всему дому лежали стопками книги. Они действительно были везде: даже в ванной, детской и на балконе. Василиса теперь все чаще приходила в эту квартиру, став своей, и каждый раз удивлялась той энергии жизни, которая тут фонтанировала из всех, начиная с Марфы – женщины сильно пожилой, но очень деятельной.

Обычно она вставала первой, будила детей, умывала, одевала младшего и заносила в спальню родителей, которые спали на разложенном диване посреди комнаты, заставленной книгами и детскими игрушками. Спальня при этом не считалась какой-то приватной зоной, что тоже удивляло Василису. В ее семье в комнату родителей можно было заходить только по стуку и спросив разрешение. Тут же все ходили туда-сюда. Марфа по-деловому открывала дверь ногой, удерживая на руках младшего мальчика, относила его Рине, пока сама кормила старших детей и командовала ими. Она собирала свою раскладушку и так же, через комнату, мимо лежащих еще в постели супругов, тащила ее на балкон.

Вокруг бегали дети. Девочки-близняшки, совершенно очаровательные, пошедшие породой в отца, похожие на двух рыжих котят с солнечными волосами и голубыми глазами, пытались проникнуть в комнату родителей и тоже забраться в постель, нянька тянула их обратно, младший, трехлетка, заходился криком, старший, двенадцатилетний мальчик, сын Рины от первого брака – о чем она почему-то постоянно упоминала – бегал по всей квартире, собирая портфель перед выходом в школу. Во всей этой катавасии только один человек оставался совершенно невозмутимым – Матвей, который безмятежно спал. Он просыпался неохотно, когда все разойдутся, уже встанет, соберется и уедет жена, а там и он забрасывал в себя чашку кофе, выкуривал на балконе сигарету, садился в машину и ехал к Василисе, если она утром не приходила к ним сама, как бывало все чаще.

Ее приглашала Рина. Они вместе завтракали сырниками, состряпанными Марфой, обсуждали планы на день, после чего Рина уезжала. За ней на черном «мерседесе» приезжал Леонид. Он был всегда в костюме, пузатый, с большой лысиной, в маленьких очках на мелком же лице. Василисе он напоминал крота из сказки «Дюймовочка». Каждый раз, когда она его видела, вспоминала мультик и мысленно прыскала от смеха.

Он и нес себя так же важно, надменно, мало говорил и всегда уводил Рину под руку. В какой-то момент, узнав Рину ближе, Василиса догадалась, что они с Леонидом любовники, в чем потом Рина сама же ей и призналась – разоткровенничалась по-бабски.

– Да, ты верно подумала, я перехватила уже не раз твой взгляд. Я сплю с Леней, – затянувшись сигаретой на лестнице, как-то сказала Рина.

– Ну… – Василиса замолчала. Она не знала, что говорят в таких случаях. Чувствовала себя неловко, ей было жаль Матвея. Будто это не Рина, а она сама предает его, изменяя с этим отвратительным кротом. – Тебе это нужно, наверное… – собравшись, продолжила она.

– Мне? Конечно, нужно. Ты знаешь, мы с Мотей не спим уже больше года: наверное, он мне отвратителен как мужчина… Да, он неплохой отец, возится со всеми детьми, когда не занят, а занят он только благодаря мне. Совершенно никчемный человек, да ты и сама видишь. Ноль без палочки. – Рина загасила сигарету о баночку на подоконнике, вытащила из кармана халата пачку и предложила Василисе. Та поколебалась, но взяла.

– Ну, ты же вышла за него замуж, да и дети у вас, – недоумевала девушка.

– Да, второй раз вляпалась, да еще троих умудрилась как-то родить. Вот ведь наказание! Представляешь?

– Ты их не хотела? – осторожно спросила Василиса, не веря в происходящее.

– Да, ты еще маленькая, конечно, извини, зря я этот разговор завела, не готова ты еще. У тебя мужчина был? Ну, в смысле секс был уже?

– Нет. – Василиса отвернулась, сделала затяжку, глядя в окно, не решаясь взглянуть Рине в глаза. Как она вообще будет теперь с ними со всеми общаться, зная, что Рина не любит мужа, не хотела детей, для которых вроде как работает и зарабатывает им всем на новую квартиру?

Все, что она видела и что о них думала – крепкая работящая семья, состоящая из счастливых родителей в окружении кучи веселых детишек, – в один миг рассыпалось, как рассыпаются на берегу моря пирамидки из камней, построенные туристами, как только те отходят в сторону: подует ветер – и символ их благополучия превращается в ничто.

«Лучше бы я этого не знала», – думала Василиса по прошествии времени. Главным образом известие об адюльтере Рины изменило ее отношения с Матвеем. Она жалела его, присматривалась к нему, размышляя, знает он или нет, а если знает, то как может продолжать жить с женой, что он чувствует. Ее жалость сблизила их еще больше.

За время работы вместе, ежедневно находясь в тесном пространстве салона автомобиля, задерживаясь вместе на складе допоздна, изредка оставаясь в квартире среди детей, играя с ними в шумные игры с прятками, визгами и криками, они с Матвеем стали хорошими друзьями. Василиса уважала его как мужчину, который помогает семье, прекрасно ладит с детьми, добр со всеми, всегда приходит на помощь, внимателен к жене и к няне, к их продавцам, всегда сам подменит на точке, если кто-то заболеет, подвезет домой, если идет дождь.

Теперь же каждый раз, когда говорила с Риной, Василиса представляла ее в объятиях Леонида. Почему-то опять было противно, хотя, казалось бы, какое ей-то дело? Леонид настолько отличался от Матвея и внешне, и характером, что девушка невольно задавалась вопросом: как одна женщина может любить настолько разных мужчин? И любила ли Рина Матвея, когда выходила за него замуж? Как вообще получилось, что сейчас, по прошествии нескольких лет, она его буквально ненавидела, ну или только говорила так? Ведь продолжала же с ним жить.

Сама Рина была очень похожа на Леонида, их можно было принять их за брата и сестру. Такая же крупная, с бесформенной фигурой. После трех родов ее живот так и не встал на место и висел «фартуком» над брюками, которые она предпочитала носить с длинными свитерами или майками навыпуск. Сутулые покатые плечи, большая грушевидная грудь – бюстгальтеры она отрицала, поэтому груди свисали до живота. Жидкие светлые волосы были всегда собраны в гульку одной и той же темно-коричневой заколкой-бананом. Пухлые губы над выступающим вперед подбородком и цепкие, ухватывающие суть собеседника, словно сканирующие тебя глаза. Она не заморачивалась с макияжем, прической, да и одеждой тоже. Лишь изредка надевала черную атласную юбку с надорванным разрезом, когда шла на утренник в сад либо на классное собрание в школу к старшему сыну.

