На первом этаже здания было мрачно и сыро, несмотря на август месяц. Старая сталинка на северо-востоке Москвы со стороны выглядела обычным жилым домом с высокими потолками, широкими оконными проемами – кое-где остались ностальгические двойные рамы с передаваемыми из поколения в поколение вечными геранями и лечебной колючкой алоэ, – домом, в котором соседствовали счастье и несчастье, в каждой квартире любили и ненавидели, радовались и печалились, рождались и умирали. Вполне себе обычный дом. Просторный двор со скрипучими качелями и покосившейся песочницей – приютом бродячих котов и вечерних собутыльников. Вековые клены заглядывают в окна высоких этажей, как и старые густые липы, полностью закрывая от солнца низкий первый этаж, от этого там всегда сыро и темно.

Лиса сидела у кабинета и ждала, когда ее вызовут. Было 3 июля 2011 года, это значило, что с завтрашнего дня ее судимость будет считаться погашенной и начнется новый отсчет жизни. Приговор вступил в законную силу восемь месяцев назад – так давно и так недавно! Насколько она сама отличается от той, что переступила порог уголовно-исполнительной инспекции, так мило расположенной на нижнем этаже обычного жилого дома… Козырек над подъездом, синяя табличка с золотистыми буквами у входа и снующие туда-сюда люди в милицейской форме.

Справа – весело оформленный в девчачьих розовых тонах салон маникюра, как напоминание о жизни на свободе. Хотя номинально свободу у Лисы никто не отбирал. То ли благодаря адвокату, то ли тем двум из трех потерпевших, которые уже в зале суда заявили, что претензий не имеют, и даже выступили перед судом с речами в ее защиту, – кто же теперь знает, но срок ей дали условный, штраф небольшой, и вроде бы нужно радоваться, а стыд и горечь от несправедливости, наверное, навсегда осели где-то глубоко у нее внутри.

– Лескова! – раздался лающий голос из кабинета. Лиса чуть вздрогнула, хоть и ждала, когда назовут ее, точнее, Юрину фамилию. После развода она оставила ее себе. Долго раздумывала, не вернуть ли свою девичью, а потом решилась ради Егора, чтобы у матери и сына была одинаковая фамилия. Так правильно, и не нужно никому ничего объяснять. Им и так хватает объяснений. Да и Лиса Лескова звучало очень даже хорошо.

Засаленная от постоянных прикосновений дверь отворилась, из нее вышел мужчина, внешность которого была знакома Лисе за месяцы, что она отмечалась в инспекции.

– Вас вызывают, – молодой мужчина в потертом пиджаке, с приятной внешностью эдакого рубахи-парня аккуратно закрыл за собой дверь. – Мне еще пару месяцев ходить, а вам?

– Здесь! – привычно громко ответила на вызов Лиса, вставая с некогда синего фанерного стула.

– Я – все! – сказала она парню и тут же осеклась: «Вот дура, молчи, а то сглазишь! И вообще нечего вступать в диалог с мужиками, да еще в таком месте».

Лиса прошла в кабинет. Присела на край стула, положив сумку на колени.

Инспектору Волынову было хорошо за пятьдесят. Типичные залысины по мужскому типу зрительно увеличивали его и без того крупный лоб, изрезанный бороздами глубоких морщин. Лоб Шура Волынов морщил с детства. Такая уж привычка. Все ему что-то не нравилось. Вначале не нравилось детство, для кого-то беззаботное, а для Шуры – унылое в своем привычном однообразии. Потом не нравилась высшая школа милиции, куда он поступил по настоянию отца, чтобы продолжать династию. Затем не нравились все должности его мучительной карьерной лестницы без взлетов и падений – даже сквозь криминальные девяностые он прошел ровно, минуя все, что могло каким-то образом взволновать море его спокойствия. В отличие от многих соучеников по школе милиции, Шура не бросил службу, а продолжал жить по накатанной. В инспекцию он был переведен лет десять назад по ходатайству свыше – кое-кто ему был чуть обязан, и Шура попросился туда, где спокойно и поближе к дому. Так тут и остался.

Поднадзорные его были совсем разные и по разным статьям, кого-то он помнил, кого-то каждый раз узнавал заново, беря в руки дело, но вот эта женщина запала ему в душу. Нет, она ему не нравилась. Тем и запала. Раздражала Василиса Михайловна Лескова Шуру Волынова. Да что там раздражала – бесила, да, скорее, бесила своей красотой, статью, гордостью… Видно ведь, что гордячка, вон, в глаза прямо смотрит – презирает его. И статейка у нее гаденькая, это надо же человеку зарплату за год не выплатить! Да ладно, судить не ему, на это у нас суд есть. А дамочка эта сегодня последний раз пришла, закончился ее испытательный срок. Все, больше не увидимся, и бесить тебя, Шура, никто не будет.

– Вот тут подпишите. – Он протянул Василисе бумагу, а потом еще одну и еще одну.

