Кексики в духовке поднимались как в ускоренном кино. Есть такой прием, когда камеру включают на все время выпечки, а при монтаже в несколько раз увеличивают скорость. То ли Лиса задумалась и ее время текло нарочито быстро, мысли мелькали, сменяли друг друга, толпились и спорили; то ли кексики пеклись в ускоренном режиме в реальном времени. Это были не просто какие-то там обычные маслянистые кексы с изюмом или традиционные приторно-влажные ром-бабы. Нет, она решила выпекать модные сейчас капкейки.

Лиса сидела на полу возле духовки, поглядывала на выпечку сквозь стекло духовки и листала журнал «Валюшка», последний номер которого был как раз посвящен капкейкам.

«…И тогда Амелия приготовила кексы в маленьких чайных чашках. Весов под рукой у нее не было, пришлось муку и сахар отмерять той же чашкой. Название новых кексов родилось само собой: маленький кекс в чашке – капкейк. Кексик для одного человека, комплимент на один укус с кремовым сюрпризом внутри и сладкой ”шапочкой“ из крема, помадки или глазури», – писал автор статьи. Далее шли варианты рецептов из старинной книги конца восемнадцатого века, автором которой была знаменитая в Америке Амелия Симмонс.

«Где же он рецепты из этой книги достал? Может, сам придумал или у кого-то из наших кондитеров подглядел?» – размышляла Лиса, то и дело поглядывая в духовку, буквально помогая взглядом своим кексикам, которые должны были помочь ей в очередной раз выбраться из финансовой ямы, в которой она плотно сидела вот уже несколько лет.

Лиса потянулась и положила журнал на стол. Обняла колени руками, продолжая взглядом помогать своим «инвестициям». Кексики старались, пыжились, на глазах становясь пышнее и выше. Румяный купол поднимался вверх, загорелые бока раздвигали гофрированную бумагу, из которой кексики уже выросли.

В холодильнике ждал своего кондитерского шприца ароматный лимонный курд для начинки и нежнейший крем из маскарпоне и сливок для венчающей кексики «шапочки» с завитками.

Лиса посмотрела на висящие над кухонным столом часы:

– Так, еще десять минут – и будем вытаскивать! – она легко поднялась с пола, поправила халат – такой же, на запáхе, как привыкла носить с детства, так и оставшийся ее любимой моделью, – и быстро прошла в ванную. При ремонте своей ипотечной квартирки Лиса объединила малюсенький туалет с такой же мизерной ванной – получилось гораздо просторнее и появилась возможность установить стиральную машинку, до этого она всю голову сломала, куда же ее пристроить. Конечно, для ее новой жизни кухня подходила мало, на пяти метрах готовить в промышленных масштабах было очень сложно, но она не унывала.

Зашла в ванную комнату, машинально протерла зеркало лежащей под рукой тряпочкой, смахнув с него несуществующую пыль… Вот ведь интересно! В детстве ее так муштровали с уборкой, что, казалось бы, отобьют охоту убираться навсегда, а получилось наоборот. Она так привыкла к тотальной чистоте, что по-другому просто не могла.

С какой особой тщательностью надраивала она свою квартиру! Ей тут был знаком каждый сантиметр, это же она сама выбирала обои в мелкий цветочек для спальни, с зонтиками разноцветных парашютов для комнаты Егора – они тогда вместе ездили на строительный рынок. Егор важно ходил по рядам, выбирая в свою комнату рисунок обоев. Хотел поначалу все стены разными сделать, еле переубедила, а сейчас думает: может, зря спорила с сыном?

Сегодня у них споров и без обоев хватает, ребенка не узнать. Ей когда знакомые про подростковый кризис рассказывали, она не верила, а сейчас проживает его, еле сдерживаясь, чтобы не наорать и затрещину сыну не влепить. Да, и такое бывает – он прямо выводит ее из себя. Дерзит, не слушает. Водное поло решил бросить. Ничем, кроме компьютерных игр, заниматься не хочет. Поправился… Хотя, может, у него конституция такая, кто знает? Но нельзя же целыми днями сидеть перед монитором и пить газировку!

На этой почве и рождаются у них конфликты, да еще учителя стали жаловаться. «Вот если бы с нами Юра жил, разве он позволил бы Егору так со мной разговаривать? Хотя Юра вряд ли был бы на моей стороне, с трудом представляю такую ситуацию. Так что, может, и к лучшему, что мы вдвоем живем, только вот мужского воспитания, конечно, не хватает», – рассуждала Лиса. Она рассматривала в сверкающем зеркале свое лицо, тщательно изучая каждый сантиметр в поисках изменения.

– Сорокет тебе, красавица, разменяла пятый десяток, а, в общем-то, еще очень даже. Лет на тридцать, ну ладно, на тридцать два выгляжу, вон вчера опять какой-то малолетка кадрился ко мне на заправке.

Она достала из шкафчика над раковиной тубу с маской для лица. Выдавила на кончики пальцев приятно пахнущий лекарственными травами крем, круговыми движениями растерла его между пальцами, чуть разогрела и стала наносить на лицо массажными движениями.

– Вот черт, морщины! – Лиса дотронулась до чуть заметных лучиков морщин вокруг глаз. У мамы и бабушки были точно такие же, только намного глубже. Морщинки закладывались, наверное, еще с детства. Яркое солнце высушивало кожу, покрывая ее охряным загаром – тогда про защитный крем никто и не слышал и городские отпускники, которые наводняли станицу летом, в первые дни всегда обгорали аж «до красного мяса», бегали и просили у всех жирную сливочную сметану, чтобы смазывать лоскутами сходящую кожу. У местных же был иммунитет. Они пропитались жарким светом насквозь, сроднились с ним, и лишь морщины на женских и мужских лицах указывали на то, насколько длительным был их роман с солнцем. Лиса думала, что, уехав из станицы, она обманула время и природу. А вот и не вышло! На роду написанное проявилось. Никакие модные кремы не спасают.

На кухне сработал таймер, она отложила крем и бросилась к духовке. Аккуратно вытащила противень с румяными колобочками в кружевных «юбочках», поставила его на подоконник – плюсом кирпичного дома были широченные подоконники из какого-то камня. Мастер, который ей делал ремонт, пожилой белорус Михалыч – хотя какой он пожилой, чуть за пятьдесят ему было, просто выглядел старше, такой же обветренный жизнью, как и она, – советовал демонтировать старые подоконники как немодные и устаревшие. Она думала-думала – и оставила. Теперь не жалеет. Ни у кого нет таких необычных! И очень удобно – можно горячее ставить и не бояться, а вечером кинуть на него подушку, забраться с ногами и чашкой крепкого чая, смотреть в окно на засыпающий двор, наблюдать, как движутся кружевные тени от листвы высоченных деревьев. Такой уютный двор!

Лиса замерла у окна. Ванильно-коньячный аромат капкейков наполнил всю кухню. Она, как всегда, доработала рецепт и добавила не только натуральную ваниль, но и несколько капель коньяка – так вкус получался более выраженным. Алкоголь при выпечке улетучится, а букет коньячных спиртов, настоянных на травах и винограде, останется.

