I

Стояли последние майские дни. Целых три года протекло с того утра бала, когда Морис Артуа стал любовником госпожи Сюржер и запечатлел покровительственный поцелуй на губах Клары Эскье.

В это утро, не без гордости входя в свою комнату, он слышал, как какой-то внутренний голос шептал ему: «Твоя будущее отныне соединено с будущим этих двух женщин, которые тебя любят и вечно будут любить тебя одного». И действительно, прошло три года, и ни одна не огорчила его ни поступком, ни мыслью. Одна стала постоянной любовницей, почти женой. Другую же он видел гораздо реже, ее присутствие не было необходимым для счастья, но в течение всех этих трех лет он ни на день не переставал мечтать о ней, и эти мечты сулили ему счастье в далеком будущем.

Этим утром в своей квартире на улице Шабиж он засиделся после завтрака с папироской и задумался о них обеих. Он больше не сравнивал их друг с дружкой, как раньше, и его воображение больше не разыгрывалось, как тогда, после болезни. Открытая, простая, здоровая любовь Жюли его скоро вылечила, но, подобно сорной траве, в его сердце зародилась мысль: что, если вести две интрижки одновременно? Был ли он похож на большинство молодых людей его круга, напоминавших собой не вполне совершенный тип Бальмонта, способного на самую крайнюю разнузданность, но не имеющего храбрости даже для разврата?

Но естественный ход обстоятельств сделал его план невозможным. С тех пор, как они сошлись, Морис и Жюли не смогли больше жить под одной крышей, в доме мужа, и Морис снял себе квартиру на улице Шабиж. В доме Сюржеров он стал только постоянным гостем, нередко обедал там – кажется, что с его выздоровлением интимная близость к семье прервалась. Вскоре после этого и Клара Эскье покинула дом – она, сославшись на то, что скучает по подругам, захотела вернуться на несколько месяцев в Сион, и ни Жюли, ни Эскье не могли противиться ее желанию. Однако ее уединение продлилось не несколько месяцев, а больше двух лет, и все это время Клара пыталась залечить монастырской тишиной свое израненное сердце.

Кажется, ей это удалось: спустя два года она вышла наконец из монастыря и вернулась к Сюржерам. Она сердечно относилась к Жюли, не пытаясь задушить ее своей нежностью, а с Морисом при первой встрече проявила некоторую холодность. Он сразу сумел прочесть в черных глазах Клары неизгладимое воспоминание о неоконченном романе из молодости, но не нашел в них злобы. Быть может, в них еще светилось недоверие к нему, воспоминание о тех насильственных ласках, но он постарался рассеять ее беспокойство и недоверие. Он стал относиться к ней внимательно, дружелюбно, не напоминая о прошлом. Понемногу Клара начала доверять ему, и теперь встречала его с грустной улыбкой.

Жюли не способна была подозревать измену – она с удовольствием смотрела на их сближение. Раз уж им было суждено жить вблизи друг друга, то не лучше ли, если они будут в хороших отношениях? В глубине своего нежного, честного сердца она мечтала как можно скорее выдать замуж Клару – за барона де Рие, например, – она, несомненно, ему очень нравится – и спокойно, дружно жить так вблизи друг друга. Что же в этом необычного?

Да, в этом не было ничего необычного для таких простых сердец, как Жюли, как Клара или Жан Эскье, для них это было в порядке вещей. Но Морис Артуа вовсе не был таким. Как только он понял, что сердце Клары вновь оттаяло и она не питает к нему злобы, что она спокойна за их отношения, он стал мнить о себе еще больше. Он не помышлял о том, чтобы снова завладеть ею и сделать ее игрушкой своей мимолетной прихоти, чтобы ухаживать за ней и преследовать ее ласками, любя другую, – нет, мысль обмануть Жюли была ему невыносима. Но ему хотелось узнать, оставалась ли в этой замкнутой душе хоть частичка прежней нежности к нему – принадлежит ли она ему по-прежнему, несмотря на все случившееся?

Всех истинно сентиментальных людей снедает подобное беспокойство: им во что бы то ни стало хочется знать, любимы ли они женщинами, с которыми их разлучили обстоятельства или личные недоразумения. Если они узнают, что их любят, то запоздалое удовлетворение не огорчает их – потребность нежности находит себе источник в грезах, забывая о былых неудачах. Морис был как раз из таких людей: они, по превосходному выражению Генриеты Английской, вечно «просят сердца».

Но как просить назад у молодой девушки это сердце, которое он оттолкнул и нанес такую глубокую рану? Он не смел сделать это. Уже не раз он был виноват перед Жюли в полуизмене: он отправлялся днем на Ваграмскую площадь в часы, когда госпожа Сюржер выезжала из дому, а Клара обычно играла на рояле одна в моховой гостиной… Он садился около нее, слушал ее или разговаривал, когда она переставала играть. И тогда намеки на их прошлое и близость казались ему невозможными, почти чудовищными. Он удивлялся, что после tet-a-tet, во время которых они говорили о самых незначительных вещах, им овладевало какое-то странное беспокойство, тяжелая грусть, заставлявшая его еще горячее бросаться в объятия Жюли.

В этот весенний, почти летний день нервы его расшалились – праздным людям хорошо знакомы эти долгие, свободные утренние часы. Морис окончил свой завтрак, прочел газеты, и больше ему было совершенно нечего делать до шести часов, когда к нему, как и каждый день, должна была приехать Жюли Сюржер.

Он встал, бросил папироску, нерешительно прошелся по комнате, которая вместе с передней и кабинетом составляла всю его квартиру. Все в этом помещении, выбранном им на следующий же день после того, как Жюли отдалась ему, напоминало ему о ней. Она занималась обстановкой этой квартиры, куда было перевезено немного мебели из павильона, в котором он жил. Небольшие антимакассары[23] ее собственной работы покрывали кресла, везде были расставлены безделушки, которые она дарила ему на каждую годовщину их любви. Здесь даже были ее туфли, шпильки и ночная рубашка, а запах ее намертво въелся в драпировки. Да, этот нижний этаж на улице Шабиж стал гнездышком их любви, и поэтому Морис искренне любил этот уголок, в котором он провел целые годы страстной нежности, успокаиваясь на груди любимой женщины.

«Дорогая Ю, как я люблю ее!» Он говорил это вслух, когда взгляд его случайно цеплялся за вещи, связанные с ней. Несмотря на это, полный воспоминаний, не имея причины упрекнуть себя в том, что сегодня он любит Жюли меньше, чем месяц назад, – он обдумывал утренний план не без угрызений совести. Он думал: «В три часа Жюли уедет. Эскье будет занят работой. Клара одна будет играть на рояле в моховой гостиной. Вчера вечером говорили о польских мелодиях Монюшко, которых она не знает. Я привезу их ей».