Двадцатое августа 1992 года. Василисе в этот день исполнилось девятнадцать лет и прошел год, как она уехала из станицы, начав жить одна, без своей семьи.

Первой ее поздравила баба Нюра. Она встала совсем рано, затемно. И настряпала рванцы – фирменное блюдо, которое, по ее же словам, помогло выкормить шебутную ораву ее детишек. Василисе понравилось это простое блюдо, ну, Нюра и решила порадовать свою Васеньку. Разбила одно яйцо, замешала в него муки – до густоты сметаны, чуть присолила, взяв щепотку серой каменной соли из стоявшего у плиты керамического горшочка. Вода в чугунке уже закипела, осталось лишь выкладывать в бурлящую воду густую яичную смесь, зачерпывая ее чайной ложкой. Постепенно, один за одним, сварившиеся кусочки всплывали, похожие на белые пухлые облачка. Баба Нюра выловила рванцы шумовкой, сложила в глубокую тарелку, сдобрила кусочком сливочного масла и пошла будить Василису.

На большом деревянном столе стояла тарелка с рванцами, присыпанными сахарным песком, и лежал сверток с подарком – отрез шелкового атласа василькового цвета для нового платья. Где только нашла такой?

Настроение у Василисы было приподнятое и даже праздничное, несмотря на пасмурный день и холодную ночь. Что-то погода не радовала, а она так хотела надеть новый костюм, который сшила себе сама, купив по случаю трикотажное полотно цвета спелой тыквы. Выкройку нашла в номере «Бурда Моден», обнаруженном у Рины дома среди детских игрушек и ворохов одежды. Юбка-карандаш, чуть присборенная на резинке, и оригинальная блузка с прямой спинкой и двумя перекрещивающимися полочками на груди. Фасон ей очень шел. Талия казалась еще тоньше, а грудь и бедра, напротив, еще аппетитнее, насыщенный тыквенный или абрикосовый цвет подсвечивал синеву глаз и гармонировал со смуглой кожей. И вот расстройство! Такая погода!

Чуть подумав, она накинула сверху коротенькую бордовую курточку – если что, снимет днем, чмокнула бабу Нюру и помчалась на склад.

Когда она с утра вошла в офис, на столе стоял букет оранжевых роз, очень похожих по цвету на ее новый костюм. Она подбежала к столу, наклонилась над абрикосовыми красавицами и вдохнула такой знакомый с детства розовый аромат.

– Спасибо! Я знаю, что это от тебя! – обернулась она к стоящему в дверном проеме Матвею, сияя синими глазами.

– Да, это от нас с Риной, – пробасил он, так же лукаво щурясь ей в ответ.

Их отношения были на грани дружбы и чего-то большего. Она это чувствовала, старалась не развивать тему и отгонять подобные мысли, уговаривая себя, что ей только кажется. Хотя разве может казаться, что ты нравишься мужчине? Женщина считывает это на интуитивном, природном, животном уровне. Мимолетный взгляд, случайное прикосновение – до мурашек; казалось бы, простая забота, а нет, не простая – чувственная, волнующая.

От него всегда по-особенному пахло. Этот запах для нее стал родным и ассоциировался с ним, даже когда его не было рядом. Вот на стуле лежит его куртка, пропахшая машинным маслом и куревом, пропитанная его мужским потом, давно не стиранная, с засаленными рукавами – и от этого еще более близкая своей естественной узнаваемостью.

Так же пахло у него в салоне «волги». Василиса, садясь в машину, поймала себя на мысли, что ей нравится терпкий дух, исходящий от этого мужчины, он волнует ее… Она привыкла к нему, да, пусть как к другу, ведь он был настолько старше ее, что она его, кроме как друга, и не могла по-другому воспринимать, тем более зная, что он женат, и не просто женат, а на ее подруге и начальнице. Нет, ей только кажется, он не может ей нравиться.

– Слушай, Рина просила передать, что поздравляет тебя, ну и Ленька тоже, да я, естессно, присоединяюсь. Она извиняется, что не смогла тебя лично поздравить, они на три дня уехали куда-то на переговоры.

– Ой, ну конечно, я все понимаю! Мне очень приятно, спасибо за розы, тебе спасибо! – она еще раз посмотрела на него, не скрывая своего восхищения, но тут же осадила себя. – Ну ладно, ты, наверное, иди, я тут сейчас все закончу, да и поедем.

Матвей вышел. А она постояла несколько минут в задумчивости, вспоминая свою станицу, маму, Риту, Игоря и отца. Да, пожалуй, Матвей ей чем-то напоминал отца. Основательностью своей, что ли, а может, этим мужицким запахом, который от кого-то противен, а от кого-то слаще самого дорогого парфюма и пробирает до мурашек.

День тогда выдался суматошным. Вышли несколько новых продавцов, Матвей повез ее с ними на точки, чтобы провести инструктаж и ввести в курс дела, потом они уехали на закупку, мотались по типографиям, даже за город съездили.

Весь день он был как-то по-особенному нежен с ней, предупредительно выходил из машины и, подыгрывая, несколько театрально распахивал перед ней дверь, прищелкивая несуществующими каблуками кроссовок, заложив большой палец за невидимый жилет, проводя рукой по топорщившимся рыжим усам.

– Прошу, пани! Вылезайте, именинница! – пафосно произносил он, намеренно понижая голос.

Когда они возвращались из близлежащего городка, где располагался один из их поставщиков, Матвей остановил машину в пролеске, съехав с основного шоссе.

– Куда мы? Что-то случилось с машиной? – обеспокоенно поинтересовалась Василиса.

– Нет, что-то случилось с тобой, – загадочно улыбался он. Заглушил мотор и приказал ей сидеть, пока он ее не позовет.

Она слышала, как он открыл багажник, что-то вытащил и ушел в сторону леса.

– Мадам, извольте отобедать! – Матвей открыл дверь и подал ей руку.

Оказалось, что буквально в десяти шагах от авто была тропинка, ведущая к небольшому ручью. На берегу лежало огромное поваленное дерево, Матвей постелил на него цветастый платок, нарезал на нем арбуз, поставил два бокала и шампанское. Несмотря на всю красоту и даже романтику, сильно пахло жареной курицей.

– А где горячее? – спросила Василиса в недоумении.