– Да-да, хорошо… Вот тут? Подписала, – Лиса говорила тихо, ей было каждый раз не по себе в этом темном кабинете, стены которого не видели ремонта лет эдак …дцать, зато ежедневно наблюдали за потоком посетителей, каждый из которых брал как эстафетную палочку шариковую ручку со стола Волынова, что-то писал, о чем-то бормотал и, чуть сгорбившись под взглядом хозяина кабинета и положения в жизни, выходил, чтобы вернуться ровно через месяц.

– Все, Василиса Михайловна. Не увидимся с вами больше. – Шура протянул женщине бумагу об окончании испытательного срока. –  Вы ее храните у себя, не потеряйте, а то опять ко мне придется ехать, а это вам точно неохота, – тут он сощурился, провоцируя ее на вполне предсказуемую реакцию.

– Да, спасибо, что предупредили. Буду внимательна. – Лиса, сообразив, какого ответа инспектор ждет от нее, подумала, что, наверное, каждый говорит ему, как не хочет больше никогда видеть Волынова: «Наверное, неприятно такое слышать от людей. Можно было бы сказать, что встретимся в другом месте, но это слишком двусмысленно звучит».

– Вот и правильно. – Не услышав ожидаемого ответа, на который у него уже была заготовлена хлесткая фразочка, Шура смерил откровенным взглядом сидящую перед ним женщину, подумав про себя, что, пожалуй, не отказался бы… – Мозг тут же услужливо напомнил, что никто из таких дамочек им никогда не интересовался, и ему до нее – как до Луны.

– Я могу идти? – Лиса встала, поставила сумку на стол, сложив пополам, засунула туда полученные бумаги – пропуск в свою новую жизнь.

– Да. Следующего там вызовите, – отвернувшись от Лесковой, роясь с деловым и отстраненным видом в шкафу, скомандовал Волынов, боясь вновь встретиться взглядом с этими пронзительно-синими глазами и выдать с головой свою похоть.

– Спасибо вам, – тихо произнесла Лиса, найдя наконец, что сказать этому несчастному человеку, который по какой-то насмешке судьбы вынужден работать в таком абсолютно безрадостном месте. Все посетители его кабинета со временем уходили, сжав во вспотевшей ладони свой пропуск на свободу, Волынов же оставался тут всегда. Была в этом какая-то его личная фатальность бытия. – Спасибо.

Она почти выбежала из кабинета, бросив на ходу мужчине, сидевшему у дверей на том же стуле, что и она десять минут назад:

– Вас вызывают. Входите.

Быстрым шагом преодолела небольшой узкий коридор, увешанный полустертыми, совершенно неузнаваемыми лицами тех, кого ищет милиция, задыхаясь от спертого запаха мужского пота, горя и потерь, рванула на себя старую дверь. Недовольно зазвенела пружина доводчика. На Лису обрушился поток свежего воздуха. Он пах горячим асфальтом, разогретой смолой стоящих вдоль улицы лип, чуть слышным ароматом жареной картошки с верхних этажей, сигаретным дымом, тянувшимся с чьего-то балкона, шлейфом цветочных духов от блондинки, впорхнувшей в маникюрный салон.

На улице пахло свободой.

Она хотела было присесть на стоящую тут же лавочку, потом огляделась и поняла, что больше никогда не хочет входить в эти двери, видеть этот двор и даже стоять рядом с этой лавочкой.

Лиса ускорила шаг, перешла на легкий бег, насколько это было возможно на тоненьких невысоких шпильках ее красных туфель. Быстро преодолела расстояние до светофора, перешла на другую сторону улицы, села в машину, хлопнув дверью так, словно за ней кто-то гонится, закрыла центральный замок, бросила сумку на соседнее сиденье. Выдохнула, посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида.

– Ну, что делать будем? – спросила она у отражения.

Неприятно укололо осознание того, что ей, в общем-то, не с кем поделиться радостью от окончания срока и снятия судимости, не к кому прильнуть, некого обнять, поговорить по душам и даже просто пронзительно помолчать – не с кем.

За время испытательного срока ее условной судимости Елена Викторовна – Лена – еще раз сменила юридическое лицо компании, не желая выплачивать назначенное судом и в очередной раз подставляя Лису. Сама по себе история с судимостью не случилась бы, если бы Лена не проявила удивительную упертость.

В их компании – а Лиса считала компанию не только своей, но теперь и Лениной, ориентируясь не на учредительные документы, а на вклад в общее дело, – работала главным бухгалтером одна женщина. Как главбух она, конечно же, знала обо всех схемах ухода от налогов, которые практиковались в фирме с ее же подачи под контролем Натана Борисовича и Елены Викторовны. Лиса глубоко не вникала. Она считала, что раз доверила руководство определенными участками деятельности компании более профессиональным людям, чем она сама, значит, должна полагаться на их опыт и знания.

В итоге юридические лица сменялись примерно раз в год. На каждый вид деятельности открывалось свое, договоры с клиентами и арендодателем переоформлялись. Только одна «ооошка» оставалась нетронутой, поскольку была давно открыта и имела хорошую репутацию для кредитования в банках.