Внизу шла семья. По ним было сразу заметно, что они именно семья. Молодые мужчина и женщина. Он держал ее за руку, на плечах у него сидел мальчик, крепко схватив папу за уши. Лиса улыбнулась и приподнялась на цыпочки, чтобы не потерять их из виду: с пятого этажа было видно не очень, деталей не разглядеть, но чувствовалось, что они счастливы. Мужчина был высоким, женщина едва доставала ему до плеча. Они о чем-то говорили, смеялись, женщина высоко поднимала голову, чтобы видеть его глаза, и Лисе было хорошо видно, как она улыбается ему. Мальчик на плечах отца шалил, ерзал и норовил свалиться, мать шла рядом вприпрыжку, не попадая в такт размашистым шагам мужа. Вроде ничего необычного. Просто семейная пара с ребенком, а Лиса не могла отвести от них взгляда, будто она подглядела со стороны за своим неслучившимся счастьем.

Пара скрылась за поворотом. Двор опустел. Скоро вернется из школы Егор, и нужно будет вести его на водное поло. Капкейки для декорирования должны были остыть, крем она приготовила заранее, обед у нее тоже готов. Она прошла к себе в комнату и села за компьютер, решив, что чуть поработает с документами и книгой рецептов, которую она начала писать, чтобы не терять все свои фантазийные наработки. Она отрабатывала технологию пряников и капкейков, планируя предложить их школам и организациям к Новому году в качестве корпоративных подарков.

– Да, вот уже и две тысячи четырнадцатый на пороге…

Спальня получилась такая же аккуратная, как и вся квартира. Белые обои в мелкий милый цветочек так напоминали ей беленые стены их дома в станице, только ее девичья комната была в два раза больше, хотя сейчас места ей хватало. Она поставила себе двуспальную кровать. Раздумывала, не купить ли диван, тем самым сэкономив пространство девятиметровой спальни, но все-таки выбрала кровать – не всю же жизнь ей одной спать.

Сама по себе эта мысль была прорывом ее сознания. Она, когда так подумала, сама себе удивилась: «Вот тебе и хваленое ”не хочу замуж“». Кровать заняла всю комнату. Осталось место лишь для комода с одной стороны, куда она сложила свои вещи, и махонькой тумбочки у окна. Там лежала ее совсем маленькая коллекция украшений – ну как-то не носила она бижутерию, а на золото никогда денег не было, так и путешествует с ней по жизни синяя коробочка от кольца и браслета, подаренных ей родителями на шестнадцать лет. За годы туда добавилась пара колец, купленных ей Юрой, обручальное кольцо, которое она после развода года два носила, а потом все-таки сняла – что ж я ношу кольцо чужого мужа? – пара цепочек и крестик, который ей дали при крещении.

Крестила ее баба Сима втайне от матери и отца. Это она ей уже взрослой рассказала и отдала крестик, лет пятнадцать назад. Успела перед смертью. Почему раньше об этом речь не заходила? Теперь не у кого спросить, а тогда она и сама как-то смутилась, опешила, не готова была, да и не понимала, насколько это важно. Торопливо взяла из бабушкиных рук и в карман сумки сунула.

Мать с отцом были в партии и никак не могли крестить детей, а уж когда все в стране разорилось и поменялось, тут уже о крестике и вспомнили.

Так и она сейчас, когда почти разорилась и совершенно поменялась, вспомнила о простом латунном крестике на дне своей потертой, некогда синей коробочки. Стала часто перед сном его доставать, держать в руках и, сидя на краю постели, смотреть на небо, прося, чтобы Господь помог ей, своими словами – молитв она так никаких и не выучила, говорила как умела, как чувствовала. В чем заключалась помощь, она и сама толком не могла сформулировать. Просить денег, чтобы позакрывать бесконечные кредиты, она не могла: неправильно это, у Бога деньги просить, у него своих дел хватает, а тут она. Просить мужа? Лиса до конца не могла внутри себя решить, действительно ли она хочет мужа. Когда женщина или мужчина живут одни длительное время, то кажется, что это лучший вариант. Лиса привыкла быть одна. Только вот Егор… Сын тянулся к мужчинам. Он буквально боготворил тренера по поло, хоть и собрался бросать секцию, ссылаясь на то, что ему никогда не достигнуть уровня наставника и тот им всегда недоволен. Стал ходить на дополнительные занятия по робототехнике именно потому, что там был преподаватель-мужчина и сыну было с ним интересно. Может быть, этого и достаточно?

Поэтому Василиса просила у Бога счастья, решив, что он сам должен знать, что же за счастье ей уготовил.

Еще при входе в комнату она умудрилась найти место для стеллажа, придумала, что в нем будет ниша и выдвижной столик-полка, где она сможет сидеть с ноутбуком и работать.

Такую конструкцию из базового стеллажа, купленного ею в большом мебельном гипермаркете, ей сделал Михалыч. Получилось очень удобно и эргономично. Сбоку от стеллажа стоял складной стул, полка-стол задвигалась, и конструкция выглядела как обычный стеллаж. Сейчас же она выдвинула столик, села на стул, включила ноутбук.

Первым делом открыла популярную соцсеть, где у нее была своя страничка. Решила проверить личные сообщения, переписку с клиентами и поставщиками.

Умный алгоритм предложил ей для просмотра страничку какого-то бородатого мужчины. Лиса вначале его и не узнала! Это был Макс. Боже, пара залысин и борода, не может быть! Как он повзрослел и изменился!

Она щелкнула на фотографию мужчины. Страница открылась во весь экран.

– Точно Макс! Надо же!

Лиса прокрутила колесико мышки, спускаясь ниже и ниже от сегодняшнего дня по ленте.

Почти все фотографии были из каких-то путешествий. Вот он в горах, вот – на море, вот – в лесу, а на заднем фоне река. На всех фотографиях был Максим. И на всех фотографиях он был не один. Почти везде – и у реки, и на море, и в горах – он обнимал за плечи, или держал на руках, или бережно прижимал к себе сидящую на коленях ту самую девушку с экрана его монитора, которую Лиса тогда случайно увидела. Та же пшеничная коса на плече и светящиеся от счастья глаза. У обоих. На некоторых фото с ними был мальчик. Он тоже подрос, чужие дети растут быстро, его было не узнать. Он держал за руки обоих родителей, улыбался, транслируя в мир свое счастье. Тут уж не было никаких сомнений в том, что́ для него счастье.

– Макс… – протянула Лиса с придыханием, погладив пальцами экран ноутбука. – Какой же ты молодец!

Глаза у Лисы защипало – это слезы подступили, горло сжалось… Она сделала глубокий вдох, чтобы не разреветься. Открыла фотоальбом на странице Максима и листала, листала эти моменты чужого счастья, ощущая внутри себя невероятный подъем и сердцебиение, увидев документальное подтверждение правильности выбора, который когда-то так тяжело ей дался.

Насмотревшись, она хотела было написать Максиму пару приветственных слов, но вовремя удержалась.