– Вот ведь! Учуяла! – засмеялся Матвей и вытащил из кустов пакет с разделанной курицей гриль, завернутой в лаваш.

– Ну ты даешь! Хозяйственный какой! – хохотала Василиса.

– А что тут есть-то в этом арбузе? А ты вечно голодная, – Матвей раскрыл пакет и протянул ей сочную, еще чуть теплую куриную ножку и помидор.

– Ага! А шампанское? Тут день рождения или как?

– Точно! Давай! – он откупорил бутылку, разлил по бокалам искрящуюся сладкую жидкость.

– За что пьем? – спросила она, чуть прищурившись и откровенно флиртуя с ним.

Весь тот день Василиса наблюдала за Матвеем, словно увидев его с другой стороны. Известие о том, что Рина с Леонидом уехали на три дня в командировку перед выходными, заставило ее задуматься и не поверить. Уж она-то понимала, куда и зачем они поехали. А Матвей остался с ней. Ей казалось, что он знает все о своей жене и ее бывшем однокласснике. Было непонятно, почему он продолжает жить с Риной, будто бы ничего не происходит. Может, Василиса просто мала и не понимает чего-то в этой взрослой жизни? Но как, как так может быть, чтобы Рина предпочла какого-то непонятного и ушлого Леонида своему мужу – доброму, веселому и заботливому отцу ее детей, который еще и усыновил ее ребенка от первого брака?

– За тебя, потрясающая Василиса! Будь самой счастливой! – Матвей поднял бокал, чуть помедлил и подошел к ней, сделал еще шаг и оказался так близко, что она почувствовала тепло его разгоряченного тела.

– Спасибо, друг! – сделав шаг назад, намеренно увеличив дистанцию между ними, громко продекламировала Василиса, протянула руку, дотронулась своим бокалом до его, осушила свой до дна и, взяв себе кусочек спелого арбуза, жадно откусила. Сок потек по ее губам, капнув на новую блузку. – Ой, вся обляпалась!

Она положила арбуз на их импровизированный стол, одной рукой отерла губы и подняла глаза на Матвея, который стоял и смотрел на нее завороженно. Говорили только их глаза, слов не было, да они были и не нужны. Он хотел сгрести ее в охапку и зацеловать, снимая с ее губ арбузный сок, смешанный со вкусом шампанского, ароматом роз и молодости, который она излучала. Василиса останавливала его взглядом, почти умоляла не делать этого, хотя хотела ощутить его прикосновения больше всего на свете. Мгновения, которые длятся целый век.

– Давай уже поедем, а? – она первая очнулась от нашедшего на них морока. – Спасибо, было волшебно!

Он отвез ее в офис и уехал. Попрощался сухо. Нет, не обиделся. По его взгляду, брошенному напоследок со словами: «Сегодня там Марфа одна с детьми, пора мне», – она почувствовала, что он ей даже благодарен за то, что ничего не случилось, а может, ей только показалось, ведь у нее совсем не было опыта с мужчинами. Она действовала, опираясь на свое сердце и собственные представления о дружбе. Рина так ее выручила, поддержала, всему научила, дала работу, повышение, пустила в свою семью. Нет. Чем бы она там сама ни занималась, с ней невозможно так поступить.

По пятницам была самая большая выручка. Продавцы уже разошлись, сегодня за деньгами никто не приедет, а значит, ей нужно было везти пакет домой, пересчитывать, сортировать купюры по номиналу, перетягивая резинками, чтобы утром передать Матвею. Помещение склада не охранялось, книги вряд ли кто-то украдет, мороки их сбывать уж слишком много, а вот деньги Рина не разрешала оставлять на ночь.

Как обычно, Василиса завернула увесистую пачку выручки со всех точек в газету, положила в шуршащий полиэтиленовый пакет с ручками, туда же вложила новенькое издание Стивена Кинга, решив почитать перед сном, выключила свет, окинула взглядом двор, заперла дверь и пошла, торопясь успеть на последний трамвай.

Он вошел через остановку. Щуплый такой, неприметный и тревожно холодный. Василиса давно заметила, что она хорошо чувствует людей. Были люди теплые – от них веяло добром, спокойствием, к ним хотелось быть ближе, чтобы согреться от их света, которым они щедро делились буквально со всеми, кто был рядом. Такие люди были ранимыми и беззащитными. Такой была ее сестра Рита. Несмотря на то что она маленькая, к ней все тянулись, хотели общаться, у нее было много друзей и никто не мог на нее обидеться… Еще Василисе казалось, что именно таким человеком был Паша – теплым и светлым.

Еще ей встречались люди нейтральные – они самодостаточные, всегда наполненные и никогда не делятся, сами в себе. Ну, например, Матвей, рассуждала Василиса, или ее отец.

А мама? Мама была отдающей, но не всем, а только тем, кому считает нужным, она распределяла свою доброту, распространяя ее дозированно – сама же ни у кого не забирала, умея самовосполняться. Такой же была и баба Нюра. Она была теплой к Василисе, но холодной ко всем другим окружающим ее людям.

Вошедший же в трамвай мужчина был опасным. Он забирал не спрашивая, как вампир из фантастических романов, которые она проглатывала, работая с книгами. Это было зло, и оно было рядом с ней в абсолютно пустом трамвае, где их было всего трое: она, водитель – там, далеко, в начале салона за стеклянной дверью – и зло в коричневой куртке с капюшоном, держащее руки в карманах.

У Василисы проступила испарина на лбу, она крепче прижала к себе самый обычный на взгляд постороннего пакет, мужчина шел в ее сторону, раскачиваясь в такт движению трамвая. Взгляд его был затуманен, словно он плохо соображал, где находится и кто перед ним. Они приближались к очередной остановке.

Последний трамвай останавливался только по требованию, если остановка пустая – он проедет мимо. Василиса лихорадочно соображала, что ей делать в этой ситуации. Расстояние между ней и вторым пассажиром сокращалось с каждым нетвердым шагом безумца, сверлившего ее глазами.

Шаг, еще шаг, мужчина покачнулся, удержал равновесие, выровнялся и продолжил путь к ней, оцепенело сидящей на заднем сиденье, как загипнотизированная взглядом змеи жертва.