Они до сих пор не могли прийти в себя после августовского дефолта 2008 года, когда курс доллара к рублю взлетел, потом упал, потом снова взлетел и, по сути, так и остался. В тот год пострадали многие, и не просто пострадали, а разорились. С ипотекой Лисы тоже случилось то, чего не мог ей предсказать ни один из финансовых консультантов, к которым она обращалась, прежде чем решиться на кредит в швейцарских франках. Франк вырос почти в три раза, что повлекло за собой и трехкратное увеличение рублевого платежа.

Несколько ключевых клиентов разорвали договоры о сотрудничестве – в кризис экономят на непрофильных задачах. Обеды для персонала – это не первая необходимость. Еще несколько их клиентов не продлили договоры на следующий год. Оборудование простаивало, аренду за помещения столовых платить было нечем, пришлось сворачивать бизнес, сокращать персонал и нести издержки.

Денег в компании не хватало, задержки платежей от клиентов и дополнительные расходы привели к задолженности по заработной плате.

У Елены Викторовны произошел конфликт с главным бухгалтером. Лиса так до конца и не знает, что же между ними случилось, но женщина уволилась, а Лена категорически отказалась выплачивать ей задолженность по зарплате почти за год.

И та подала на компанию в суд. По бумагам учредителем и директором их общества с ограниченной ответственностью была Василиса Михайловна Лескова, хотя работала с бухгалтером и осуществляла хозяйственную деятельность Елена Викторовна. Они с Лисой договорились и определили, кто какими вопросами занимается. Это была фактически ответственность Лены, а по бумагам – Лисы.

Узнав об иске, Лиса уточнила сумму задолженности и сразу предложила связаться с бывшим бухгалтером и достигнуть мирного урегулирования ситуации. Лена же и слышать не хотела:

– Эта сука у меня ничего не получит! А тебе мы адвоката наймем и штрафом отделаемся. Не ссы, Лиса Михална, прорвемся!

Так Лиса оказалась у следователя на допросе, где всплыла история про другие юрлица, обналичку и прочие методы ведения бизнеса, применяемые буквально всеми в то время. Следователь пыталась привлечь к делу другие их с Леной компании, которые были связаны между собой и где учредителем была Лена. Лиса стояла на своем, давая показания, что решения принимала она одна, выгораживая Лену и переживая за нее.

Буквально за месяц до суда она все-таки решилась и, не советуясь с Леной, связалась с бывшим главбухом, желая договориться, на что та ответила Лисе, что к ней лично она не имеет никаких претензий и понимает, что, желая наказать Елену Викторовну, подставляет Василису Михайловну, но договариваться не будет. Более того, она убедила еще двоих сотрудников подать заявления, превратив иск в коллективный, что увеличивало ответственность.

Так Василиса предстала перед судом и получила наказание по статье 145.2 УК РФ (невыплата заработной платы) – восемь месяцев условно, отстранение от должности сроком на три года и обязательство выплатить заработную плату истцам в полном объеме в течение двух месяцев.

Да, она не знала, куда ей сейчас ехать. На работу она не могла. Не хотела обсуждать и праздновать – что уж тут и с кем праздновать? – хотя знала, что Викторовна ее ждет, как и Натан Борисович. Их отношения после произошедшего никогда не будут прежними. Родителям Лиса, по обыкновению, ничего не сказала. Привыкла все решать сама. Егор? Даже не обсуждается. Юра? А кто сегодня Юра? Чужой муж. Этим все сказано. Санька и Лиза? Было стыдно все это им пересказывать. Зачем грузить друзей грязью?

Итак, есть только она и щемящее чувство одиночества.

Лиса еще раз внимательно посмотрела на себя в зеркало. Ей скоро сорок. Ситуация не меняется. Есть машина в кредите, ипотека с непомерным рублевым взносом, который в три раза больше суммы арендной ставки в месяц за подобную квартиру. Да, она выплачивает ее, но с огромным трудом и задержками платежей… На сколько ее хватит? Есть компания, которая с каждым годом все тяжелее дышит и, скорее, находится в медленном угасании.

А самое главное то, что она уже много лет выбивается из сил, а результата никакого нет.

– К Максу? – спросила она у отражения. Подкрасила губы, обеими руками чуть приподняла вверх овал лица, чуть стерев у отражения следы времени, натянуто улыбнулась.

– Макс? Ты дома? Я приеду сейчас. Что купить на ужин? – Договорившись, стала соображать, что же приготовить, и тут же набрала номер сына.

– Егор, ты уже дома? Молодец! Контрольную написал? Сынок, я сегодня буду поздно. Ты сам пообедай и поужинай. Все в холодильнике. Справишься? Не забудь дверь запереть, и чтобы после восьми гулять не выходил. Никакого Гриши, ты понял?

Лиса завела машину. Оглянулась на подъезд инспекции, откуда в этот момент вышел ссутуленный Волынов. Через дорогу он не мог ее видеть, но Лисе показалось, что он посмотрел в ее сторону – прямо ей в глаза, затем отвернулся и пошел какой-то старческой походкой в другом направлении.