Он тотчас же стал одеваться. Он приложил много усилий к своему костюму, как и все молодые люди, собирающиеся на свидание с любимой женщиной, но сегодня он не находил в себе привычной уверенности.

«Мне было скучно, и вместо того, чтобы весь день зевать, я собираюсь навестить привлекательную девушку, к которой я расположен. Вот и все».

В перчатках и шляпе, надетых с изысканной элегантностью, – единственная роскошь, которую он позволял себе после потери состояния, – он вернулся к своему небольшому письменному столу. Здесь стояли четыре небольших портрета Жюли без рамок. Один, весь пожелтевший от времени, изображал пансионерку редемптористок с неловкой фигурой и серьезным лицом. Морис давно нашел его в одном из альбомов и тотчас же забрал себе. Остальные изображали теперешнюю Жюли в полном расцвете ее красоты. Он взял один из портретов, поцеловал его, положил в свой бумажник и вышел.

– Если я не вернусь к приезду госпожи Сюржер, – сказал он привратнику, – то попросите ее меня подождать.

День был ясный, в воздухе пахло распускающимися почками, приближающимся летом. Морис пешком прошел улицу Боккадоро и вышел на аллею Альма. Группа работниц, подметавших дорожки, поклонилась ему с задорной улыбкой. Он слышал, как одна из девушек сказала ему вслед:

– Вот этот в моем вкусе!

Чуть позже, когда он садился в экипаж, какая-то дама, сидевшая у фонтана, окинула его многозначительным взглядом. И эти доказательства женского мимолетного внимания, к которым он никогда не был равнодушен, доставили ему особенное удовольствие сегодня.

Он сказал кучеру:

– К Крюсу, скорее!

Экипаж покатил по направлению к Елисейским Полям. Картина этого майского, блестящего, оживленного Парижа, проносящаяся перед глазами Мориса, как-то молодила его. Будущее представлялось ему светлым и безоблачным – он не знал, что именно, но что-то должно было постепенно погрузить его в тихое монотонное счастье.

Он вышел на углу бульвара Haussmann, купил у Крюса польские мелодии и уже направлялся с Сюржерам.

Старая служанка открыла дверь, и Морис для вида спросил:

– Госпожа дома?

– Нет, – ответила старуха ворчливым тоном. – Она уехала. Вы ведь знаете, что ее не бывает в это время.

– Когда она вернется?

Служанка неопределенно пожала плечами, словно хотела сказать: «Я не знаю» – или же: «Вам так же хорошо, как и мне, известны привычки госпожи Сюржер». И, не желая больше с ним разговаривать, она ушла в свою комнату.

Морис поднялся с некоторым беспокойством. До него долетали звуки рояля, и он узнал одну из многочисленных певучих мелодий Бетховена, в звуках которой великий композитор заставляет говорить человеческое сердце. Он вошел в большую залу, прошел гостиную и дошел до мохового будуара, где шаги его тонули в мягких коврах.

Клара мало изменилась. Слишком черные волосы, слишком алые губы и бледные, как лепестки лилии, щеки – она осталась той же странной девочкой, которая так привлекала Мориса, когда появилась в Каннах на вилле des Oeillets. Она немного выросла, ребяческая худоба исчезла, но она осталась все такой же гибкой, тонкой, с грациозной закругленностью фигуры, что встречается редко среди француженок.

Она играла одну из чудных, наименее знаменитых страниц, где маэстро выражает грусть расставания, горе разлуки и радость свиданья. Она заканчивала первую часть Lebewohl – прощания. Лошади фыркают и грызут уздечки, возницы свищут хлыстами, а на ступеньках крыльца любовник в последний раз обнимает свою любовницу. Затем экипаж трогается, удаляется среди клубов пыли и исчезает за поворотом дороги…

Морис сел. Он слушал, боясь пошевелиться, и не отрываясь смотрел на Клару. Эта музыка била его по нервам, делала их более чувствительными, восприимчивыми. Ловким движением своих пальцев Клара как будто вытаскивала наружу свои грезы и забытые картины прошлого, приподнимала завесу неопределенного, мучительного будущего. Он чувствовал себя счастливым и страдающим, тихо живущим настоящей жизнью и в то же время мучимым беспокойной жаждой чего-то нового. Да, это именно так и есть. Спокойный сегодня, он втайне надеялся на большее и неизменно спрашивал себя, когда в его жизни будет больше радости.

Но что за будущее дадут ему эти неизведанные радости? Фортуна обманула его раз и навсегда – он потерял свое состояние, и теперь чувствует свою бедность еще сильнее при воспоминании о былой роскоши. Честолюбие, слава… Эти слова вызывали грустную улыбку на его губах. «Опыт… Никогда я не буду ни великим артистом, ничем, никогда. Я способный дилетант – вот и все». А любовь женщины? О, это его больное место. Быть денежным банкротом, быть банкротом в славе и честолюбии – с этим он еще может примириться, но любовное банкротство доставляло ему страдания.

Если теперь эта грустная мелодия рвала ему душу, то это потому, что он слышал в ней отклик своей душевной муки. Теперь звуки говорили о разлуке, о пустоте, воцарившейся в сердце, о том, как любящий человек каждую минуту выбегает на порог двери и жадно смотрит на дорогу, в безнадежном отчаянии увидеть дорогое лицо…

«Но ведь я люблю, – думал Морис. – У меня есть восхитительная любовница, горячо любящая меня одного».

Он не лгал самому себе. Если время – обычный уравновешиватель человеческих чувств – и смягчило пылкость страсти, то нежность и горячая потребность постоянного присутствия Жюли пустили глубокие корни в его сердце. Действительно, он мог сказать сегодня увереннее, чем когда-либо, что он ее любил. Жюли была его женой, плотью от его плоти. Если бы он потерял ее, то стал бы влачить жалкое существование. Он чувствовал, до какой степени ему необходима эта дорогая женщина, но к осознанию этого примешивалось раздражение. Ему не исполнилось еще и тридцати лет, и вот его сердечная жизнь, как жизнь артиста и светского человека, была кончена. Он любил очень красивую женщину, бесспорно очень увлекательную, но этой женщине было сорок лет. Пусть она каким-нибудь чудом природы еще долго останется молодой и увлекательной, пусть он сам чувствует себя стариком, уставшим от любви, ну и что! Наше сердце имеет возраст любви – сердцу Мориса было сорок лет. Он больше никогда не испытает любовного волнения молодых людей, не возбудит трепет страсти в невинной девушке, не женится, не создаст семью. Эта дорога жизни теперь закрыта для него высокой стеной.