Трамвай вошел в поворот, коричневая куртка потеряла равновесие, мужчина вытащил руку из кармана, в воздухе перед Василисой мелькнуло что-то блестящее, она рывком вскочила, в этот же момент мужчина бросился на нее… Трамвай вышел из крутого поворота; вспомнив свои мальчишеские драки в детстве, Василиса выбросила вперед ногу – в пах нападавшего, тот от неожиданности скрючился пополам, закрыв инстинктивно обеими руками место удара и выронив нож. Трамвай опять подыграл Василисе – на крутом повороте нападавший не удержал равновесия и скатился к двери. Василиса что есть сил, в два прыжка, достигла водительской двери, удерживая пакет с выручкой, стала колотить в дверь выхода. Водитель понял, что происходит что-то неординарное, и выпустил ее, открыв на ходу только переднюю дверь. Она буквально выпала из трамвая и очутилась… в объятиях Матвея.

– Тихо-тихо, все уже хорошо, ненормальная моя! – он подхватил ее на руки, оглянулся по сторонам и понес в салон своей «волги», припаркованной на обочине.

– На-ка, выпей, хорошо, что мы с утра не допили, вот и пригодилось. – Он усадил ее на пассажирское сиденье. Захлопнул дверь, обежал машину, сел за руль и погнал за трамваем.

Передний диван в двадцать первой модели «волги» широченный, кожаный и не разделен коробкой передач, которая находится на руле, большие мягкие пружины амортизируют движение автомобиля, мягко подбрасывая своих пассажиров.

Ошеломленная произошедшим, Василиса никак не могла прийти в себя. Она выпила залпом налитое в бумажный стаканчик шампанское, потянулась за бутылкой и налила себе еще, расплескав на юбку. Салон заполнил аромат винных паров.

– Ты что? Ты как? Откуда? – чуть придя в себя, начала сыпать вопросами она.

– Я сигналил тебе всю дорогу – ты что, не слышала? – Он свернул в тихий проулок и остановил машину. На улице не было ни души. Они стояли во дворе заброшенного дома под сенью какого-то огромного лиственного дерева, от ветра ветки чуть раскачивались, успокаивающе шурша.

Матвей заглушил автомобиль.

– Ну, иди ко мне, иди, глупыша мой… Ну как ты так? Я же приехал за тобой, а ты на моих глазах – в этот трамвай! Еду за ним, вижу: тип там мутный какой-то… Ну, я сигналил, а он все мчит, водитель – придурок какой-то… Ну как ты не слышала?

Он обнял ее за плечи, сдернул со спинки сиденья плед, накрыл ее и себя. Они вдвоем оказались под колючим верблюжьим пледом, пахнущим шерстью, окутанные его ароматом машинного масла и сигарет, смешанным с парами шампанского и флером роз от ее волос. Они были так близко друг к другу, как маленькие дети, которые прячутся от всего мира под обеденным столом.

– Я… Я не слышала, прости, прости меня… – начала было говорить она, сердце бешено колотилось, казалось, что его удары слышны даже за пределами авто, от пережитых эмоций ее знобило.

Мир замер.

Он целовал ее жадно, как целует изголодавшийся по своей женщине, любящий и страдающий по ней взрослый опытный мужчина… Утолив свой первый голод, дотрагивался подушечками пальцев до ее лица, прорисовывая каждый изгиб, закрывал поцелуями рот, когда она хотела что-то возразить, а руки настойчиво изучали ее тело, нежно гладили острые девчоночьи колени. Приподняв выше тонкий трикотаж сбившейся юбки цвета спелой тыквы, он соскользнул между ее бедер, настойчиво раздвигая ее плоть, стремясь проникнуть выше – туда, где пульсировала влага желания.

Навалился тяжестью своего тела, подмяв под себя, высвободившись от руля, задрал ее блузку и впился губами в теплые упругие соски, достигнув рукой ее лона, нежно ласкал грубыми шершавыми пальцами ее розовый цветок желания. Василиса стонала под ним, извиваясь и двигаясь в такт его ласкам; все ее мысли, смятения, страхи улетучились, уступив место животному желанию, которое было сильнее нее… Оно таилось внутри давно, лишь изредка укрощаемое, когда она позволяла себе самоудовлетворяться, предаваясь фантазиям о близости с мужчиной.

То, что происходило с ней сейчас, не было похоже ни на что – она ощущала себя горячим пластичным тестом в руках умелого скульптора. Это был великолепный танец двух партнеров, один из которых умело вел, а второй стремительно обучался, встраиваясь в их общий ритм.

Когда он вошел в нее, она чуть вздрогнула от пронзившей боли, он прикрыл ее вскрик поцелуем, приостановился, приподнялся над ней на руках, с тревогой заглянул в глаза, ожидая ее одобрения, прижался к ней еще сильнее, соприкасаясь бедрами, впился в губы до боли, перекрывая одну боль другой, стараясь доставить ей наслаждение, освободил ее лоно от себя, сдержавшись, и продолжил ласкать, путешествуя умелыми пальцами во влажной и податливой глубине ее тела.

Василиса извивалась, отдаваясь ему целиком, без остатка, поддаваясь его ласкам, стремясь слиться с ним, не понимая как и зачем, но стремясь сделать ему хорошо. Чувствуя себя неопытной, она движениями просила его подсказок и он умело направлял ее. Финальный аккорд они отыграли вместе, слившись в поцелуе, на миг оба замерли, боясь думать о случившемся, умоляя сознание не возвращать их в реальность.

* * *

– Что ты! У меня самый замечательный папа на свете! Я ж пацанка, с братом старшим росла и его друзьями! – заливалась хохотом Василиса.

Прошло буквально полчаса после их близости, на улице ничего не изменилось. Все так же чуть слышно шумели над ними ветви дерева, ветер залетал в приоткрытые окна автомобиля, вокруг не было ни души.

Очнувшись, вынырнув из дурмана объятий, придя в себя, испуганная, она собралась и решила не портить себе такой знаменательный момент жизни. Ведь что бы ни случилось дальше, этого уже не изменишь – она стала женщиной, и это было удивительно и прекрасно. Обо всем остальном она будет думать завтра, как Скарлетт, которую она теперь понимала еще лучше.

Поправляя одежду, Василиса смеялась, подбадривая Матвея, который сам был явно огорошен своей несдержанностью. Ей хотелось казаться взрослой, она же сама согласилась, а он ее, по сути, спас. Это уже потом, когда останется наедине с собой, она будет думать, что теперь делать, а сейчас она не без удовольствия слушала Матвея.

– Нет, ну как ты его, а? Я ж видел, как он скрючился! Огонь, просто огонь-девушка! – Он притянул ее к себе и поцеловал еще раз. – А сладкая какая, м-м-м…

– Нет, погоди, ты правда видел?

– Конечно! Я же говорю, что ехал за трамваем и сигналил, чтобы тот остановился.