– Вот и все. – Машина стартанула с места, навсегда увозя ее отсюда.

* * *

Когда же они познакомились? Наверное, в субботу… Да, точно в субботу, в конце мая этого года. Уже два месяца пролетело…

Она в тот день отвезла Егора к его однокласснику Костику на день рождения. Праздновали у Кости дома. Квартира маленькая, чуть больше, чем у них с Егором, но места все равно совсем мало.

– Лиса, прости, у нас только дети. Тесно у нас, сама знаешь. Так что ты Егорку привози часам к одиннадцати, а сама свободна, – полушутя-полуоправдываясь за невозможность организовать и родительский досуг, сообщила мама именинника.

Они с Егором опаздывали, в последний момент он испачкал джинсы, пришлось быстро гладить другие, она ничего не успевала, пыталась еще кашей с утра его накормить через длительные препирательства.

– Конечно, кому охота кашу перед пиццей! – Лиса стояла у плиты в шелковом халате с жар-птицей, помешивала манную кашу и сама себе под нос приговаривала: – Да, я бы тоже не стала.

– Алма-аз твоих драгоценных глаз!.. – весело затянула она прилипший откуда-то мотивчик, пританцовывая с ложкой в руке. В голове прокручивались варианты, как провести неожиданно свободный от сына выходной.

– Ма-а-а, – протянул Егор носовым гундосым голосом, – а где футболка – та, с мячом, как у Кости? Мы решили одинаковые надеть.

– Егор, садись уже есть! Давай быстренько, раз-раз – и все, вот тебе еще чай. Футболку сейчас найду тебе! – она налила жидкую манку в тарелку. В центр положила кусочек сливочного масла, которое тут же начало таять, превращаясь в солнечную лужицу.

– Мам, да ну, не хочу кашу, противная, я ж на ДР иду, там кормить будут… – Егор нехотя сел за стол в одних трусах и стал корчить рожи, перемешивая кашу, рисуя на белом фоне желтую масляную спираль.

– Ешь. Сам знаешь, что я не отстану. – Лиса чмокнула сына в лоб и, шаркая соскакивающими шлепками, поспешила в комнату Егора в поисках футболки.

«Как много он ”мамкает“. Мне в детстве в голову бы не пришло спрашивать у мамы, где моя футболка, и ждать, что мне погладят новые брюки. Сама бы все сделала и не пикнула. Хотя Игорек-то ждал, но от меня. Может, это особенность мальчиков?» – размышляя, Лиса перетряхнула шкаф сына, далекий от порядка, в поисках срочно понадобившейся футболки.

– Вот, нашла. И что делать будем? – Лиса держала в руках нечто смятое, обнаруженное ею в углу между кроватью сына и батареей.

– Ты всегда что-нибудь придумываешь! – серьезно сказал Егор, нарочито наяривая кашу.

– А что раньше-то не сказал? – Лиса посмотрела на часы, висевшие над дверью кухни. – Нам же выходить с тобой через пятнадцать минут.

– Ну мамочка! – Егор состроил умильную гримасу умоляющего котика из мультика, сложив две ладони вместе, словно в молитве.

– Ладно, ешь быстрее и еще хлеб с маслом не забудь, – она вздохнула и пошла за утюгом, нюхая на ходу эту несчастную футболку.

«Может, нужно было настоять на своем? Проучить его? Чтобы шел в том, что я погладила заранее? Меня мать убила бы за такую футболку из-под батареи, а этот крутит мною как хочет… Парню десять лет, а он уже – на тебе! И психологию мою изучил досконально, котиков изображает, топит материнское сердце», – возмущалась Лиса про себя, пока местами застирывала и гладила «срочнонужнуюфутболку».

Футболка была спасена, сын накормлен и собран, зато сама выскочила из дома, толком не собравшись, зная, что заходить к Костику не будет, «сдаст» Егора у подъезда и вернется домой, там уже намарафетится и поедет в центр куда-нибудь – погулять, посидеть в кафе, а может, и по магазинам пройтись.

На улице царило ранее московское лето. Пахло сиренью, свеженамытыми под фонтанами поливальных машин улицами, свободой и ожиданием праздника.

Так она и оказалась в «Макдоналдсе» в субботу утром, сменив планы. Решила позавтракать не дома, потом заскочить на Преображенский рынок, купить дитю фруктов, никуда не ехать, а затеять готовку и уборку.

С утра без макияжа, да и голова несвежая, натянула хлопковый летний сарафан на тонких бретельках, с яркими цветами, чуть выше колена и босоножки – подошва да три перепонки. Натурально прекрасная, что ее немного смущало, но она разрешила себе об этом не думать. Настроение замечательное, можно забыть о хронической диете, как у всех женщин, и оторваться, набрав полный поднос вредной вкуснятины.

– Да, и еще «Биг Мак» и картошку фри, – заканчивала она диктовать заказ сотруднику за прилавком, в предвкушении своего тихого завтрака у окна с видом на старинную пожарную каланчу из красного кирпича.