– Действительно, глупее ничего и не придумаешь, – остановила она сама себя. Опустила крышку ноутбука. Перелезла через кровать: прохода между кроватью и стеной почти не осталось, комната квадратная, и, чтобы добраться к окну, она на коленях ползла по покрывалу. Села на том краю кровати, вытащила из тумбочки заветную коробочку с крестиком, нащупала там цепочку. Заменила старый потертый шнурок на крестике на новенькую, так и не использованную ею ни разу золотую цепочку.

Теперь она будет носить крест. Решение пришло само по себе, больше она не стесняется, не считает это несовременным. Просто без него теперь ощущает себя незащищенной.

– Спасибо тебе, Господи! Я люблю тебя, Господи! – тихо произнесла Лиса, глядя в окно на небо – ей казалось, что Бог именно там и смотрит на нее из-за туч. Перекрестилась три раза. Убрала коробочку обратно. Заправила крестик под ворот халата.

В дверь позвонили.

– Егор, иду! Да-да, слышу! – Лиса перебралась через постель, влезла в тапочки и поспешила открыть сыну.

– Мам, ты что? Ну ма-а-ам! – буквально задушенный в объятиях матери, Егор пытался выбраться из-под Лисиных рук. – Ну пусти же! Что случилось-то?

– Спасибо тебе, Господи! – шептала про себя Лиса, еще крепче прижимая удивленного Егора.

* * *

15 декабря 2013 года.

Что это было?

Да, давненько я не писала в своем дневнике. Совсем не было времени, да и сил тоже. Сколько раз порывалась начать и все откладывала.

Сейчас уже точно готова и хочу, пока помню, записать все, что произошло со мной за эти несколько лет. Память – штука непредсказуемая. Частенько играет с нами злые шутки. Что-то забываем, потом придумываем новую версию и начинаем в нее верить. А я хочу помнить все, что со мной случилось.

В январе 2012 года я лишилась своей фирмы. Да, «Лиса Фуд» теперь принадлежит не мне. Может быть, компании с таким названием уже и не существует. Кто знает, как с ней поступили новые владельцы.

Пишу сейчас и сама удивляюсь, насколько я спокойна. А ведь тогда, в середине января, лишившись всего, ради чего работала столько лет, создавала с нуля своим трудом, начинала сразу по приезде в Москву и долгие годы самостоятельно развивала и выживала – нет, тут неверно, не выживала, а жила всей душой и всем свои нутром этой компанией, – проснувшись однажды безо всего этого, я не знала, куда мне идти и чем заниматься. Было странно, что не нужно ехать на встречи, что телефон молчит, будто сломался.

Вакуум. Хорошо запомнила это ощущение ненужности. Вроде ты был – и тут тебя нет. Выключили.

Бизнес я отдала за долги. Да, это моя собственная версия произошедшего. Отделалась малой кровью. Меня не посадили, а могли, не убили, что тоже было возможно. Короче, я выжила. У меня ничего теперь нет, зато я никому ничего не должна. Это бесценно. Правда.

Я не должна арендодателям всех наших помещений, не должна сотрудникам, не должна клиентам, не должна лизингодателям и контролирующим органам, не должна государству.

Мне казалось, что такой выход из сложившейся ситуации невозможен. Последние годы жила в постоянном стрессе, с мыслями, что хуже уже быть не может. Как только после очередной «жопы» я это для себя формулировала, происходило что-то еще более ужасное. Насмешка свыше. Теперь-то я это понимаю.

Выхода не было. Точнее, я его не видела. Только смерть или тюрьма. А как иначе можно обнулить задолженности? Никак.

На вопрос самой себе, как я дошла до жизни такой, отвечаю: отсутствие опыта управления большой компанией, выбор не тех людей для оперативного руководства и общий кризис в стране сделали свое дело.

Я всю жизнь работала, отдавала своему делу всю душу и энергию, была честной с людьми, крутилась и выживала, чтобы сделать лучший продукт для клиентов и позаботиться о своих сотрудниках.

Весь текст звучит как оправдание на собственном суде. Да, я осуждаю себя. Это останется со мной навсегда, как и некоторые люди из моей команды. Вслед за мной ушли многие. Они открыли свои фирмы, занимаются тем, чему научились у меня. Мы поддерживаем контакт, со мной консультируются и мне доверяют.

Не написала главное: фирма досталась Елене Викторовне и Натану Борисовичу. Вот так. Подробности сейчас писать не буду. Это отдельный разговор.

Но! Я бесконечно благодарна им за то, что освободили меня. Кто-то скажет, что у меня все забрали. А я за это благодарна. У меня появилась возможность начать с нуля, жить, не думая о долгах. Обнулиться. Что я и сделала. Это невероятный шанс. Подарок небес и прощение.

Больше не общаюсь с этими людьми. Простить не означает продолжить общаться. Нам не о чем говорить. Мы разные, и наши пути разошлись.

Уф! Пишу – и мурашки. Проживаю все заново, раскладываю по полочкам и понимаю, что я на пороге чего-то другого.

Жизнь нас учит, бьет и ставит перед выбором. В моменте ты не всегда понимаешь, куда идти, но надо слушать свое сердце и совесть – совесть и есть то Божественное в нас, эдакий компас Бога, встроенный в каждого при рождении, только не все ему доверяют. Оглядываясь же назад из своей новой точки, ты уже можешь оценить, ошибся или нет там, на перепутье, по компасу пошел или наперекор.

Ипотека.

Да, теперь хочу рассказать, как непросто вышло с квартирой. И это еще совсем не решенный вопрос. Не знаю, как быть.

Когда я купила квартиру в 2008 году, курс швейцарского франка был двадцать два рубля за франк. Это было в июне. В августе случился мировой финансовый кризис и франк взлетел до небес. Мой рублевый платеж вырос в три раза.

Прошло три года, если считать в рублях, я уже почти два раза выплатила стоимость квартиры. Мне рефинансировали кредит, чтобы уменьшить ежемесячный платеж во франках. Ипотека на десять лет превратилась в ипотеку на тридцать. Прошло же всего пять.

На сегодняшний день по курсу мой платеж за квартиру в сорок два квадратных метра выше в три раза, чем стоимость аренды подобной квартиры. Весь мой доход уходит на эти платежи. Перевести кредит в рубли по такому курсу – еще большее безумие. Не знаю, что делать. Думаю. Работаю. Плачу́ как могу.

Работа.

Теперь о приятном. Мастерство не пропьешь! У тебя могут отобрать все, кроме твоих знаний. Примерно месяц после потери бизнеса я находилась в некотором шоке. Сидела дома, постоянно лихорадочно соображая, где мне взять денег на очередной ипотечный платеж и кредит на машину, плюс Егор ходил в частную школу, частную поликлинику – и все это требовало оплаты. Юра мне не помогал, и помощи я просить не собиралась. Отрезало так отрезало. Сама.

Именно в этот момент остро ощутила, насколько же я не женственная. Встретилась с приятельницей, узнала, что сейчас модно прокачивать свою женственность. Она мне говорит: «Ты не можешь замуж выйти, потому что нет в тебе женственности, все на себе тащишь, как мужикобаб». Ну и выражение!

А ведь и правда. Кроме меня некому в нашей с Егором семье.

Особенно тяжело было вечерами, когда дом затихал, Егор шел спать, а у меня – пустота на завтра.