– Так вот, у меня самые замечательные папа и брат. Мама тоже хорошая, она как злой полицейский – если что, кричит как чайка, а папа добрый, хотя на самом деле всем рулит он, просто умело прикидывается до поры до времени! – Василиса помахала руками, изображая белую птицу. – Папа – красивый великан с добрым сердцем. Именно он и брат научили меня вот таким премудростям: если видишь, что можешь убежать, беги. Нет? Бей всем, что есть под рукой!

– Да ты вообще! Видел я этот удар, тот козел, наверное, до сих пор в себя не пришел. Я аж сам съежился! – засмеялся Матвей, прижимая ее к себе и целуя в висок. – Отчаянная моя!

– Да! Отец и научил меня, как бить и куда. Всегда говорил: запомни, ты ни в чем не виновата! Если на тебя напали, не подставляй другую щеку! Я ему очень благодарна! Как знал! Вот и пригодилось!

* * *

Все новое поначалу кажется невероятным, непривычным и необычным. Потом мы быстро осваиваемся, притираемся, находим новые грани, еще чуть-чуть – и казавшееся волшебством станет рутиной. Главное – удержаться, приложить усилия и не перейти эту тонкую грань начала конца.

* * *

Так же страшно и стыдно было во второй и третий раз, но их непреодолимо тянуло друг к другу и, согрешив однажды, она считала, что ей теперь можно все: хуже и противнее на душе быть уже не может.

Постепенно они привыкли и уже не могли друг без друга. Каждый находил для себя свои оправдания. Василиса заглушала совесть мыслями о несправедливости, о недопустимом поведении самой Рины, которая совсем стыд потеряла и вела себя на людях с Леонидом так, будто бы у нее было два мужа – один дневной и на окладе, второй ночной и по паспорту. «Мне тебя в ЗАГСе выдали, так что я за тебя отвечаю», – шутила Рина, подкалывая Матвея, который молчал, не вступая с ней в спор, только желваки у него ходили да сигареты быстро заканчивались.

Что думал Матвей об их отношениях? Кто она для него? Василиса часто размышляла об этом, пыталась с ним заговорить, обсудить их возможное будущее, наблюдая, как укрепляется связь Рины и коммерческого директора. Даже – о господи! – представляла себя рядом с ним и его детьми в качестве их матери, потом гнала от себя такие крамольные и постыдные мысли, хотя, видя отношение Рины к детям, которые постоянно были с няней или с отцом, наблюдая ее безразличное и даже уничижительное отношение к мужу, Василиса иногда думала, что все возможно. Но вот Матвей – о чем думал он? Откровенности между ними не было.

Их физическая близость постепенно теряла накал первых недель и месяцев, они встречались по работе ежедневно, и, по сути, их отношения напоминали обычную семейную пару с необычным образом жизни – хотя разве в семье, построенной на любви, так происходит?

– Ты же знаешь? – спросила она его как-то в лоб, не в силах понять его позицию. Они встречались уже несколько месяцев. То в гостинице, то он брал ключи у какого-то приятеля, а чаще на природе или в автомобиле, любили друг друга с животной страстью, набрасываясь, сгорая от нетерпения. Он изливался в нее со всей страстью и ненавистью к изменам жены, обладая ею, наслаждаясь ее темпераментом и молодым упругим телом, совсем не думая о ее душе и чувствах. Им было просто хорошо, и он считал, что этого достаточно, абсолютно не пытаясь вникнуть, что же она за человек, – не потому, что не хотел, а потому, что не задумывался об этом. Его связь с этой молодой, красивой и необычной девушкой, которая нравилась его жене, была своеобразной местью Рине и попыткой вызвать у нее ревность.

Рины не было неделю. Василиса ночевала у них в квартире. Нет, там между ними ничего не было, она спала на кухне на раскладушке – просто Марфа уехала в деревню навестить своих, а близняшки заболели, Матвей не справлялся, и она сама предложила остаться, узнав от него, как ему сложно.

Ухаживала за девочками, они температурили, горели огнем, разметав по подушкам огненные волосы, казавшиеся полыхающим костром на контрасте с бледными личиками с погасшими веснушками.

Она укачивала их на руках, посадив к себе на колени – одну на правое, вторую на левое, – таких абсолютно одинаковых и в то же время совсем разных. Василиса пела им песенку Мамонтенка про маму, которая обязательно вернется, переводя взгляд с одной девочки на другую, не преставая удивляться: они были копиями друг друга, при этом одна была похожа на Рину, а вторая – на Матвея.

Матвей ночевал в другой комнате, забрав к себе младшего мальчика. Старший же сидел с книгой на верхнем ярусе своей кровати в комнате рядом с Василисой. Он был необычайно молчалив для ребенка. Черноглазый, смуглый, с темными волосами, абсолютно не похожий на Рину, видимо, пошел в породу своего погибшего отца-кавказца.

– Знаю. Если ты об этом, – сухо ответил Матвей, показывая, что продолжать не намерен.

Они сидели на кухне. Дети заснули. Она поставила чай и присела на край раскладушки. Из распахнутого халата торчали голые беззащитные коленки.

– Ответь мне, почему? – тихо попросила она, боясь разбудить детей.

– Ты сама не понимаешь? – Матвей вытащил из пачки сигарету и наклонился над плитой, чтобы прикурить. – Не понимаешь?

– Из-за них? – Василиса показала рукой в сторону комнаты, где спали дети.

– Так не спрашивай, если знаешь. Не рви мне душу. – Он затянулся и отошел к окну.

Белая майка-алкоголичка обтягивала худое жилистое тело со шрамами, вытянутые тренировочные штаны висели на нем.

Она смотрела на его такую уже хорошо знакомую ей спину и боролась с желанием подойти и обнять, почувствовать напряжение мышц, провести рукой по волнистым рыжим кудрям, вдохнуть его запах, прижаться губами к плечу.

В комнате заплакала одна из девочек. Щеки Василисы вспыхнули румянцем, лицо залилось краской стыда. Она вскочила, судорожно глотнула остывший чай и поспешила в детскую, поправляя на бегу распахнувшийся халат.

* * *

Зимой приехала гостья из станицы. Василиса изредка созванивалась с Наташей, благо в офисе стоял телефон. Вечерами, когда задерживалась, она набирала подруге и они мило, по-девчоночьи сплетничали о том о сем. Как-то Наташа в разговоре упомянула их одноклассницу Люсю Бельченко – ту, что была самая ранняя и бойкая из них.