«И поэтому Клара так смущает меня. Она представляет для меня запрещенный сад, где мне не позволят жить… потому что я ее не люблю».

Чтобы доказать самому себе, что он ее не любит, Морис стал пристально смотреть на Клару, и действительно, она не возбуждала в нем волнения. «Даже и не подумаешь, что еще три года тому назад, – думал он, – если б я сидел так, вдвоем с ней, я не мог бы себя чувствовать спокойно… А она тогда была совсем девчонкой…»

Он стал вспоминать Канны и как прижимал ее к стене, чтобы увидеть пристальный взгляд ее черных глаз, чтобы чувствовать, как она трепещет под его насильственным поцелуем, – все это он делал тогда из любопытства, из любовного, развращенного дилетантства…

«Как все это далеко теперь! Меня больше не интересуют эти детские шалости».

Постоянное присутствие Жюли постепенно переродило его, и все эти дурные семена скептицизма, школьничества, сердечной развращенности засохли одно за другим в сближении с чистой душой госпожи Сюржер. Убаюканный мелодией, он чувствовал только какую-то наступающую агонию будущего – он не знал, когда оно наступит, но его заставляла страдать эта бледная черноволосая девушка, скользившая по клавишам своими тонкими пальцами… Он искренне говорил себе: «Нет, я ее не люблю». Но он испытывал какую-то неопределенную нежность к этим глазам и черным волосам. Или, быть может, это была скорее грусть перед непоправимой потерей – сознание, что он упустил нечто, чего больше никогда не будет.

Каков бы ни был ее источник, но эта грусть мало-помалу обострилась и перешла в такую горечь, что он готов был заплакать, если музыка продлится еще минуту. Он встал и пошел к ней, ноги его тонули в бархатном ковре, но Клара услышала его и обернулась:

– Ах это вы!

Она протянула ему руку, и он едва пожал ее.

– Я уже давно здесь, – сказал он, машинально положив на рояль сборник принесенных им польских мелодий, о которых он уже и забыл. – Я слушал, как вы играли эту чудную вещь. И, как видите, это меня растрогало.

– Да, – ответила Клара. – Это действительно прелестная вещь. Я без устали играю эту страницу «Прощанья». Я до такой степени прониклась ею, что когда я вот так играю ее одна, то мне кажется, что она передает мои собственные мысли.

Она тихо сыграла несколько последних аккордов. Морис, севший около рояля, тихо прошептал:

– Не играйте больше… Я страдаю, слушая это!

– Вы правы, – сказала она. – Меня это тоже волнует.

Она закрыла рояль и оперлась левым локтем на крышку инструмента.

– Вы знаете, что госпожи Сюржер нет дома? – произнесла она.

– Я знаю, и я пришел не ради нее.

– Так, значит, ради меня? – с улыбкой спросила Клара.

Он ответил серьезно.

– Да, ради вас.

Сегодня ему хотелось сблизить их сердца. Он так устал от этого обмена обычными вежливыми фразами, что ему захотелось узнать, сохранилось ли в этой невинной душе хоть немного чувств к нему. Он был далек от желания возобновить прежние ласки, ему хотелось бы только, чтоб она доверилась ему, заговорила от души, как со старшим, любящим братом. Она, видя, что он на этот раз взволнован сильнее обыкновенного, покраснела и улыбнулась, стараясь быть веселой:

– Вы очень добры ко мне. Я вас не узнаю.

Он пристально смотрел ей в лицо, в самые глаза, и, подойдя ближе, взял обе ее руки. Он думал, что между ними излишни скрытность и светская предосторожность. Они вместе росли, они прекрасно знали друг друга. Морис высказал свою мысль вслух, как бы говоря с самим собой, и Клара нисколько не была удивлена.

– Когда я подумаю, – улыбнулся он, – что вы были когда-то моим маленьким другом, моей маленькой страстью, пятнадцатилетней худенькой неловкой пансионеркой! В пятнадцать лет вы сами были так неравнодушны к своему другу Морису, что на оборотной стороне святых в своем молитвеннике писали его имя с восклицательными знаками. Не отрицайте, Клара, я видел этот молитвенник в одно из воскресений в Каннах. С тех пор прошло всего три года, и вот мы снова встретились – пансионерка превратилась в красивую молодую девушку, но она совсем разлюбила своего прежнего друга.

Он старался придать своим словам шутливости, но в голосе его слышалась неподдельная грусть. Клара хорошо понимала это; она нахмурилась.

– Но я вас очень люблю, Морис, и вы это знаете, – сказала она.

Он как будто не придал особого значения этим словам и продолжал пристально и грустно смотреть на нее, словно пытаясь найти в ее чертах что-то прежнее, детское.

– Видите ли, Клара, – проговорил он, – самое печальное, что человек не сразу осознает свое счастье, а понимает его гораздо позже, когда оно уже безвозвратно утрачено… Вы помните Канны, виллу des Oeillets? Помните вечера, которые мы проводили на террасе, выходящей на берег моря? Я просиживал целые часы, прислонив голову к груди мамы и держа вашу руку в моей руке.

Он осторожно поднес пальцы Клары к своим глазам, как бы для того, чтобы удержать готовые брызнуть слезы. Она со слезами в голосе пролепетала только:

– Морис!

– Правда, – продолжал он, – когда я вспоминаю о том счастливом времени, мне кажется, что это не я, а какой-то другой ребенок был так счастлив. Помните ли вы нашу прогулку в Болье, эту узкую дорогу, граничащую с голубым морем с одной стороны и обсаженную деревьями с другой? Помните скалы Saint-Jean – эти скалы, как бы выброшенные морем и имевшие такой безнадежный вид?

Она опустила голову. Да, конечно, она все помнила – все эти воспоминания были ее сокровенной тайной. Морис тихо продолжал, слова сами срывались с его губ без какого-либо усилия.

– Помните, как я в первый раз поцеловал вас там, перед этим трагическим пейзажем? Я вижу это перед собой прямо как сейчас и помню, что ваши глаза стали вдруг как-то странно неподвижны, вот как в эту минуту…

Действительно, лицо Клары вытянулось и напряженно застыло, прямо как тогда, а пристальный удивленный взгляд придавал ему детские черты. Непреодолимое желание еще раз пережить прошлое, вырвать у него несколько незабвенных минут, овладело Морисом. Ему захотелось снова поцеловать ее алые губы, которые он целовал когда-то. Он схватил Клару за запястья и притянул к себе, но она тут же вырвалась и отвернулась так решительно, что Морис оторопел и даже не попытался удержать ее.