Тут-то и пришло на помощь красное винишко. Полбокала перед сном. Потом бокал, еще через неделю – два бокала перед сном. Так сладко спится… Потом бутылка. Тут меня Егор как-то застукал. Стоит на пороге кухни в пижаме, черный ежик волос торчком, глаза спросонья трет и не понимает, что со мной, а я веселая такая, сижу в халате, ногу под себя подложила и сама с собой о чем-то рассуждаю.

– Мам, ты теперь как наш школьный дворник Потап Егорыч? – спрашивает. А дворник их – алкоголик со стажем, только тихий, его директриса из жалости держит. Все знают, что он пьет, раньше хороший мужик был, но жену схоронил и спивается потихоньку.

– Ты это, давай ложись уже… – прошел на кухню, вылил остатки моего винишка в раковину и свет мне выключил.

Ну, с того момента я и завязала с выпивкой вечерами. Стыдно стало.

Прошел почти год. Работаю. Вернулась туда, откуда начинала. Только теперь не бургеры, а пряники и капкейки. Тоже корпоративные заказы. Я же это умею! И клиенты со мной остались многие. Пеку и расписываю пряники, делаю модные авторские капкейки (таких ни у кого нет, мои начинки – это что-то, два конкурса с ними выиграла!) для соседних кофеен и корпоративных подарков. Вот пробую с несколькими рекламными агентствами договоры заключить, чтобы увеличить рынок сбыта. Наверное, скоро помощницу возьму, надомницу. Себе купила еще одну духовку и миксер. Трудно, но получается!

Главное, что я ни за кого не отвечаю, кроме себя и Егора. Помещение не снимаю, стараюсь все дома успеть сделать.

Женственность? Думаю, может быть, мне волосы отрастить? А почему бы и нет?

Дальше будет только лучше! Думаю так. Хотя нет, уверена в этом!

* * *

Егор проходил уровень уже два часа. Враги не сдавались, ему никак не удавалось вычислить их снайпера, он заходил в зону обстрела снова и снова, боеприпасы заканчивались, красный маркер жизни его героя таял на глазах, на пополнение ресурса нужны были деньги на балансе, которых у него не было, а у мамы просить он больше не мог – это было чревато скандалом.

– Черт, черт, черт! – Егор с силой оттолкнулся руками от компьютерного стола и отъехал на колесиках игрового кресла в другой конец комнаты, потер друг о дружку влажные ладони, вытер руки о волосы, взъерошив еще больше прическу. Сердце бешено колотилось.

В комнату постучали.

– О! – выдохнул Егор. – Ну что?

Лиса вошла в комнату сына. Ей категорически не нравилось, что он начал запираться, но она терпела, вспоминая себя в его возрасте и свое желание уединиться. Но если она могла уйти во двор, в огород, на берег моря, на Птичий остров, то у Егора не было такой возможности. Они были все время вдвоем в малюсенькой квартире.

– Егор, заканчивай играть, мне нужна твоя помощь, – Лиса с тревогой посмотрела на сына, заметила очередную колу на полу за компьютерным столом и пустой пакет от бургера: «Где только деньги берет?» Егор стремительно набирал вес, выглядел нездорово. У него появился небольшой живот, все штаны не сходились на талии и были тесны в ляжках.

– Ща, я приду чуть позже. Выйди… – чуть помолчав, нехотя добавил: – Плиз.

– Так не пойдет. Я уже третий раз к тебе захожу. Меня люди ждут. Давай вставай, и пойдем грузить машину.

– Что ты пристала?! Не пойду я никуда! – он вернулся к компьютеру, демонстративно напялил наушники и продолжил играть, переговариваясь с кем-то в микрофон гарнитуры.

Лиса подошла и выдернула шнур компьютера из розетки, подумав: «Сгорит – ну и хрен с ним!» Монитор, мигнув, погас – бесперебойника питания у них не было.

– Ты что, сумасшедшая?! Это мой, мой комп! Чокнутая! Дура! – Егор вскочил с кресла и стал отталкивать Лису от компьютера.

Лиса на мгновение замерла. Ей хотелось влепить сыну пощечину. Егор продолжал выталкивать ее из комнаты.

– Зачем ты меня усыновила? Может, меня бы взяли богатые люди! Дура! Ненавижу тебя! – кричал Егор, не в силах остановиться. Ему было страшно от того, что он уже наговорил и наделал.

Он не хотел ругаться с матерью, кричал какие-то страшные вещи, словно глядя на себя со стороны, и, вместо того чтобы замолчать, от страха бросал горстями в нее страшные обвинения.

– Собирайся, обратно тебя отвезу. Поищешь себе кого-то получше! – она вытащила из шкафа чемодан и швырнула его на середину комнаты, тут же пожалев, что произнесла это вслух.

Прооравшись, оба застыли посреди комнаты над раскрытой пастью чемодана – свидетеля их совместного падения.

Егор тяжело дышал, лицо его было красным от волнения и осознания ужаса произошедшего.

Лиса посмотрела на сына, на чемодан, на компьютер, вспомнила, что ее ждут на фирме, куда она должна отвезти партию капкейков для мероприятия.

– Быстро переоденься, и пошли машину грузить! – отрывисто скомандовала она.

– Да, мам, я быстро! – Егор подался вперед, хотел было подойти к Лисе, попросить прощения, но та развернулась и вышла на кухню не оборачиваясь.

Через пару часов, отвезя клиенту товар, разгрузив машину, они возвращались домой. Лиса была за рулем, Егор сидел рядом на пассажирском сиденье. Они ехали по набережной Яузы, поздним вечером на дорогах пусто, огни города отражаются в воде, усиливая эффект некой сказочности происходящего.

Лису уже отпустило напряжение сегодняшнего дня. Заказ она сдала вовремя, оплату ей перевели, завтра она выплатит ипотечную задолженность за прошлый месяц, и у них еще останутся деньги на ежемесячный взнос за школу – она так пока и не решилась перевести Егора в бесплатную школу, ощущая ответственность за его образование, хотя денег на это, да и на многое другое катастрофически не хватало.

– Мне вчера из школы звонили, – Лиса решилась нарушить установившуюся между ними тишину.

– Что-то доброе сказали? – с сарказмом отозвался Егор, глядя в окно, нарочно не поворачиваясь к матери.

– Странное сказали.

– Что?

– Объясни мне, зачем на завтраке ты все глазированные сырки забрал у параллельного класса? Голодный был? Что за любовь к сыркам?

– Мама, при чем тут голодный? Что за тупость! – Егор повернулся к ней, явно не ожидая такого разговора.

– А что это было?

– Мне просто… – начал он говорить и остановился, раздумывая, стоит ли продолжать.

Почувствовав замешательство сына, Лиса свернула на заправку, мимо которой они как раз проезжали.

– Сейчас, погоди, я быстро! – Припарковав машину, она вышла, быстро взбежала по ступеням кафе при заправке, взяла там два капучино и вернулась в машину.

– На, держи, – один кофе оставила себе, один протянула Егору. – Ну, и что там было с этими сырками?