– Представляешь, Люська-то уже успела развестись. О как! – выпалила Наташа суперновость, которую, видимо, обсуждала вся станица.

– Ничего себе! – удивилась Василиса. – Да, она еще в школе зажигала. А дети, дети есть?

– Нет, она ж умная была, хотя не такая уж и умная. Ты не представляешь, как ей сейчас все наши бабы кости перемывают.

Василиса подумала, что было бы с ней, узнай в станице о ее отношениях с Матвеем: «Распяли бы на площади перед Домом культуры, наверное».

– Да уж, не позавидуешь ей; а чего развелись-то? – поинтересовалась Василиса.

– Да просто надоели друг другу. Она тут ко мне забегала, мы посидели с «чайковским», – продолжила Наташа, намекая на что-то более крепкое, чем чай. – Говорит, что работать он не хочет, страсть прошла, секс никакой, детей она от него не хочет и смысла тащить его по жизни не видит. Мать моя как узнала, такую лекцию мне прочла! Я и так замуж не собиралась, а теперь уж и подавно.

– Да, ну дела! И что она теперь делать собирается?

– Так я потому и звоню. Уехать она хочет подальше из станицы. Буду, говорит, новую жизнь начинать, без них всех. Вот я и подумала, может, тебе там продавцы нужны или помощник на склад, обещала ей с тобой переговорить.

Так у Василисы на складе оказалась в помощницах Люся, ставшая снова Бельченко. Нельзя сказать, что девушки, живя в станице, дружили, хоть и были одноклассницами. Приятельствовали – да, дружили – нет. Но когда мы вырастаем, оканчиваем школу или институт, выходим на большую арену жизни, то наше отношение к одноклассникам и одногруппникам меняется. Теперь уже мы смотрим на них, как на людей, проживших вместе с нами нашу детско-юношескую историю. Мы встречаемся с ними с особой радостью, узнавая себя прошлых.

– Интересно у вас тут! Спасибо, что пристроила меня. – Люся ходила по помещению склада, перебирала книги на полках и вникала в рабочий процесс.

Василиса не только попросила Рину за нее, аргументировав необходимость в помощнице ростом продаж и количества точек, но и временно устроила землячку на постой к бабе Нюре, подготовив для нее соседнюю комнату.

– А ты сколько тут получаешь? Больше, чем Рина мне обещала? – Люся присела напротив стола Василисы, подперла кулачками большое круглое лицо с веснушчатыми выступающими скулами и зелеными глазами.

– Не считаю нужным отвечать тебе, – сообщила ей Василиса, удивившись такой наглости. Ей вообще была неприятна Люся еще в школе, она по наивности решила, что прошло время и приятельница могла измениться, еще и Наташа за нее попросила – подруга все-таки.

Но нет, не изменилась. Люся ходила по складу, что-то выискивала, задавала неприятные вопросы, вроде простые, но какие-то скользкие. Сама бы Василиса такое никогда не спросила. Ну, вот про зарплату, например, это же неприлично спрашивать, а работать и жить им теперь, благодаря ее же доброте, предстояло вместе.

Люся быстро освоилась. Нет, не с работой, а с тем, как можно умело пускать пыль в глаза. Она создавала видимость активной деятельности в присутствии Рины и Леонида, вовремя сообразив, кто тут главный и от кого зависит оплата ее труда. В присутствии Василисы и Матвея она пила чай, бесконечно курила и отпрашивалась куда-то сбегать: то в магазин, то на вокзал, то еще куда-нибудь. Василисе казалось, что Люся подрабатывает где-то еще или встречается с кем-то за ее спиной.

Лето девяносто третьего выдалось засушливым. Жара стояла неимоверная. Баба Нюра плохо переносила солнце, жаловалась на давление и все реже выходила из дома. Для нее было благом, что теперь вместе с ней живут две девушки. И на еду хватало, и на дрова к зиме, она почти перестала выпивать, завязав, как обещала Василисе, с зеленым змием. Баба Нюра искренне полюбила «свою Васеньку», как она ее называла, и с опаской относилась к Люсе, время от времени жалуясь на нее Василисе.

– Темная она какая-то, внучка, ты аккуратнее с ней, знаю твою открытость и переживаю… Бедой от нее пахнет за версту, гнилой человек! – выдала как-то баба Нюра, когда они вдвоем с Василисой сидели на кухне вечером.

– Да бросьте вы, она всегда такая была, еще со школы. Хитрая, но безобидная. Мне тоже порой не нравятся ее вопросы и привычка возникать там, где ее не ждали.

Зато за полгода совместной работы Люся стала лучшей подругой Рины. Та уже редко оставалась поболтать с Василисой, все больше поручений давала Люсе, которая буквально преследовала Рину, беспрестанно говорила ей комплименты, делала маленькие презенты и нашептывала сплетни, донося на всех сотрудников компании. Из-за нее уже уволили двоих продавцов-старожилов, которые делали хорошую выручку. Ни Василиса, ни Матвей не смогли переубедить Рину. Василисе все это не нравилось, она хотела поговорить с Люсей, несколько раз даже начинала этот непростой для нее разговор, но та лишь делала вид, что не понимает, о чем Василиса толкует.

– Да брось ты, Васька! Нюру я твою обижаю, ишь, тоже мне королевна нашлась! Она из-за наших денег теперь дома сидит и картоху с колбасой трескает, ну разбудила ее разок посреди ночи, когда с гулянки пришла, ну и что? За все уплочено! – высказалась она в ответ на просьбу Василисы быть повежливее с бабой Нюрой. –  А дебилов этих двоих давно пора было гнать, они же книги откладывают и дают постоянным покупателям их читать без оплаты в кассу, может, себе на карман мимо Рины за прокат берут.

* * *

Послышался стук двери спальни. За ним хлопнула дверь ванной комнаты, и в кухонном окне, соединяющем санузел и кухню – кто такие вообще придумал и для чего? – зажегся свет.

«Ну вот, похоже, что он проснулся, заметил, что меня нет, и пошел искать», – подумала она про себя, вслух же тихонько произнесла:

– Раз, два, три, четыре, пять – я иду тебя искать.

Подошла к плите, поставила чайник.

– Юр, Юрочка! – крикнула, стоя под дверью ванной. – Ты чай будешь?

Дверь отворилась, на пороге стоял Юра без одежды и с полотенцем в руках. Она невольно скользнула взглядом по его фигуре, несмотря на явно избыточный вес и округлый аккуратный животик, он был, конечно, великолепен. Почувствовав предательский холодок желания внизу живота, Василиса потянулась и чмокнула его в обнаженное плечо.