– Вот видите, вы больше не любите меня, – сказал он.

Клара встала. Чтобы скрыть от него свое волнение, она делала вид, что ищет какую-то пьесу в музыкальной тетради. Морис подошел к ней. Он хотел еще раз напомнить ей о том, что разлучило их, и теперь ничто не могло ему помешать.

– Зачем вы говорили, что любите меня, если вы отказываете мне даже в таких мелочах? – произнес он.

Она обернулась.

– Вы больше не имеете права просить меня об этих мелочах, – резко ответила она.

Сердце Мориса дрогнуло. «Значит, она знает? Неужели она понимает? – подумал он. И тотчас же ответил себе: – Очевидно, она понимает. Глупо все еще считать ее ребенком».

– Вы правы, Клара, – грустно произнес он, – это я безрассуден и глуп. Не сердитесь на меня. Я не стану больше вас просить… Вы меня прощаете?

– Мне нечего вам прощать, – кивнула она. – Все забыто.

– Ну вот, значит, я вернусь в это кресло. Сыграйте мне еще раз вторую часть «Прощания». Это меня успокоит, и я сейчас же уйду.

Она согласилась. Морис слушал, сидя около нее. Музыка соответствовала его мечтам. Она говорила о невозвратности прошлого, о невозможности вернуть уже пережитое и предсказывала мрачное, бесцельное, бесконечное будущее.

Часы медленно пробили половину. Морис в волнении подошел к Кларе, подхватил ее правую руку прямо с клавишей и крепко ее пожал.

– Прощайте, – сказал он.

– Вы придете обедать сегодня? – спросила молодая девушка.

– Нет, – ответил он, – мне слишком грустно. Боюсь, я буду плохим собеседником.

Она не настаивала и, не говоря ни слова, на прощание кивнула головой. Он вышел из моховой гостиной и отправился домой.

«Что за душа у меня? – думал он, сидя в карете по пути на улицу Шабиж. – Какая неудержимая сила заставила меня говорить с ней так, как я только что говорил? Это бесполезно, это дурно, потому что я ничего от нее не жду. И потом, я бесконечно люблю Жюли. Никакая женщина – даже Клара – не сможет оторвать меня от нее. В таком случае зачем же, зачем?» Он не находил ответа, он не думал больше об этом, но какой-то внутренний голос помимо его воли отвечал ему: «Ты не любишь Клару, это правда. Это придет, может быть, впоследствии, со временем, но сейчас ты ее не любишь. Сейчас, когда она вне твоей власти, она недосягаема для тебя, и ты чувствуешь страшную грусть только потому, что она напоминает тебе о твоей жизни, покончившей с любовью. Конечно, твоя любовница тебе очень дорога, ты любишь твою цепь, но эта девушка представляет собой свободу, будущее».

Карета остановилась у дверей.

– Ах хоть бы она была уже здесь!

Ему страшно было остаться одному со своей грустью в пустой квартире даже на несколько минут. Да, Жюли была здесь… свет лампы виднелся сквозь решетчатые ставни. Он открыл дверь и увидел в полутьме передней дорогую ему женщину… Она тут же же бросилась к нему на шею. «Как я ее люблю! – мысленно восклицал он и без слов прижался к ее груди, как в детстве к груди матери. – Нет… я никогда не смогу с ней расстаться, никогда…»

Он отвел ее в свою комнату… В это время дня они, будто старые друзья, обычно рассказывали друг другу все события дня, им было приятно знать, что делает каждый из них. Но на этот раз, взволнованный своим разговором с Кларой, Морис не интересовался мелкими подробностями. Ему хотелось долго-долго смотреть на свою Жюли, всецело проникнуться ее нежностью, чтобы искренне очиститься от всякого дурного желания, от двойственности или измены. Ее присутствие успокаивало его тревожное сердце.

– Что с вами, дорогой? – говорила Жюли, окидывая его испытующим взглядом. – Мне кажется, вы что-то умалчиваете…

– Нет… – ответил он. – Нет, Жюли, клянусь вам… Сегодня вечером я люблю вас нежнее обыкновенного. Вы тоже должны меня сильно любить.

Он тихо привлек ее к себе на диван, стоявший в углу, недалеко от окна. Жюли мягко опустилась на подушки, и Морис любовно разглядывал ее лицо, касаясь губами ее белой шеи и щек. Три года совместной жизни смягчили пыл их страсти – конечно, она не угасла, но любовь их была полна благодарностью, взаимными воспоминаниями и интересами.

Если в этот день в их отношениях было больше нежности, чем любви, то они вспомнили об этом лишь единожды, когда расстались час спустя. Что дурного в этой отвлеченности чувств? Но можно ли назвать страстной любовью это единение мысли и непобедимую потребность постоянно быть вместе?

II

«Мне кажется, вы что-то умалчиваете…»

Бедная Жюли! Беспокойство и грусть, которые она подметила в глубине светлых глаз Мориса, возбуждали ее беспокойство и грусть, когда она рассталась с ним. Морис был так нежен, говорил ей ласковые слова, но нельзя было обмануть сердце Жюли. Она слишком хорошо знала взгляды, жесты и голос своего друга, замечала в них малейшие колебания, которых он и сам не подозревал. В этот раз она с тоской спрашивала себя: «Что же с ним?» И тотчас же ее тревога усилилась: беспокойство Мориса угрожало их любви.

При одной этой мысли она ослабела. Запоздалая нежность всецело заполонила ее маленькое сердце, и если теперь все закончится, она потеряет цель жизни. Жюли прекрасно понимала, она увяла бы, как слабое растение, вырванное из родной почвы. «Я так люблю его, моего дорогого!» Она любила его за то, что он наполнил пустоту ее жизни, за то, что он переступил через ее чистоту и веру, и за тревогу о будущем, которая никогда не покидала ее, даже в минуты наслаждений, – эта тревога с каждым часом и каждым годом все больше напоминала ей о пропасти лет, которая разверзлась между ней и Морисом.

О, святая нежность так тесно была связана с страданием в ее сердце, что при каждом ударе оно сочилось кровью.

На следующий день после того, как она отдалась Морису, Жюли чувствовала гордость за то, что наконец осчастливила любимого человека, но в то же мгновение она почувствовала страшное отвращение к себе – она пала безвозвратно и испытывала угрызения совести солдата, перешедшего в лагерь неприятеля. «Это случилось… я никогда больше не буду честной женщиной». Она вздрагивала от шагов, от голоса Мориса, от одного имени его, произносимого при ней, – кажется, она физически и инстинктивно боялась второго сближения… Немногие мужчины подозревают, что испытывает женщина, долгое время верная своему мужу, когда она постепенно, ступенька за ступенькой, опускается до паденья.