– Ну… Просто мне Люся нравится из нашего класса, а она на меня не смотрит, с Андреем ходит.

– И…

– Она любит сырки, всегда покупает себе на переменке.

– И ты решил ради нее поступок совершить?

«Господи, какой же он еще ребенок!» – подумала Лиса, глядя на сына. Сейчас он совсем не походил на того дерзкого хамоватого подростка, который пару часов назад ругал ее последними словами.

– Да. Собрал все сырки в столовой и ей подарил… – Егор смущенно улыбнулся, осознав, как это выглядело со стороны.

– Ясно. А она?

– Ничего. Не взяла. Развернулась и ушла вместе с Андрюхой. – Он чуть помолчал и признался до конца: – Потом обернулась и пальцем у виска покрутила.

– Она тебе очень нравится?

– Да, – после небольшой паузы ответил Егор и добавил со вздохом, отвернувшись к окну: – Она самая красивая во всей школе.

– Ясно. Так ты попробуй выделиться как-то из всех тоже. Ну, чтобы она на тебя внимание сама обратила. Покажи, что ты достойнее всех.

– Ну да… – протянул Егор, не понимая, куда она клонит.

– Ну, например, движуху в классе какую-то устрой, дискотеку там организуй или поход, ну, чем там она интересуется, что ее может впечатлить?

– Спасибо, мам. Я подумаю, – ответил задумчиво Егор. Ему было приятно сидеть рядом с мамой в машине, слушать ее спокойный голос, у него самая лучшая мама на свете… Он такой дурак, что накричал на нее! И как теперь помириться?

Лиса вспомнила свою юность и Пашу на белом коне на фоне предзакатного солнца.

– Как вариант, на коне, что ль, прискачи к ней, – тихо добавила она, но Егор услышал:

– Ты что, издеваешься? На каком еще коне, мам?!

– Ладно, забудь, потом когда-нибудь расскажу, – уже улыбаясь, добавила Лиса. Она сделала глоток кофе и спросила: – Еще что-то хочешь сказать?

– Прости меня, пожа-а-а-луйста! – он посмотрел на маму, изобразив глазами того самого несчастного котика из популярного мема.

– Ну, иди сюда, – Лиса обняла Егора за плечи и поцеловала в висок. – Конечно, прощу, но ты помни, что мы с тобой – самые близкие люди, и мы не должны делать больно друг другу и врать. Да?

– Да, мам, конечно… Я как дурак себя вел!

– Да и я погорячилась. Мне сейчас очень трудно. Нужна твоя помощь. Могу на тебя рассчитывать? – серьезно спросила Лиса.

– Да, конечно, я буду помогать! – Егор посмотрел ей в глаза и активно закивал головой в подтверждение своих слов.

– Ну вот и договорились. А сырки больше не бери, пожалуйста. Это же кража. Разве ты вор?

– Нет! Ну все-все, я понял, проехали.

– Егор!

– Мур-мяу, мама! – И они оба расхохотались.

Потом они ехали домой и вспоминали разные смешные случаи из детства Егора. Смеялись, перебивали друг друга, соревнуясь, кто смешнее расскажет.

Лиса смотрела на повзрослевшего сына, корила себя и за свою несдержанность, и за его грубость, которую она допустила. Думала о том, что им не хватает отца для Егора и мужа для нее. Мужчины в доме не хватает. Без него она – птица с одним крылом. Птица-инвалид. Вот никак и не взлетит…

* * *

Дорога была трудная. Снег, мокрый снег, дождь, а потом – наоборот.

Выехали поздно. Почти в два часа дня вместо пяти утра. Это она сама виновата. Провалялась с утра. Никаких сил ехать не было. Ну и дала себе слабину: «Я же водитель. Мне нужно выспаться и быть в настроении».

– Егор, спим еще! Отбой! – крикнула она сыну, не вставая с постели, так и не разобрав, он сам-то проснулся по будильнику или тоже дрых.

– Доченька, ну, вы как? Где уже? – В двенадцать часов дня ее разбудил звонок мамы.

– Ой, мам! А мы еще и не выехали! Представляешь? Да не волнуйся, все нормально будет, доедем. Я же хорошо вожу. Да-да, буду звонить, как из Москвы выедем. Да, в Воронеже будем ночевать. Нет, я не гоню никогда, все хорошо будет! – быстро сев на кровати, как можно бодрее успокаивала Лиса маму.

– Егор, быстрый подъем! Мы все проспали!

Январь, а на улице – весенняя слякоть. На Новый год было плюс пять и никакого снега. Те крохи, что выпали накануне, растаяли еще тридцатого декабря, обнажив стыдливые серые улицы и печально-голые деревья, лишь серые островки грязного снега на газонах напоминали о том, что на улице – конец декабря.

Этот Новый год Лиса отработала на сто процентов. Значит, будет счастливым ее новый две тысячи четырнадцатый. За ее капкейками по авторскому рецепту стояла очередь. Да! Она и сама в это не верила. Всего лишь год ими занимается, а такой успех. Вот что значит опыт и знания из прошлого. Месяц назад Лиса взяла помощницу, одна уже не справлялась с объемами.

Мария Антоновна когда-то работала вместе с Лисой в ее прошлой фирме. Ей было около шестидесяти, по совпадению, она и жила неподалеку. Женщины договорились, и Лиса отдавала Марии Львовне выпекать кексы, купила ей еще одну духовку, та жила с подругой в ее ипотечной квартире. За комнату подруге платила, и она имела возможность выплачивать быстрее ипотеку.

Вдвоем дела стали спориться еще быстрее. И перед Новым годом, несмотря на множество корпоративных заказов, Лиса решила принять участие в рождественской ярмарке в крупном торговом центре. Ночами они пекли, днем торговали, сделали подарочные наборы. Лиса нашла типографию, оперативно отпечатала подарочную упаковку. Почти весь декабрь без выходных и без сна. Зато теперь можно отдохнуть. Эх, скорее бы уже выехать из Москвы! Откуда такие пробки шестого января?

В Воронеже было тепло так же, как в Москве. Смотришь по сторонам – весна! Ну какой же это январь? А так хотелось снега. Когда ты месяц продаешь новогодние подарки, уже очень хочется самому насладиться новогодними праздниками.

Из Воронежа выехали рано утром, тут уж она не проспала. Кажется, еще чуть-чуть – и они дома, но дорога обманчива. Буквально сто километров отъехали – и пошел дождь. Совсем не такой, как летом. Ледяные иглы сыпались с неба, впивались в кузов автомобиля, покрывая его сплошным ледяным панцирем, похожим на слой прозрачной карамели. Видимости не было никакой. «Дворники» не справлялись, скользили по ледяной корке, уныло поскрипывая от безысходности.

Лиса вела машину почти на ощупь, то и дело останавливаясь, чтобы снять ледяную скорлупу со стекла. Еще через сто километров дождь сменился огромными влажными хлопьями снега. Мокрые белые кляксы облепили лобовое стекло. Опять приходилось то и дело останавливаться и отдирать липкую снежную кашу.