– Какую картошку? Конечно, большую, и большой молочный коктейль! – подытожила Лиса, расплатилась и пошла искать столик в ожидании заказа.

Свободных мест было достаточно, и она решила расположиться у окна, где всегда любила сидеть, когда заезжала в «Мак» в Сокольниках. Села за столик, достала телефон, решив позвонить Лизе.

Через столик от нее сидели два парня, явно моложе Лисы. Перед ними стояли два подноса с едой в красочных обертках. Оба были слишком загорелыми, что в мае выглядело неожиданно. Одеты просто – джинсы и футболки полуприлегающего силуэта, намеком подчеркивающие бицепсы, трицепсы и еще какие-то «…псы», явно говорящие о том, что спорт для ребят – это не просто слово из пяти букв. Парни подшучивали друг над другом и весело, как-то по-ребячески просто хохотали. Да, именно этот искренний смех тогда и привлек ее внимание. Редко кто на людях так откровенно и по-доброму веселится в наше время, да еще в мегаполисе – тут все обычно «держат лицо» на людях, стараясь выглядеть лучше.

Еще через час они уже все втроем ехали на ее машине к ее дому, чтобы она могла переодеться и поехать с ребятами гулять по Москве! Ух ты! Сегодня, вспоминая тот день, сама не верит, как это она с ее осторожностью, нежеланием с кем-то знакомиться, ответственностью за Егорку и… – тут можно много еще чего перечислить – оказалась в компании Макса и его друга Алекса.

– Представляешь, я посадила двух незнакомых мужиков к себе в машину, доехала с ними до своего подъезда, тем самым выдав, где я живу, и сказала им ждать меня! – делилась Лиса с удивленной Лизой днем позже, рассказывая о своем приключении.

– Дождались?

– Да, хотя потом Макс признался мне, что Леха не верил в мое возвращение, а он точно знал, что приду.

Дома Лиса быстро сбросила сарафан, влетела в душ – хорошо, что стрижка короткая и сохнет моментально, сделала легкий макияж, сдернула с плечиков новое платье, купленное не так давно на лето, персикового цвета, с крупными алыми маками, из тонкого полупрозрачного хлопка на подкладке, на ноги надела полукеды – они сразу договорились, что поедут гулять на метро, обувь ей нужна была удобная.

Да, это была несвойственная ей авантюра чистой воды. Хотя почему несвойственная? А разве вся ее жизнь – не авантюра?

Почему-то она сразу доверилась Максу. Он был не такой, как все, и это бросалось в глаза. В нем сохранилось что-то детское и непосредственное, что в сочетании с волевым, истинно мужским подбородком, открытым прямым взглядом веселых серых глаз, в глубине которых отражалась загадочная печаль – а женщины так любят разгадывать загадки, – с небольшими ямочками на щеках, которые робко проявлялись, когда он смеялся, чуть курносым простым деревенским носом, сильными жилистыми руками и поджарым телом делало его сразу каким-то близким и родным пареньком из соседнего дома.

«Он похож на породистого объезженного скакуна», – подумала Лиса, исподволь разглядывая Макса во время их прогулки. Она примерялась, узнавала и доверяла ему все больше. Да, ее привлек именно Макс, Леха был совсем другой породы, не ее – точно, хотя такой же шебутной и с прекрасным, тонким чувством юмора. Ей нравилось, что они не стебутся друг над другом, а подшучивают по-доброму, как мальчишки в ее станице.

После получения документов о погашении судимости Лиса приехала к Максу. Припарковалась во дворе, поставив машину в тень. Вытащила сумки с продуктами – у него вечно в холодильнике ничего нет, кроме огурцов и вареной курицы.

– Набор бодибилдера, – каждый раз оправдывался он, когда она недоумевала, как он так питается.

Максим был полной противоположностью Юры, скорее он напоминал ей Пашку. Чем? Может, своим взглядом, улыбкой, нерастерянной непосредственностью, фигурой, ростом. Да много чем, черт побери! Ей не хотелось втягиваться в эти отношения. Она же решила, что им с Егором никто не нужен, нельзя рисковать и травмировать сына.

И вот уже два месяца она сбегает из офиса в разгар рабочего дня или мчит к нему ранним утром, после того как отвезет сына в школу, пересекается в городе для молниеносного, полыхающего страстью секса в его машине.

Максим работал в небольшой компании менеджером по продажам и по совместительству – личным шофером учредителя, своего земляка из Уфы, где оба родились и выросли. Макс ездил за рулем его машины – огромного японского джипа с затонированными стеклами и широченным задним сиденьем-диваном, где все между ними и происходило. Почему не в отеле? Или не у него дома? У них не было времени, и это ощущалось таким заманчиво запретным – пересечься вот так вот посреди бурлящей Москвы, припарковать машину где-нибудь возле светофора на Садовом, поставив на аварийку, отстукивающую такт синхронно с их движениями, впиться друг в друга под орущую музыку, слиться, спаяться, прилипнуть скользящими телами, срывая лоскуты летней одежды, долго целоваться на прощание и тут же разъехаться по своим делам дальше, загадочно сияя глазами…

Лиса сама себя не узнавала и металась между принятием их отношений и полным их отрицанием. Утром она хотела забыть Макса, днем же, после его звонка, тихого хриплого голоса она уже летела к нему навстречу. Что это было? Любовь? Скорее, страсть. А страсть в своей жизни Лиса уже проходила и больше не хотела обжигаться и размениваться. Так почему же на его: «Ты где там? Я уже скучаю!» – она не раздумывая отвечала: «Я здесь. Где встречаемся? Кто первый доедет? Погнали!»?