– Сейчас халат тебе принесу, прохладно на кухне, садись, я чайник поставила, – она улыбнулась и вышла в спальню за халатом.

Нет, у нее прекрасный муж, хороший человек, любит свою мать – о, это отдельная тема, сейчас она ее не будет развивать – у них обалденный секс, его все любят и уважают на работе, а главное, он любит ее. А она? Она тоже, ну, как минимум он ей очень нравится и она хочет быть хорошей женой. Разве не так живут многие? А у кого-то и такого нет.

– Ты фотки нашла? Забавно! – Юра присел за стол, где были разложены его детские фотографии.

– Да, ты тут такой милый малыш! Чудо просто! Симпатяш! – Она вытащила фотографию с плюшевым медведем, где Юре было года три. – Вот, ну правда?

Юра на фото и Юра перед ней были одним и тем же мальчиком со смешной шевелюрой и добрыми смеющимися глазами. На миг она представила, как по их коридору бежит, топая ножками и протягивая к ней ручки, такой же маленький Юра, забирается к отцу на колени, обнимает за шею, притягивает к себе и целует, а она стоит рядом и плачет от умиления, глядя на то, как же они похожи, ее мужчины.

Картинка настолько ярко предстала перед ней, что она почти почувствовала дуновение ветерка, принесшего молочный запаха малыша. От сквозняка громко хлопнула дверь спальни, которую она забыла закрыть, малыш исчез, а слезы оказались настоящими.

– Ну что ты, малыш, ну иди ко мне… – Юра потянул ее за руку и усадил себе на колени. Одной рукой ласково обнял за талию, второй – бережно стирал слезы.

Она плакала все чаще и чаще. На днях он видел в окно, как она обходила стороной детскую площадку, хотя через нее идти к припаркованной машине было намного ближе, а еще отказывалась идти в гости, если там были дети.

Недавно он слышал, как она поругалась с подругой, которая не смогла встретиться с Василисой из-за того, что не с кем было оставить ребенка.

– Представляешь, все, черт их подери, сидят по домам со своими отпрысками, не с кем потусоваться сходить! – пожаловалась она ему, в сердцах швырнув на диван сотовый телефон.

– Так это здорово! У тебя есть я, ты не забыла? – ответил он ей тогда, сведя ее раздражение к шутке, а сам всерьез обеспокоился.

Сейчас же он рассматривал эти фотографии на столе, чувствовал ее горе и хотел, чтобы она улыбалась. Может, он не так хотел ребенка, как она, но он точно хотел видеть, как она улыбается. Именно в этот момент ее глаза вспыхивали тем светом, который он заметил в день их знакомства.

– Я знаю, что нам нужно сделать, – уверенно сказал он, глядя снизу вверх на ее переполненные слезами, покрасневшие глаза.

Она замерла, одновременно желая спросить и боясь услышать ответ, о котором она сама много лет думала, но уже давно приняла решение: нет, она не в состоянии это сделать. Как ему объяснить?

Из кухонного крана капала вода, метрономом отбивая их время до принятия важного решения или разрыва.

– Кран течет… – сказала она, протирая рукой глаза. – Нужно починить, – добавила, думая про себя о том, что ее уже починить нельзя, а все остальное – полумеры.

* * *

В тот день Василиса задержалась дома и приехала на склад чуть позже. Напряжение витало в воздухе, она хорошо чувствует такие моменты. Вроде все как обычно. Уже уехали продавцы, забрав свой товар, Рина с Люсей, стоя у стола Василисы, перебирали какие-то бумаги, обсуждая необходимые закупки на сегодня. В низком кресле у окна расположился Леонид – сидел, широко расставив ноги, в позе хозяина жизни и рассматривал свои ногти. Матвея не было, наверное, укладывает книги в машину, она видела ее рядом с офисом.

Заметив Василису, Люся толкнула Рину в бок:

– Пришла уже.

– Пришла? Ну, проходи-проходи. Жду тебя.

– Привет всем! Я предупредила Люсю, что задержусь сегодня, у нас все хорошо? – Мерзкий холодок выполз откуда-то изнутри под взглядом этих троих людей, картинка неожиданно проявилась, и она четко увидела их ненависть к себе на скривившихся в злобе недружелюбных лицах.

– Сука, какая же ты сука! – начала Рина. Она стояла возле стола, оперевшись на него широким тазом, выпятив перед собой свисающий живот, и орала на стоявшую посреди склада Василису. – Смотрите-ка все, пригрела змею на своей груди, тихоню такую! Спит она с моим мужем, домой к нам ходит, детей нянчит. Сука! Вон отсюда!

Люся стояла за спиной Рины и ухмылялась, не в силах сдержать улыбку. Кроме Василисы, никто не видел ее лица. Леонид так же безучастно продолжал ковыряться в ногтях.

Василиса замерла, дыхание перехватило, кровь бросилась в голову, слов не было. Она стояла и молча выслушивала обвинения в свой адрес. Ей нечего было возразить. Это была правда. Рина была права.

«А Матвей? Где же он? – мелькнула у нее мысль. – Вдруг они разругались и он меня ищет?» Может быть, он решился положить конец этим ненормальным отношениям, выбрал Василису, а ей просто не успел сказать?

Она словно отключилась от происходящего, наблюдая картину со стороны. В свое оправдание ей нечего было сказать. Все, что она могла возразить в этой ситуации, было бы истолковано против нее. Их было трое, она одна, а ее мужчина – хотя был ли он ее? – почему-то отсутствовал… Может быть, ему плохо, или он ищет ее, или собирает вещи?

– Вон отсюда! Что ты стоишь?! Чтоб глаза мои тебя не видели! Никогда, ты слышишь? – Рина подошла вплотную к остолбеневшей Василисе, хотела было ее толкнуть в сторону выхода, занесла руку, но сдержалась, просто указав рукой на дверь, прошипела: – Вон пошла, тварь такая!

Василиса молча развернулась. Ноги ее не слушались, сердце колотилось, ухая внутри, отзываясь шумом в ушах. Преодолев себя, она сделала несколько шагов в сторону выхода. В дверях, подпирая одним плечом косяк двери, стоял Матвей. Руки его были в карманах, желваки ходили, губы напряжены и сжаты в полоску.

Увидев его, девушка внутренне обрадовалась оттого, что с ним все в порядке, искренне надеясь, что он сейчас вступится за нее, скажет, что думает, и они уйдут отсюда вместе. Она сделала два шага ему навстречу, с надеждой глядя в его глаза.