Когда выезжали, Лиса думала, что поездка даст им с Егором возможность побыть вдвоем, пообщаться, она наконец-то сможет поговорить с сыном, с которым из-за работы совсем мало виделась. Егор же, едва успев сесть на пассажирское сиденье, надел наушники и ушел в себя. Как только он это слушает? Для нее треки сына были сплошной какофонией, она и слов-то не разбирала, хотя вроде по-русски поют… Как ни пыталась она его выдернуть из лап этой незнакомой ей музыки, попытки не увенчались успехом. Так и ехали в тишине, лишь на заправках он снимал наушники и выходил с ней, чтобы выпить кофе или попросить что-то вкусное.

– Егор, Его-ор! – Лиса пыталась поделиться впечатлениями о дороге.

– Ну что? Нужно что-то? – Егор нехотя вытаскивал наушники.

– Есть хочешь? – спрашивала Лиса у сына, вместо того чтобы рассказать о том, что она заметила за окном: о красивом мосте над рекой, который они только что проехали, или симпатичном городишке.

– Нет, пока не хочу, – отвечал Егор и опять погружался в свой мир.

* * *

Должская встретила их укутанной в белоснежное покрывало. Тут – совершенно неожиданно – была настоящая зима, точно как в ее детстве!

– Мам! Смотри, сколько снега! Класс! – Егор сам вытащил наушники, прильнул к окну, рассматривая сказочные деревья, дома и улицы, накрытые ажурным пуховым платком недавно выпавшего снега.

– Ага, и правда красиво! Ну, вот и наша с тобой зима! Будем гулять, на море пойдем! Ты же не был никогда на море зимой? Оно так необычно выглядит. Незабываемо! – Лиса ловко преодолевала улицу за улицей, ведя машину к дому родителей, к своему родному дому, где все такое же, как было в ее детстве. Пахнет травами и хлебом, скрипят половицы, теплятся угли в печке.

– На море? А что там делать? Оно что, замерзло? – Егор рассматривал заснеженные улицы, ерзал на сиденье, глядя то через лобовое стекло, то через боковое, стараясь угадать, сколько осталось до дома бабушки и дедушки, в предвкушении каких-то новых, необычных приключений и событий, выбивающихся из привычного ему ритма городской жизни.

– Что делать? Любоваться! – Лиса вспомнила, как они с Ритой ловили ртом снежинки, когда она везла ее на санках в детский сад. Как давно это было! Сейчас ее Егор старше той Риты, с которой Василиса рассталась, уехав из станицы. Сестре уже двадцать восемь, и она сама стала мамой. Осталась жить в станице, вышла замуж за одноклассника, дом им построили. Годы прошли, а все так же из самана строят. Так дешевле и теплее. Рита в институт поступать не стала. Окончила педучилище и работает в станичном детском саду воспитателем.

Сестры виделись редко. Вроде родные, а не близкие. Лиса и не знает, чем живет ее Маргарита. Любит ли своего мужа, что за семья у них. Со стороны все хорошо, а как там на самом деле, и не спросишь. Маргарита закрытая, все в себе держит, и лишь детские воспоминания – то общее, что связывает их навсегда.

Последние несколько лет Лиса привозила Егора на каникулы к родителям, а сама уезжала работать. «Море ребенку полезно, – говорила мама, настаивая, чтобы Василиса привозила к ним внука. – Фрукты, опять же, свои, домашние».

– Ой, ну наконец-то! На улице-то что творится! Я уж изволновалась вся! – Галина Игоревна распахнула дверь и вместе с волной морозного воздуха впустила в дом свою такую взрослую дочь и внука. – Отец, Васька приехала!

– Привет, мамуль! – Лиса поставила сумки на пол и обняла маму, удивившись, какой та стала худенькой и даже, кажется, маленькой. Вроде виделись около года назад, а она так изменилась. Ну да, маме почти семьдесят уже, а отец ее старше… Мы взрослеем, и старики наши угасают.

– Ты так на меня не смотри, – улыбнулась Галина Игоревна, заметив почти страдальческий взгляд дочери. – Я просто простыла и долго болела, не отошла еще, а так-то – я очень даже ого-го! Да, отец?

– Ну, здорово, боец! Ого, какой вымахал, скоро деда перегонишь! – Михаил Васильевич спустился со второго этажа и протянул руку внуку, одобрительно посмотрев на супругу.

– Ты что, мать, тут развела демагогию? Ну-ка, все за стол давайте, с дороги же! Сейчас посмотрим, кто тут и как вырос, что с аппетитом у молодежи.

Лиса помогала матери накрывать на стол. Как трогательно через столько лет встретить тарелки из своего детства, хлеб из печки, как бабуля пекла, сметану эту жирнючую деревенскую, сливочного цвета, с особенной мягкой кислинкой – нигде такой нет. Те же крашеные полы, которые она в детстве на коленях надраивала. А сейчас их кто моет? Мама, а кто же еще.

– Мама, давай я вам денег дам, и мы полы переделаем? Ну сколько можно их красить? Ламинат положим – и мыть будет легче.

– Дочка, какие деньги? Ну их, эти полы! Нам с отцом и так нравится. Ты мне лучше скажи, что там у тебя с этой ипотекой? Много еще осталось?

– Много, мам. В аккурат до твоих лет платить буду, – пробурчала Василиса себе под нос – так, чтобы мама не слышала, но Галина Игоревна стояла рядом.

– Как так? – обеспокоенно переспросила она.

– Мама, давай не будем? Я к вам приехала чуть отдохнуть, а ты мне с порога о том, что меня и так не отпускает. Расскажи про Ритусю, придет она сегодня? Я ей и малому подарки привезла, да, и тебе платье новое купила, а папе – свитер, для Игоря с его семьей – сувенирчики. Сейчас поужинаем и все вам покажем.

– А что Ритуся? Все хорошо у нее. С Витькой ссорились поначалу, а сейчас – все, притерлись уже. Живут семьей, замужем она, и нам с отцом спокойно. Второго вроде хотят родить. Да, забежит к нам завтра, вот и пообщаетесь. И Игорь с Леной обещали зайти, так что давай завтра с тобой большой ужин устроим. Наготовим вместе чего-нибудь.

Лиса слушала мать и думала о том, как судьба по-разному складывается. Вот их трое в семье, вроде вместе должны держаться, а она уехала и стала чужой и для сестры, и для брата. Может, разница в возрасте сыграла, а может, время такое было, что она там сама по себе сражалась за свое место в большом городе, куда так стремилась за счастьем и самостоятельностью, а они тут вместе были, держались друг за друга. Так и живут семейным укладом. Она же чувствует, что Игорь и Рита ближе к родителям, оба семейные, станичные, все у них по-другому. Да, как-то все складно. Семья, работа, дом – жилье свое и не ипотечное. В городе нереально просто так купить квартиру за живые деньги, без кредита. Она каждый раз удивляется, что это за люди раскупают бесчисленные новостройки в Москве, которые вырастают то тут, то там со скоростью башенок в компьютерной игре Егора. Ну нереально самой заработать! Она всю жизнь работает-работает – и где? Ипотека на тридцать лет. Вот где!