Вот! Ей нравился в нем мальчишеский характер. Макс был младше нее на семь лет. С одной стороны, это ее дико смущало, хотя он уверял, да она и сама знала, что он выглядит старше своих лет, а она – моложе, и в реальности никто даже не подозревал, что у них такая разница в возрасте. Но она-то сама знала и даже чувствовала ее – у нее включались материнские инстинкты к этому мужчине. Ничего хорошего в этом не было.

Сегодня она стояла перед его дверью, раздумывая, стоит ли звонить или все-таки пора решиться и уйти. У нее особенный день. Она верила в жизненные вехи, и ей казалось, что свобода, которую она сегодня вновь обрела, – это не только про судимость, но и еще про что-то.

Лиса поставила на пол пакеты со свежими овощами и мясом, которые он любил и она с удовольствием готовила. Облокотилась спиной на стену между двух квартир, соскользнула вниз, оказавшись на корточках, хотела было закурить, но вспомнила, что бросила, Егору обещала некурящую маму, так что нужно перетерпеть, хотя рука тянулась за сигаретой: с ней проще думалось.

Максим был разведен. Уже год. Год – много или мало? Можно ли за год вымарать из себя человека, с которым ты много лет делил жизнь, постель, чье тело ты знал как свое, чью душу ты принимал за родную.

Она хорошо знала, что такое развод и как он дается. Не верила, что Максим свободен. Да и все обстоятельства говорили за то, что он еще не с ней, не с Лисой. Он там. В той семье, где осталась его Люба и маленький Кирилл Максимович.

Недавно Лиса осталась в его квартире одна. Максиму срочно потребовалось отъехать со своим начальником. Лиса готовила котлеты и жареные пироги с мясом.

– Да, все будет с мясом, и суп тоже! – смеялась она, провожая его у порога.

– Могу и мясной компот сварить – по заявкам трудящихся! – Она обняла его за шею, и их губы оказались на одном уровне. Медленно поцеловала, чувственно смакуя и получая удовольствие от его терпкого, чуть сладковатого вкуса. – Возвращайся скорее.

– Есть, моя хозяюшка!

Рано утром следующего дня Максим должен был ехать в родную Уфу по делам фирмы. Один за рулем – что-то нужно было доставить. Дорога длинная и сложная. Лиса собирала его в путь: приготовила еду, постирала одежду и, пока занималась хозяйством, переживала. Там его семья, и он, конечно, с ними встретится.

Она постоянно проводила аналогии со своим браком и разводом. Вспоминала маленького Егора, оставшегося без отца, когда Юра от них ушел; свою близость с ним через год после развода – секс с бывшим изменой не считается, как заявила Санька; их переписку. Юра и сейчас, по прошествии шести лет, писал ей иногда. Она игнорировала его сообщения. Было похоже, что он пишет ей, когда ему плохо или когда выпьет, а может, и просто в минуты какой-то ностальгической слабости. От него прилетала пара вроде ничего не значащих фраз. Почему не отвечала? А зачем? Чтобы дать надежду на то, чего не будет? И еще было больно, хотя как может болеть там, где умерло? А вот может…

Макс считал, что он уже свободен, уже выздоровел, что его любовь к Любе отболела. Подробности их развода были туманны и расплывчаты. Сам он об этом говорить не хотел, она понимала, как бывает больно, не все могут выговариваться, и не расспрашивала, подозревая, что это именно Люба ушла от Макса, поэтому ему так сложно. А еще, в отличие от Юры, Максим очень любил своего сынишку, фотография которого стояла у него на заставке телефона, висела над столом на кухне и стояла на тумбочке в спальне. Он часто с увлечением рассказывал забавные истории про сына, советовался с Лисой, что купить мальчику в подарок, чем лечить, как учить.

Максим содержал свою бывшую семью. Люба не работала, аргументируя тем, что ребенок еще маленький для сада. И Макс тратил свою зарплату на съемную квартиру, на огурцы и курицу, носил три футболки и пару джинсов, все остальное отправляя Любе и Кирюшке.

Максим был разведен, но не свободен. Они не могли быть вместе как пара, а тот вариант отношений, который у них сложился, не мог существовать долго, точнее, Лиса так не хотела.