– Рин, ну ты чего, едешь? – спросил он будничным тоном у Рины, отведя взгляд от Василисы. – Давай, выходите, я вас в машине жду.

Он хотел было развернуться и выйти.

– Стоять! – командным голосом приказала Рина. Ее трясло, на лбу выступила испарина, глаза округлились. За ее спиной продолжала молча ухмыляться с видом победителя Люся Бельченко.

– Если я тебя, сука, еще раз увижу рядом с моим мужем и домом, убью, сволочь! – прокричала она вслед уходящей Василисе уже срывающимся бабским голосом на высоких нотах.

Матвей остался стоять в дверях, подчинившись приказу жены.

Василиса, совладав с собой, молча вышла со склада на улицу.

«Вот и все…», – она не обернулась.

Внутри нее все смешалось и клокотало, она не могла сосредоточиться на чем-то одном, и от этой мешанины ощущений просто шла, глядя и ничего не видя перед собой.

В трудные минуты жизни, чтобы успокоиться, начать мыслить трезво, ей было необходимо движение. В тот день она шла по так и не ставшему ей близким городу, не разбирая улиц и не задумываясь над направлением своего движения.

Слез не было. Видимо, оттого, что все смешалось, слезы тоже заблудились где-то там, в душе, и не находили выхода, затихли, усмиряемые гневом, недоумением и обидой, но пока главенствовал надо всем стыд.

Стыд от, в общем-то, совершенно справедливых обвинений – она и сама давно тяготилась отношениями с Матвеем, ощущала себя канатоходцем, на ощупь бредущим по тросу над пропастью в состоянии полной неопределенности. Мучилась, терзалась, но не находила в себе сил закончить эти отношения, полагаясь на него, теша себя надеждой, что небезразлична Матвею и он как мужчина возьмет на себя ответственность за нее.

И в этот момент больнее всего было именно то, что Матвей не просто не вступился за нее, а повел себя так, будто она ему абсолютно чужая. Вот тебе и сильный пол!

Улицы, похожие одна на другую, абсолютно непримечательные люди и дома, пустые дворы и переулки своей серостью и безликостью подействовали на нее успокаивающе, или она просто устала. Случайно, а может, и совершенно не случайно она оказалась на том автовокзале, с которого пару лет назад началась ее самостоятельная жизнь.

Там ничего не изменилось. Все те же спешащие пассажиры, услужливые автобусы, готовые переместить тебя из точки «до» в точку «после». Она прошла в зал ожидания и увидела на лавочке одиноко сидящую девчушку, которая растерянно озиралась по сторонам, прижимая к себе спортивную сумку.

«Да, нужно ехать. Мне пора», – приняла решение Василиса, еще раз окинула взглядом зал ожидания, ободряющее подмигнув похожей на нее саму девчушке, и уверенным шагом направилась к бабе Нюре – собирать вещи. Автобус в Ростов-на-Дону отходил через четыре часа.

Уже позже, живя в Ростове, она то и дело возвращалась мыслями к напутственным словам Нюры, которая словно ждала, что именно сегодня она уедет – как только узнала? Встретила ее тогда и, поняв, что «ее Васенька» собирается и уедет уже навсегда, суетливо запричитала, заметалась по всему дому. Помогала ничего не забыть, уложить вещи поудобнее, дать с собой вкусненького.

– Накось, возьми-возьми, нехорошо оставлять человека с протянутой рукой, бери, говорю тебе, – причитала Нюра, пытаясь всунуть деньги, завернутые в затертый полиэтиленовый пакетик.

Перед самым выходом она усадила Василису на лавку, села рядом, обняла, так по-родственному, по-свойски:

– Прикипела я к тебе, Васенька, все ждала, когда ж это закончится и ты уедешь. Тебе нужно, нужно было ехать. Вот и время пришло, деточка.

– Но… – попыталась возразить Василиса.

– Тише, я еще должна тебе вот что сказать: ты не сердись на плохих людей. Знаешь, для чего они нам даны? Чтобы мы смотрели на них и старались быть другими. Люблю тебя, деточка моя! – Баба Нюра сжала руку Василисы, на глазах у нее проступили слезы. Чтобы не расплакаться, она по-деловому встала и сказала: – Так, по приезде не забудь мне телеграмму дать с адресом, мало ли что. И родителям сообщи, чтобы они с ума не сходили. Поняла?

Василиса сидела на лавочке, разомлев от той доброты, которая оберегала ее от бед в этом ставшем их общими стараниями уютным доме. Сердце всколыхнулось, так хотелось напоследок до мельчайших деталей запомнить этот вечер, бабу Нюру, ее улыбку и прощальные слова, над которыми она обязательно подумает позже…

* * *

Через несколько лет, когда она уже жила и работала в Москве, у нее была своя фирма, машина, она уверенно стояла на ногах и достигла многого из того, о чем ей мечталось в автобусе на Ростов, Василиса случайно встретила Матвея. Он окликнул ее на автозаправке в центре города. Она не сразу узнала его. Он коротко подстригся, сбрил так украшавшие его когда-то усы, осунулся, глубокие тени под глазами выдавали его усталость.

Они перекинулись буквально парой слов, как старые знакомые, абсолютно чужие друг другу.

– Ты представляешь, а Рина с Ленчиком в Америке теперь живут. Старшего она с собой забрала. А моих со мной оставила. Так что я теперь отец-одиночка. Вот ведь как бывает! – усмехнулся он, с нескрываемым восхищением рассматривая Василису. – Ты-то как?

– Спасибо, я в порядке! – ответила Василиса, с удивлением рассматривая этого незнакомого ей человека. Только лишь взгляд его серых выцветших глаз и все тот же запах автомобильного масла в смеси с табаком чем-то мимолетным отозвались в ее душе. – Да, у меня все отлично, – еще раз утвердительно сказала она, попрощалась с ним, развернулась и грациозно сбежала по ступенькам к своей машине, спиной чувствуя, как он съедает ее глазами. Она не обернулась.

А Люся? Почти каждый день, когда уже теперь Лиса ехала в офис по улицам своей Москвы, обозревая сквозь стекло автомобиля ее просторные проспекты, милых спешащих пешеходов, любуясь белизной зимы и сочной зеленью весны, когда шла под руку с мужем на концерт, гордясь тем, что рядом с ней такой потрясающий мужчина, она благодарила Люсю за тот поступок, который кардинально изменил ее жизнь:

– Да-а-а, если бы не Люся!