Позже, после ужина, проводив Егора в его комнату – внука устроили в комнате Риты, где за эти годы тоже почти ничего не поменялось, лишь переклеили обои и сменили шторы, – Лиса накинула старый тулуп отца, висевший в сенях, сунула ноги в тонких носках в валенки матери и вышла на улицу вдохнуть свежего станичного воздуха.

Снег продолжал медленно опускаться с неба, устилая соскучившуюся без него землю. Возле дома на лавочке сидел отец, дым от сигареты клубился вокруг него, наполняя воздух знакомым с детства запахом отцовского курева.

– Дочка? Молодец, что оделась. Запахнись получше. Холодно сегодня. Садись, рассказывай, – Михаил Васильевич чуть подвинулся, приглашая дочь присесть.

– Как ты, пап? Что у вас тут нового? – Лиса запахнула тулуп плотнее, удерживая ворот рукой, и присела рядом с отцом.

– Да все по-старому. Что у нас с матерью-то нового может быть? Живем, хлеб печем. Ты, кстати, печешь?

– Ой, да! Я же теперь сама пеку опять, только не хлеб, а знаешь, такие кексы, похожие… ну, как тебе объяснить… на ром-бабу, только с кремовой начинкой, как в наполеоне, ты еще очень любишь такой крем, и с «шапочкой», как из зефира. Красивые, даже очень красивые получаются!

– Молодец! Это ты с детства такая, в бабушку свою, царствие ей небесное. Помню, как тебе еще трех годков не было, ты на табуретку заберешься и колобка с бабушкой лепишь… Вся чумазая, мука везде, даже на носу, серьезная такая, катаешь тесто, кончик языка прикусишь и мнешь-мнешь своего колобочка малюсенькими ручками… Да, это все баб Сима, вона, сверху на тебя смотрит и гордится внучкой! Да и мы гордимся, – он одобрительно глянул на сидевшую рядом дочь.

– Спасибо, пап! И сама рада, хоть как-то эти кексы нам с Егором помогают с моими долгами рассчитываться. Вишь, как с бизнесом-то вышло. А бабуля… Она навсегда вот тут, – Лиса дотронулась рукой до груди и вздохнула, глядя на отца: «Как же он тоже сдал за последний год! Все за сердце хватается и валидол украдкой в рот кладет, будто я не вижу, а запах-то специфический никуда не денешь. Эх, папочка-папочка…»

– Да уж. Не женское это дело – бизнес. Вон Рита… – начал было Михаил Васильевич, да остановился. Решил сестер не сталкивать.

– Ты замуж-то не собираешься? Егору отец нужен. Возраст такой сложный, упустишь парня в этой вашей Москве. Или нам его давай, я из него человека сделаю. Настоящего мужика, – осторожно перевел тему Михаил Васильевич, прощупывая почву и еще размышляя, стоит или нет такой серьезный разговор с Василисой затевать. Дочь-то с характером, что решит – не переубедить просто так, а зачем ему с ней ссориться? И так редко видятся.

– Ты, папа, точно сделал бы, не сомневаюсь, да вот Егор не поедет к вам. Он уж в городе привык. Да и как я без него? Нет. А замуж? Так не попадаются мне такие, как ты, чтобы замуж-то, – поддержала Лиса разговор, зная, что отца тревожит ее одинокое существование. Не понимают они с матерью, как она там выживает – одна, с ребенком, в большом городе, без родных и близких.

Услышав ответ Василисы, Михаил Васильевич затушил остаток сигареты, вытащив из-под лавки консервную банку с «бычками». Из-за пазухи нарочито медленно достал пачку папирос, давая себе время собраться с мыслями, продолжая размышлять, наступил ли момент откровенности, действительно ли готова дочь слушать. Сердце ухало в его груди, напоминая о себе, намекая на важность и возможную неповторимость момента – свидятся ли еще…

– А ты, дочка… – Михаил Васильевич опять взял паузу, чиркнул спичкой раз – неудачно, два – опять осечка. Вопреки обыкновению, спички ломались в трясущихся старческих руках. С третьего раза прикурить получилось. Он сделал глубокую затяжку, выпустил в сторону дым и посмотрел на дочь.

– Ты на Бога, дочка, положись, – на вдохе решился сказать Михаил Васильевич. Перевел взгляд на небо, указывая Василисе глазами на самую высокую звезду, подсматривающую за ними сквозь темные облака, щедро осыпающие землю влажным снегом. – Он все и управит. Знаешь, я же раньше неверующий был, партийный, какая уж тут вера! А сейчас, на закате, оглядываюсь назад и понимаю: все, что у меня есть, это нам Бог дал. Главное, мать твою мне дал, вот у нас все и сложилось. А за тебя сердце болит и у меня, и у нее. Ты хорошая у нас выросла. Правильная, хоть и поступаешь порой неверно. Но с Егором… ты нас с матерью удивила, а потом порадовала. Гордимся тобой.

Василиса сидела не шевелясь, не решаясь даже дышать в такой момент. Вопреки своему обычному упрямству и отрицанию всего, что ей говорил отец, слушала молча. Нутро ее скрутило холодом, голос перехватило. Василиса слушала отца и вспоминала свое детство, их такие же вечерние разговоры за его цигаркой, походы по полям, где он властвовал над природой, а она шла вприпрыжку рядом, держась за его большую теплую ладонь, или с трудом переставляла ноги в больших для нее резиновых сапогах, твердо впечатывая, как и он, шаг. Ступала по черной щедрой земле и гордилась им – своим самым сильным и самым лучшим отцом… И вот теперь он сидит рядом с ней почему-то в облике седовласого старца с железным внутренним стержнем и телом, тщедушным, как у подростка, а ей хочется взять его на руки, прижать к себе и не отпускать никогда, лишь бы он так же смотрел на нее и говорил, говорил, а она просто слушала…

– Дети-то, они же все Божьи. Неважно, кто родил – важно, кто воспитал. Егорка нам родным стал. Болит сердце и за него, и за тебя, – Михаил Васильевич продолжал говорить медленно, наблюдая за снежинками, опускающимися на землю в лучах уличного фонаря. Поверив в то, что она действительно готова услышать его, он тщательно подбирал слова, стараясь найти те самые, которые попадут прямо в сердце его дочери.

– Да, пап! – горячо выпалила Василиса, торопясь, как всегда, но тут же осеклась и продолжила уже медленней, вторя ритму речи отца, подстраиваясь под него. Она была искренне удивлена переменами, произошедшими в отце. Когда это случилось? Как она не заметила? Ее папа, старый коммунист, пронесший свои убеждения через все годы перестройки, дает ей совет про Бога! Она пыталась осмыслить сказанное отцом, не до конца понимая смысл того, что он говорит, но хорошо чувствуя ценность этого момента. Такие разговоры, бывает, раз в жизни случаются, а то и вовсе не происходят. Как хорошо, что она приехала и вышла сейчас, ей не с кем было так поговорить, кроме отца, и очень нужно.

– Спасибо тебе, пап! Я люблю и тебя, и маму. Раньше выпендривалась и не понимала вас, а сейчас смотрю на ваши отношения – ну нет таких ни у кого! Не видела больше таких пар, как ваша, да может, и не увижу никогда. Знаешь, – Василиса тоже решилась признаться отцу, – я когда подростком была, мама тебя всегда защищала, говорила, что ты – глава семьи и на тебе ответственность. Меня это нервировало. Думала: «Ну какой глава? За что ответственность, если все мама и я делаем!»