За шесть лет своего одиночества она поняла, что встречаться с кем-то только ради интимных отношений ей не нужно. Нет, у нее была пара попыток, но каждый раз она выходила из этих отношений раненой и опустошенной, словно у нее был данный свыше ресурс на отношения и она его постепенно растрачивает, лишая себя возможности донести эту ценность до того, кто ее действительно ждет и любит. А такой человек – ее мужчина, – он где-то непременно должен быть. Она это чувствовала, хоть и храбрилась, заявляя во всеуслышание, что больше никаких мужей. Нужно же было как-то защитить себя от вопросов окружающих. Ох уж эти вопросы!

Когда она осталась одна в квартире, поставила вариться мясо на пирожки – заодно и на суп, замесила тесто и решила чуть прибрать квартиру. Макс снимал двухкомнатную. Директор компании частично компенсировал ему аренду квартиры с расчетом на то, что во второй комнате смогут останавливаться их партнеры, приезжающие из Уфы.

Лиса прошлась влажной тряпкой по подоконнику, протерла стол и лежащую на нем клавиатуру. От прикосновения компьютер проснулся, и включился экран. Молодая женщина, красивая классической русской красотой, с пшеничного цвета причудливо заплетенной длинной косой, перекинутой на плечо, тонкими, искусно прорисованными чертами лица, пухлыми, сочными клюквенными губами, с золотистыми брызгами искорок в глазах цвета свежей весенней листвы, улыбаясь, смотрела на Лису. На руках она держала маленького Макса, вернее, Кирюшу – настолько сынишка был похож на отца.

Лиса вздрогнула от неожиданности, а потом присела на компьютерное кресло, облокотилась на стол и сидела некоторое время, задумчиво переводя взгляд с монитора на окно и обратно.

– Что же такое у вас там случилось-то? А? Эх, Люба-Люба! Любит он тебя, как ты не понимаешь? А сына-то зачем без отца оставила? За любовь все простить можно. Или нет? – она вздохнула, выключила монитор и пошла лепить пирожки.

После той поездки Максим вернулся другим. Да, он виделся с семьей, привез подарки сыну – те, что они вместе выбирали, поговорил с женой, та сказала, что он мало денег им высылает, что им не хватает. Лиса хотела было возразить, встать на его защиту, подумав же, промолчала – просто почувствовала, что он недоговаривает, что холоден с ней, отстранен. Зачем лезть туда, где она явно лишняя? Нужно было уйти еще тогда, дав ему возможность разбираться в своих чувствах. Но она думала о себе, как, впрочем, и все мы. Лиса осталась.

Ей было хорошо с Максом. По-женски хорошо. Она просто истосковалась по теплу за годы своего одиночества. Ей хотелось быть слабой. Или нет, она устала быть сильной. А с Максом, казалось, можно быть просто смешливой девчонкой, не думать о сложностях, не спасать мир, фирму, семью и всех вокруг. Просто быть рядом, варить суп и улыбаться. Так мало и так много.

Они совпали в постели. Для каждого из них это было своего рода разгрузкой, способом снять напряжение от жизни с ее высоким нервом проблем. Кроме этого, их ничего не связывало и со временем это становилось все более очевидным. Когда нет любви и духовной близости, отношения быстро превращаются в надоевшую рутину. Даже самые вкусные конфеты становятся обычными, а потом и безвкусными.

Та легкость, с которой они сошлись, не переросла во что-то серьезное. С каждым днем встречаться становилось тяжелее, а ощущение легкости, которое ее привлекло к нему, исчезало. Из них двоих ей опять приходилось быть сильной.

В первый день знакомства они гуляли по Москве, которую Лиса уже хорошо знала, поэтому повела их маленькую компанию своим любимым маршрутом. Доехали на метро до «Кропоткинской», вышли к храму Христа Спасителя, перешли через Москву-реку по Патриаршему мосту, любуясь ажурной вязью парапета и отражением пронзительно-голубого неба с зефиринами облаков в жемчужно-серой воде. Дошли до «Музеона». Необычный парк. Бродили среди скульптур лидеров СССР, свергнутых с пьедесталов и ставших парковыми экспонатами, подшучивали друг над другом, рассказывали анекдоты и вели себя так, будто знакомы много-много лет. Сидели на траве под огромным раскидистым дубом в парке Горького, пили лимонад, как в детстве, возле входа в городок аттракционов, а потом летали, хватаясь в полете за руки, на карусели «Цепочки», где на длинных цепях подвешены кресла и ты летишь по кругу, отклонясь в сторону, задрав голову к небу, а потом не можешь удержаться на ногах.

Совершено по-хулигански, в лучших традициях ее станичного детства, перебрались через забор, нависая над Москвой-рекой, попав на полуостров, где стоит на своем вечно недвижимом корабле, вросший в Москву ногами и всем существом, величественный и безмолвный Петр Первый.

– Класс, ну ты даешь! Я даже не знал, что сюда можно попасть! – восхитился Леха, когда она предложила попробовать перемахнуть через ограждение.

– Да я и сама не знала, но, походу, можно! – рассмеялась Лиса. Ее платье развевалось алым флагом удачи, в глазах горели искорки здорового авантюризма. И она первая полезла покорять забор.