В следующий раз она отдалась ему только через две недели после бала, в квартире, куда только что переехал Морис. Никогда Морис не должен был узнать ту муку, которую она испытала, когда, при насмешливом взгляде кучера, вышла из экипажа на углу улицы и прокралась вдоль стен до дверей дома, потом до порога передней, где ее, полумертвую от страха и стыда, любовник заключил в свои объятья… Догадывался ли он, что когда она раздевалась, то, несмотря на все его поцелуи и ласки, ей казалось, что она кусок за куском срывает собственную кожу? Понял ли он, что Жюли страдала в тысячу раз больше, чем жена, – потому что невинность служит оправданием жене, – и что в этой любви все было для нее мучением, кроме той единственной минуты, когда она чувствовала, что ее сердце сливается с сердцем Мориса?

Она упрекала себя в том, что уже впоследствии не испытывала этих невыносимых страданий. Всепобеждающее время притупило ее стыдливость, как притупляет все наши чувства и нас самих. Но Жюли не смеялась над своим стыдом – сколько раз после страстных ласк она с удивлением, почти с жалостью наблюдала за собой: она была смущена своим волнением и подъемом страсти, которой не знала в себе до той поры.

Как это она, пылкая женщина, которая без единой мысли о сопротивлении, как вещь, отдается страсти человека, и притом человека такого молодого? Она бы даже не удивилась, если бы при взгляде в зеркало увидела в отражении не свое, а чужое лицо…

В первое время, когда они только изучали друг друга, было полно волнений, неуверенности и грусти. Когда Жюли опомнилась, она была в ужасе от всего случившегося, но она никогда не захотела бы вернуть все назад. Как это ни странно, ей казалось, что в это первое время любви Морис любил ее меньше, чем когда-либо – даже меньше, чем во времена их спокойной жизни влюбленных друзей. Не стало больше милых прогулок вдвоем, не стало катаний в карете… Остались только эти свидания в пять часов, которые мало-помалу стали ежедневными. И даже во время этого свидания, исключая минуту, когда забывается все на свете, ощущалась какая-то пустота, натянутость, как будто они были двумя безоружными врагами, следящими друг за другом. Страсть была удовлетворена, и они чувствовали бессознательное желание расстаться, остаться в одиночестве для того, чтоб в разлуке вновь страстно мечтать друг о друге.

Понемногу они продвигались вперед по этому тернистому пути любви, сами того не сознавая, к желанному раю. Возродилось и окрепло новое чувство – желание быть близкими, ощущать друг друга, смотреть в глаза, ожила жажда забвения в любимых объятиях после тиранического влечения чувственности. Возвращалась нежность первых месяцев их дружбы, и теперь она была возвышеннее, в ней была теплая благодарность – это была нежность сильная, как аппетит, и в то же время глубокая, как страдание… Только тогда они поняли, что приближаются к той редко достигаемой вершине, которая на языке двух взаимно любящих сердец называется полной, настоящей любовью.

Когда они достигли и осознали ее, этот день навсегда остался в их памяти. Это было осенью их первого года. Морис, как любитель путешествий, утомился городом и ощущал странную потребность уединения – он оставил Париж и две недели провел в Авейроне, в мало исследованной местности Эспальона и Фижака.

Все это время он прожил один с полудиким кучером и парой худых, но неутомимых лошадей, возивших его по дорогам. Вокруг него расстилались обширные пейзажи, карета ехала мимо глубоких оврагов, на дне которых струился поток; иногда встречался легкий мост новейшей постройки или же старинный с замшелыми бревнами. Ко дну пропасти спускались теряющиеся в глубине тропинки, а на возвышенностях показывались деревеньки. В долинах расстилались большие пастбища Обрака с его таинственными озерами, где, по народным легендам, покоятся целые города.

Во время этих утренних прогулок, когда на полях еще лежала роса, а в свежем воздухе стоял туман, он ездил по бесконечным извилистым дорогам, где вдали паслись стада, а навстречу попадались телеги… По вечерам, после тяжелого обеда, взятого из гостиницы для приезжих, Морис шел бродить по тихим улицам, едва освещенным светом тусклых, редких фонарей. В этом уединении, в тишине и постоянном размышлении его чувства концентрировались на самом себе. Каким одиноким, каким оторванным от всего считал он сам себя! Из того небольшого количества людей, которых он видел около себя, никто не говорил на его языке, у них не было ни одной общей с ним мысли.

Он поневоле углублялся в уединение. «Я один… один, один…» И он испытывал при этой мысли необыкновенно приятное чувство. Он бы расстроился, если бы не мог себе ответить: «Да, я один здесь, но я не один в жизни… Там есть кто-то, кто думает обо мне». Всю ценность этого знания, что где-то там, несмотря на расстояние, о нем помнят, он узнал только сейчас. Среди этой благородной, бедной природы Авейрона Жюли олицетворяла для него все человечество. Мысленно он не расставался с ней. Воспоминание об ее взгляде, жестах, какой-нибудь фразе волновало его так мучительно, что ему хотелось кричать… Он горячо целовал письма, которые она посылала ему с каждой почтой.

Он вернулся в Париж перерожденный уединением. Из телеграммы, посланной им из коммуны Vic-sur-Cère, Жюли узнала, что он приедет рано утром и будет ждать ее на улице Chambiges в любое время. Это была незабвенная минута свидания, когда они обнялись наконец в полутемной комнате со спущенными шторами.

Она принесла с собой – в своей одежде, в волосах и на своих щеках – свежий утренний воздух. Морис, задремавший после долгой дороги, приподнялся и обнял Жюли за шею, и ее бесконечные поцелуи заставили замереть все слова на губах.

Ее любящее сердце затрепетало от счастья не столько потому, что она снова встретила любимого, сколько оттого, что она на этот раз встретила его именно таким, каким всегда мечтала встретить: он уже не был нервным и требовательным ребенком, а любовником, который так же, как и она, жаждал единения их душ, мечтал быть ей преданным и полностью ей отдаться.

Это была заря благодатной поры их жизни: без горя, без неловкости, без страха будущего, потому что глубокая любовь не боится завтрашнего дня. Судьба покровительствовала им: они могли беспрепятственно видеться, никто не преследовал их своей ревностью, и обстоятельства, как нарочно, складывались очень удачно. Даже время года не могло разлучить их. Зимой они ежедневно виделись на улице Chambiges за исключением нескольких недель, проведенных в Ницце, а затем летом они жили вместе в деревне на берегу моря, куда по очереди приезжали к ним Антуан Сюржер и Эскье. Жизнь сложилась самым спокойным и благоприятным для них образом. Им оставалось только наслаждаться ею и жаждать того, что многие тщетно ищут на земле: забвения дней, сладкой бессознательности жизни.