Михаил Васильевич стряхнул пепел с сигареты и посмотрел на дочь: «Ну надо же, разговорил свою строптивицу. Что же, это хорошо, что научилась не обижаться, толк теперь будет».

– А теперь что думаешь? – спросил он у дочери.

– Теперь вижу, что без тебя не было бы нашей семьи, мамы, меня да и всех остальных. Таких, как ты, сегодня не выпускают, – горько подытожила она.

– А ты держись меньше за материальное. Вы там, в больших городах, совсем от жизни и земли оторвались… Думай о душевном больше, вот, глядишь, и все по-другому пойдет у тебя.

– Совет хороший, пап. Только как его выполнить – даже и не знаю, – честно ответила Лиса, вспоминая обо всех своих кредитах, долгах и обязательствах, которые вроде как закончились с потерей фирмы, но остались в других масштабах и конца этому, казалось, так и не будет. Поэтому как уж тут «меньше за материальное» держаться?

– И про мужа – пробовала я. Да, то есть нет шансов. Видимо, такая уж я у вас – сама себе муж, – задумчиво произнесла Лиса.

– Ты не тех находишь и не о том думаешь.

– Да? Почему? – Лисе захотелось закурить, она уже было решилась попросить у отца сигарету, представив, что это их сблизит еще больше. Но удержалась.

– Ну, ты же сразу любовь ищешь? А начинать не с любви нужно, тогда все и получится. Вот помнишь, мы с матерью тебя хотели сватать, а ты в Пашку влюбилась? А хороший бы брак у вас с Лехой получился…

Он замолчал, решив, что не нужно все-таки касаться больной для дочери темы, боясь упустить нить доверия, возникшую между ними, затем махнул рукой и добавил:

– Хотя что уж я? Дело прошлое, прости.

– Да кто знает, как бы все повернулось, если бы Паша не погиб… – начала было защищаться Василиса, но тоже осеклась.

– Мы не знаем, дочка, что нам уготовано там, свыше, а вот сами поступать по уму можем.

– Ну так научи меня, неразумную, как мужа-то выбирать? В сорок лет твоя дочь готова слушать. Созрела, – улыбнулась Лиса. Ей было тепло на душе и уютно рядом с отцом, этот неожиданный разговор был именно тем, ради чего она сбежала из Москвы в родную станицу. Лиса придвинулась поближе, обхватила отца за руку и положила ему голову на плечо, заглядывая в глаза, рассматривая знакомые морщины на его лице и ощущая вблизи такой родной и знакомый запах смолы, морской соли и ветра, табака, рыбы и терпкой полыни.

– Созрела, говоришь? Ну так вот… – Михаил Васильевич глянул на дочь пристально. – Точно готова? Не сбежишь?

– Куда же я теперь с нашей лодки? – пошутила Василиса.

– Ценности у людей должны быть одинаковые, то есть понятные обоим. На берегу нужно сразу договариваться.

– Это как?

– Смотри сразу, как он к труду относится. Честно или нет. Хочет мужик семью или, как сегодня у вас модно, свободные отношения. Тьфу ты! Слово-то какое выдумали!

– Ага, про труд поняла, а про то, хочет ли семью, – что, так в лоб и спрашивать? Сбежит же сразу.

– Сбежит – туда ему и дорога, время терять не будешь, себя – тоже. Потом, у тебя сын и ему не абы кто нужен, а отец. Так что смотри, хочет ли он быть хорошим отцом.

– Да, с этим мне будет трудно, не каждый хочет чужого ребенка воспитывать, – вздохнула Василиса.

– Знаешь, есть такие люди – и мужчины, и женщины, – они сразу, от рождения, семейные, то есть настроенные на семью, – продолжал рассуждать вслух Михаил Васильевич. – Вот я такой, всегда знал, что женюсь один раз, и детей много хотел. Мать твоя такая, да у нас почти вся станица такая.

– Да, пап, понимаю. Недавно поняла, что и я такая, только вот не складывается никак. Колупаюсь одна по жизни, вроде и замужем была, а ощущала себя одинокой, все равно на себе семью тащила. Не хочу так больше.

– Да, бывает и так… Но, говорю тебе, есть такие мужчины, положись на Бога. И еще смотри, внимателен ли мужчина к тебе, старается ли для тебя, умеет ли ценить заботу и может ли сам ее проявлять. А там уж и любовь появится.

– Да, – вздохнула Василиса и еще крепче прижалась щекой к плечу отца. – Все объяснил! Теперь совсем просто будет искать, – тихо засмеялась она, раздумывая над словами отца.

– Просто тут не может быть, зато не ошибешься, тебе нельзя больше ошибаться, – произнес отец, вытянув вперед ладонь и наблюдая, как медленно опускаются и тают серебристые снежинки. Взял руку дочери, развернул ладонь.

– Вот. Жди. Сейчас снежинка опустится, и, пока тает, загадывай желание. Поняла? – Михаил Васильевич улыбнулся, и из уголков глаз разбежались в разные стороны лучики морщинок, точно таких же, как у Василисы, только чуть глубже.

– Папа, ну ты что! Какие еще снежинки! – засмеялась Лиса, вспыхнув такими же лучиками морщинок. – Ну ладно, ладно, загадаю! Как скажешь!

Она зажмурила глаза, выставила вперед руку, запрокинула голову и ловила снежинки, чувствуя, как маленькие холодные звезды опускаются с неба на щеки, нос, губы и раскрытую ладонь, чтобы сделать ее счастливой. Всем сердцем веря, что так и будет!

– Все! Готово! Дело за малым, – уже совсем с другим настроением продолжила Василиса, слизнув с ладони капли «эликсира счастья». – Где водятся волшебники? Где водятся волшебники? Где водятся волшебники? В фантазиях твоих! – пропела она строки из любимой в детстве песенки. Глаза ее вспыхнули искорками радости и смеха, она снова стала похожа на маленькую смешливую девочку, вернувшуюся к себе домой.

– Гляди-ка, что вспомнила! – улыбнулся в ответ довольный разговором с дочерью Михаил Васильевич. – С кем водятся волшебники? С кем водятся волшебники? С кем водятся волшебники? А с тем, кто верит в них! – поддержал он Василису своим низким бархатным голосом, который обожали на всех праздниках станицы.

– Мама, а ты спать идешь? – на пороге возник заспанный Егор в пижаме и с босыми ногами. – А что вы тут делаете? Песни поете? Ну ваще!

– Да, Егорка, мы сейчас идем в дом. Поставь чайник, такое дело нужно чайком запить, и скорее дверь затвори, а то простудишься и мать мне голову оторвет! – скомандовал Михаил Васильевич внуку, и когда тот скрылся в доме, добавил: – Я тебе вот еще что хотел сказать, а то забуду. У нас тут участок земли продают – там, на твоем Птичьем острове. Может, купишь? Недорого совсем, пусть будет у тебя, а там, может, и вернешься когда…