– Стой, ты что! Свалишься еще! – остановил ее за руку Макс. – Прыгай, я поймаю.

Он протянул руки вверх, и она с высоты шагнула к нему.

– Спасибо! – Лиса чуть присела в шутливом реверансе, почувствовав холодок внизу живота от мужского прикосновения, от которого отвыкла.

Потом они, довольные, лежали на дощатом полу своеобразного корабля Петра Первого, над которым он возвышался, обозревая Москву с высоты птичьего полета. Каждый чувствовал себя чуточку чудаком и героем. Махали что есть силы руками проплывающим мимо баржам и речным прогулочным корабликам.

Макс проводил ее домой, прощаясь, спросил телефон и разрешения позвонить так, словно они десятиклассники. Он не предпринял попытки ее поцеловать или обнять, она потянулась к нему сама, подставила губы, притянула за шею, не думая, что их кто-то может увидеть. Он ушел, а она поехала забирать Егорку с дня рождения, мечтая о продолжении их знакомства.

* * *

Дверь неожиданно отворилась, из нее высунулась по локоть рука Макса, он сжимал и разжимал пальцы, ища ее руку.

– Лис, заходи, я же видел, как ты в подъезд вошла, – раздался голос из-за двери.

Лиса встала, вложила свою ладонь в его руку. Сумки остались стоять на лестнице.

Макс был абсолютно голый, лишь какая-то смешная фетровая шляпа, съехавшая набок, венчала его буйную голову. Он втащил ее за руку в квартиру и принялся с порога целовать, взял ладонями ее лицо, покрывая поцелуями медленно, останавливаясь на закрытых глазах, смакуя мочку уха, спускаясь к губам, впился в нее, одновременно стаскивая платье, сверля своей восставшей без одежды плотью. Одурев от его напора и напряжения сегодняшнего дня, Лиса не помнила, как они оказались в спальне и сколько прошло времени – очнулась совершенно опустошенная и обессиленная.

– Проснулась? – Невероятно довольный собой Максим лежал с ней рядом, опершись на локоть, вытянувшись вдоль ее тела, рассматривал ее лицо во сне.

– Хорошо… – прошептала Лиса, пытаясь высвободиться из-под него, вытащила руки и потянулась. – У меня такое трудное утро было, сейчас уже легче.

– Что-то случилось? – спросил он обеспокоенно.

– Да пустяки, я уже и не помню. – Она положила ладонь ему на лицо. – После такого забудешь все, что знал, – усмехнулась она.

– Ты сколько раз кончила?

– Не знаю, а ты?

– Устал считать и за тобой тоже сбился, – он сел на кровати, переключившись на что-то свое, другое, неведомое ей. Тень скользнула по его лицу, глаза затянула та самая загадочная поволока грусти. Только загадку эту она уже разгадала.

– О чем ты думаешь? – рискнула спросить Лиса.

Максим обернулся и молча посмотрел на нее. Бывает говорящий взгляд, когда не нужны слова, или, напротив, слова есть, но для того, кто спрашивает, они остаются внутри. А вот глаза – глаза выдают тебя с потрохами, срывают маску, кричат свою правду, которую никто не хочет произносить и знать.

Он все сказал ей глазами, надеясь, что она не поймет, и зная точно, что она-то как раз все понимает.

– Прости. Не нужно было спрашивать.

Лиса встала, прошла нагая через комнату, вышла в коридор, подобрала бюстгальтер, белым пятном лежащий на темном паркете, натянула платье, в котором утром сидела на стуле под похотливым взором инспектора Волынова… «Как давно это было, как в прошлой жизни», – подумалось. Зашла в ванную, набрала в ладони холодной воды и опустила в нее лицо, смывая все, что с ней произошло сегодня, начиная отсчет нового времени, где она больше не будет разменивать себя. Тщательно промокнула лицо полотенцем. Застегнула молнию на платье, поправила руками волосы. Отворила входную дверь, взяла пакеты с продуктами, занесла их на кухню. Поставила пакеты на пол, чуть поразмыслив, достала из них продукты и положила в холодильник, давая себе шанс остаться.

Прошла в спальню, где Макс так и сидел на кровати, глядя в одну точку, то ли в ожидании от нее каких-то слов и решений, то ли, напротив, ожидая, чтобы она ничего сейчас не говорила и не делала.

– Тебе нужно ехать к ним и быть рядом. Борись за них. Они у тебя очень хорошие, – Лиса прижала его голову к своему животу, провела рукой по волосам, ощутив сладковато-приторный аромат ставшего ей близким тела. По-матерински поцеловала его на прощание в макушку и, не сказав больше ни слова, уверенным шагом вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Егорка, я уже освободилась. Скоро буду. Выбирай, какой фильм перед сном будем вместе смотреть, – не торопясь, тщательно выговаривая каждое слово, чтобы Егор не почувствовал ее волнение, произнесла Лиса, выруливая из двора.

– Класс! А про Человека-паука можно? Ну хоть чуточку посмотрим!

– Можно-можно, про кого хочешь можно! – уже улыбаясь, ответила Лиса сыну.