И Морис нашел его: он был счастлив. Жюли тоже была счастлива, но к ее счастью примешивалось какое-то беспокойство, не перестающее расти. Когда она сравнивала свою прошлую жизнь с настоящей, с ужасом измеряя бездну, из которой ее вырвала любовь, она спрашивала себя: «Надолго ли это? На месяцы, может быть?… Может быть, на годы?… Конечно, это не навсегда. Когда Морису будет столько же лет, сколько мне сейчас, я буду совсем старухой…» Ведь однажды придет время, когда Морис уйдет от нее, и она снова будет влачить свое прежнее существование и только безнадежно вспоминать былое счастье…

«Морис женится. Если он не женится, то он меня бросит».

Эта мысль снедала ее. Она забывала о ней около Мориса, но в уединении она снова возвращалась к ней. Жюли переживала мучительные часы с той минуты, когда заметила в глазах своего возлюбленного озабоченность – мысль, которую он желал утаить от нее. Она превосходно видела малейшие изменения этих светлых глаз, ясно читала в них что-то, что предназначалось не для нее, хотя Морис, быть может, сам не сумел бы сказать, что это такое. Ее мука началась, как только она покинула его. Эти глаза Мориса с зарождающейся в них мыслью завораживали и преследовали ее.

Она заперлась в своей комнате, чтобы остаться наедине с своим горем, и там заплакала от неизвестности и страшного ощущения опасности. Ах как бы она хотела избавиться от этих ужасных мыслей, мучающих ее, поделиться с кем-нибудь! Но кому она могла рассказать? Стыдливость не позволяла ей обмолвиться и словом перед старым другом Эскье, который, как она знала, и сам обо всем догадался. Кому же довериться?.. Исповеднику? Сколько раз, проезжая улицу Турин, ей хотелось войти под своды маленькой капеллы сестер редемптористок! Увы, стыд перед своим грехом преграждал ей дорогу, и она чувствовала, что сможет войти туда только омытая раскаянием, очищенная наказанием – позднее, гораздо позднее, после потери своего счастья…

Жюли часто блуждала около церквей, иногда торопливо проскальзывала внутрь церкви, как бы боясь, что ее, грешницу, увидит Бог, которого она так искала… Опустившись на prie-Dieu, она стояла так целыми часами в углу, под низкими сводами, рядом с бедными старушками и богомолками с четками в руках. Она не молилась – как осмелится она просить того, чего жаждало ее преступное сердце: уверенности и вечного продления греха. Нет. Она ничего не просила, только ее сердце смягчалось перед алтарем, и постепенно она набиралась смелости, чтобы поднять глаза на своего Небесного Отца. Он хорошо знает, что нужно бедным любящим женщинам, и видит, что она не в силах желать спасения своей души! Своим присутствием в церкви грешница хотела обезоружить Его гнев, и ей казалось, что каким-то чудом, которое во власти Спасителя, Он когда-нибудь, не скоро, простит ей это прегрешение.

И в этот день, расставшись с Морисом, ей непреодолимо захотелось пойти в церковь. Пробило семь, надо было торопиться. Антуан Сюржер в это время был в Люксембурге, а Эскье охотно подчинялся капризам Жюли и не требовал обеда в определенное время. Она велела ехать в доминиканскую капеллу на аллее Ноже. Она вошла внутрь и увидела под сводами много коленопреклоненных фигур: это была суббота, час исповеди.

«Вот такие же светские женщины, как я, – говорила себе Жюли, – они не оставили своих религиозных привычек! Какая я дурная, боже мой!»

Она отошла в темный угол, опустилась на колени и начала молиться. И хотя губы ее шептали слова молитвы, она была слишком взволнована – тревога предсказывала ей опасность. Несмотря на все свои усилия, она не беседовала с Богом, а размышляла.

Она представляла Мориса нежным и рассеянным, где он внезапно останавливался в самых горячих порывах, как бы действуя машинально. Сегодня это было заметнее, чем вчера, а вчера заметнее, чем позавчера; целая серия мелких подробностей воскресла в ее памяти и усиливала в ней подозрение грядущей опасности. Какие неизвестные ей мысли смущали его? Он уже давно не скрывал от нее ничего, рассказывал о серьезных заботах, о легких неудачах.

«Женщина… Какая-то женщина стоит между нами».

Уже не раз эта мысль о неверности Мориса мучила ее. Она страдала от одного предположения, что другая женщина когда-нибудь заставит его забыть Жюли, наполнит его сердце и воцарится в нем, как она сама сейчас. Но эти сомнения никогда не длились долго, как и капризы Мориса. Вскоре страсть возвращалась к нему, и он еще нежнее забывался в ее объятиях. В таком случае чего же бояться? Она всегда чувствовала себя незаменимой любовницей.

Увы! На этот раз она колебалась, в ней не было уверенности в своей победе! Почему? О, она не сумела бы ответить определенно на этот вопрос, но предчувствие не покидало ее.

«Он думает оставить меня, боже мой! Боже мой!»

Напрасно она старалась себя успокоить, уверить, что, в сущности, Морис по-прежнему нежен с ней. Опытность влюбленной женщины кричала: «Я уверена, уверена!» И в полутьме Жюли ожесточенно перебирала имена.

«Если бы я ее знала… Но у меня нет подруг».

Действительно, несколько женщин, присутствовавших на обедах по вторникам и четвергам, не были ее подругами. Жизнь Жюли уже давно сложилась так, что она не могла выделить даже часа на те пустые разговоры, которые женщины любят вести друг с другом.

Женщина? Нет, это молодая девушка. Из мимолетных грустных фраз она прекрасно поняла, что он никогда не будет искать другой любовницы. Если что и угнетало его, так это безысходность будущего, конец сердечных порывов. Разве он не сказал ей однажды, когда она с грустью намекнула на разницу в возрасте: «Мне столько же лет, сколько и вам, моя дорогая. Наше сердце имеет возраст того, кого оно любит».

Да, возраст того, кого оно любит. Морис совершенно прав. Его сердцу сорок лет…

Но где-нибудь, без сомнения, живет эта незнакомая молодая девушка, которая вдохнет свежий воздух в его легкие, принесет ему чистую любовь и семейный очаг. Вот ее-то Жюли и боялась – она молила Бога убрать с дороги эту неизвестную девушку. И вот, очевидно, неизбежное совершилось – Морис ее встретил.

«Господи! Господи! Сделай, чтобы этого не было!»

Дьякон слегка дотронулся до ее плеча, и Жюли вздрогнула.

– Госпожа, мы закрываем капеллу, – тихо сказал он.

– Который час?

– Уже восемь.

Жюли быстро поднялась и вышла, перекрестившись. Она села в экипаж и, терзаемая своими тревогами, не заметила, как оказалась на Ваграмской площади.

Она быстро поднялась по лестнице. Первой, кого она встретила, была Клара Эскье:

– Я сильно опоздала?

– О, да… Мы уже начали беспокоиться.

– Вели подавать обед. Я сейчас спущусь. Но пусть не накрывают для Мориса, он сегодня не придет.

– Я знаю.

– Он тебе писал? – удивилась Жюли.

– Нет, он недавно был здесь и сказал мне, – простодушно ответила Клара, спускаясь по лестнице.

Она не видела, как исказилось лицо Жюли и как она оперлась на колонну. Дыхание у нее сперло, а сердце бешено колотилось где-то в горле.

«Он был здесь сегодня… Он пришел, когда меня не было дома, – он пришел, чтобы видеть Клару, и скрыл это от меня… Неужели же это она?.. Это она! И как я раньше не догадалась!»

Теперь она знала своего врага в лицо, и все опасения казались теперь неизбежными. Враг – это Клара.

Но как с ней бороться?

И как ее ненавидеть?

III

Когда Жюли узнала об опасности, только одна мысль спасла ее от отчаяния. Она подумала: «Несмотря ни на что, Морис меня любит».

Она была уверена в этом, хотя не знала точных причин. Но какое-то непоколебимое чувство подсказывало ей, что это правда. Обычно равнодушная к обстоятельствам, в этот момент она почувствовала в себе силу – ту самую, что появляется у самых слабых женщин, готовых защитить своих детей.

Жюли удалось взять себя в руки, и в первые часы ночи она начала размышлять, строить планы.

– Морис меня любит. Он сейчас беспокоен, рассеян. Но даже среди этой неуверенности я чувствую: он мой, и он стал еще нежнее, страстнее, чем тогда, когда ничего не тревожило его. Если он так меня любит, значит, он еще не привязан к Кларе.

Простое и прямолинейное сердце Жюли не могло представить, что в его сердце могут быть два чувства одновременно. Ошибалась ли она? Не совсем. Она так глубоко владела Морисом, он так доверял ей в трудные моменты, что она точно чувствовала его тревогу. «Клара для него – это неопределенность, вот и волнует его. Если Клара исчезнет, он забудет ее и, возможно, вернется ко мне на много лет… Нужно выдать Клару замуж. Срочно, как можно скорее!» – решила она.

Она тут же вспомнила о бароне де Рие. Барон был частым гостем в их доме, он всегда заходил вечером. Он с удовольствием общался с Кларой, и, по-видимому, она не скучала с ним.

«Если бы только удалось устроить эту свадьбу как можно быстрее, в этом месяце, в этом году!» – думала она.

Это было вполне осуществимо, и надежда довести дело до конца немного успокоила ее. Она уснула с этой мыслью и проснулась довольно рано. Сразу же, не теряя времени, она отправила Морису записку:

«Мой дорогой, сегодня утром я в грустном настроении. Мне бы очень хотелось вас видеть. Домье завтракает у нас, приходите, если хотите.

«Он придет, – подумала Жюли. – Он обязательно придет…»

Затем она написала барону несколько строк и велела лакею срочно передать:

«Дорогой друг!

Я получила корзину молодых куропаток из Берри. Приходите попробовать их сегодня утром с доктором, Морисом и нами.

С наилучшими пожеланиями,

Барон ответил, что не сможет присоединиться к завтраку, но зайдет в районе двух часов, чтобы поприветствовать своих друзей. Таким образом, Морис, барон и Клара будут рядом с ней.

«Я буду наблюдать за всеми троими… Боже, если бы я могла это устроить!» – думала она.

Но она не понимала, что ее план слишком прост. Она верила в его успех, даже не учитывая слабость своего сердца и нервов. Когда на завтраке Жюли увидела Мориса рядом с Кларой, она потеряла всякую способность к рассуждениям. Она не следила за ними, а только страдала, видя их так близко друг к другу, и ей казалось, что самое страшное уже произошло и ей больше нечего бороться, ведь они друг друга любят. А между тем они почти не разговаривали. Все трое, вместе с Эскье, слушали доктора, который, как обычно, говорил один, словно на лекции.

На этот раз он говорил о браке, ссылаясь на недавно опубликованные статистические данные о «снижении числа браков и уменьшении рождаемости».

– Знаете, что это доказывает? – спросил он.

– Да, – ответил Морис.

– Что именно?

– Это доказывает, что брак – это пережиток, система, которая скоро исчезнет, уступив место другим формам связи.

Жюли взглянула на Клару и заметила, как та покраснела.

«Она хочет выйти за него замуж», – подумала Жюли.

Доктор продолжил:

– А что это за формы связи?

– Не знаю. Это должны решить законодатели. Нужно найти баланс, вот и все.

– Правда? – усмехнулся Домье. – И вы в это верите? Не хотите, чтобы я научно объяснил, почему это ошибочно? Нет? Но я все равно расскажу. Посмотрите на животных, для которых природа уже все решила. Союз обоих полов длится ровно столько, сколько нужно для продолжения рода. Для человека же нужно двадцать лет, чтобы удовлетворить его потребности. Следовательно, связь мужчины и женщины должна длиться двадцать лет, начиная с первого сближения, то есть почти всю жизнь. Что вы на это скажете?

– Мне все равно. Я не собираюсь «продолжать род», как вы выражаетесь.

– Знаю, знаю, – сказал Домье. – Я также знаю, что вы безнравственны, в полном смысле этого слова.

Вмешался Эскье:

– Вы правы, Домье: Морис действительно безнравственен, как и почти все его поколение. Но я не совсем понимаю, почему вы его осуждаете. Вы же ни во что не верите.

– Ни во что? Какое заблуждение! Нравственность – это четкое понятие, и оно заключается в следующем: согласовать свою личность с интересами общества. Вот почему я за законный брак, против свободных связей, – за плодотворную любовь, а не за бездетность. Но, наверное, я вам надоел…

Он замолчал, заметив серьезные лица присутствующих. Клара выглядела сконфуженной, как молодая девушка, которая случайно присутствует при разговоре, который ей не положено понимать. Эскье задумался. Но Морис и Жюли почувствовали острое воздействие слов доктора, каждый по-своему. Домье выразил мысль, которая постоянно беспокоила их: будущее, которое недоступно с любовницей, но открывается через брак и семью. Они обменялись взглядами, полными тоски, и Морис, тронутый этим, успокоил ее улыбкой.

Завтрак затянулся на фоне этих разговоров. Они еще сидели за столом, когда слуга сообщил, что барон де Рие пришел. Все поспешили завершить трапезу и перешли в зал, где на маленьком столике уже стояли ликеры и кофе. Морис и Жюли остановились рядом, пока никто не видел.

– Ну как, – нежно спросил он, – вам больше не грустно?

Он почувствовал, что она грустит так, что, если бы рядом не было людей, слезы наверняка выступили бы у нее на глазах. Ему хотелось утешить ее, обнять.

– Нет… я в порядке, дорогой, честно, – улыбнулась она. – Мне хорошо, потому что вы рядом.

– Ю, моя дорогая, – ответил он, внимательно заглядывая ей в глаза, – ваши прелестные глаза так грустны… Почему? Скажите хотя бы мне.

Он взял ее за руку и крепко сжал, не обращая внимания, что кто-то может это увидеть.

– Если вы меня любите, – прошептала Жюли, – мне больше не о чем горевать.

Он ответил:

– Я бесконечно вас люблю.

Их взгляды снова встретились. Впервые, несмотря на только что сказанные слова, они выражали тревогу. Морис был так смущен, что, чтобы скрыть свое волнение, отошел, закурил сигару и отправился прогуляться по саду. Почти успокоенная его искренним признанием – «я бесконечно люблю вас» – Жюли наблюдала за бароном де Рие и Кларой, которые сидели в уголке гостиной. Они разговаривали слишком тихо, чтобы она могла расслышать, но по выражению их лиц разговор, вероятно, был серьезным. Жюли подумала: «Они любят друг друга? О, если бы это было так…»

Ей хотелось действовать немедленно, ускорить свадьбу, которая бы развеяла ее сомнения. Но что делать? Домье попрощался, его ждали дела, и, проводив его до лестницы, Эскье вернулся один. Жюли позвала его. Даже эта неясная, еще не сформировавшаяся надежда побуждала ее облегчить свое сердце. Когда Эскье подошел, она указала ему на Клару и барона.

– Взгляните, – произнесла она вполголоса.

– Ну что же?

– Ну что же! Разве это не заставляет вас задуматься? Эти двое молодых людей?..

Банкир нахмурился, пытаясь понять намек.

– Свадьба? – пробормотал он недоверчиво.

Жюли быстро кивнула:

– Ну конечно. Почему же нет? Клара богата, Рие тоже, у него прекрасное положение, он хорош собой… И вы видите, что они нравятся друг другу.

И действительно, они склонились близко друг к другу и говорили тихо, с ласковым вниманием, почти с нежностью.

Эскье наблюдал за ними, ничего не отвечая. Госпожа Сюржер настаивала:

– Не правда ли, я права? Это очевидно. Надо их женить. Надеюсь, вы не думаете, что это неправильно? Я понимаю, что вам будет грустно расставаться с Кларой. Но рано или поздно это должно было бы случиться. Лучше, если она выйдет замуж за одного из наших друзей – хотя бы так она будет рядом с нами.

Она замолчала, встретив взгляд Эскье, который, казалось, говорил: «Как вы настаиваете на этом браке, дорогая моя!» Жюли поняла, что ее беспокойство отразилось в ее словах. Она покраснела и почувствовала себя так неловко, что Эскье даже стало жаль ее.

Он взял ее за руку.

– Я сделаю так, как захочет Клара, – сказал он. – Рие честный и достойный человек. Если вы желаете этой свадьбы, я буду на вашей стороне…

Жюли не осмелилась спросить его: «А вы сами думаете, что это случится?» – слишком она боялась услышать «нет», которое разрушило бы все ее хрупкое доверие к надежде.

С этого дня прошли недели, и все оставалось по-прежнему. Жюли ежедневно ездила на улицу Шабиж, и каждый раз, уезжая, она думала: «Он беспокоен, он что-то скрывает; или же он действительно меня любит, как говорит, бесконечно»

Морис, с того момента, как их разговор с Кларой прояснил все, старался реже встречаться с ней наедине. Но когда случай сводил их вместе, они не могли говорить ни о чем, кроме друг друга. Они обсуждали несуществующее будущее, что-то, чего не хватало в их жизни, говорили об отказе и покорности судьбе, но под этими словами звучала одна мысль: «По крайней мере, он узнает, о чем я мечтала!»… А кто знает, что принесет будущее?

Для Жюли, для Клары, для Мориса эти грустные дни все-таки не были лишены особенной прелести. Живя привычной жизнью, без ярких событий, они с удовольствием воображали, что эта тихая жизнь будет длиться вечно. Морис был довольнее всех. Он принял свою судьбу: всегда быть любовником Жюли и время от времени, по воле обстоятельств, видеть Клару, разговаривать с ней, поддерживать эти свои необычные беседы. Они считали, что таким образом искупают свою совесть, и думали: «Так и должно быть». Когда же ему приходила мысль, что однажды придется сделать выбор и отказаться от одной из женщин, он с ужасом ее отгонял. Обе были привязаны к его сердцу разными нитями, и он не мог различить, какая из них прочнее. Мысль о разрыве с кем-то из них заставляла его впадать в полную безнадежность. Он не был готов бороться с собой, и иногда его охватывало желание уехать, убежать и просто отдаться на волю судьбы. Однако никто из них не забывал о приближающейся развязке, которая, как угроза, нависала над их счастьем. Они слишком хорошо понимали, как все это непрочно.

Развязка наступила неожиданно, словно она пришла оттуда, откуда ее не ожидали. И когда это случилось, стало ясно, что связь их крепка и разорвать ее будет невозможно – равносильно смерти.

В один из последних июльских дней Морис снова не смог противиться своему желанию. Около трех часов он вошел в моховую гостиную, но не услышал привычного звука рояля и не увидел Клары. Комната была пуста.

Он позвонил.

– Мадемуазель Клары нет дома? – спросил он лакея.

– Нет, господин, она дома. Мадемуазель знает, что вы здесь. Она просит вас подождать.

Через несколько минут Клара появилась. Она все так же серьезно улыбалась, но, когда она подошла, Морис понял: произошло что-то важное. Он ощутил, как его охватывает чувство неизбежности.

– Я вас не беспокою?

– О нет, – улыбнулась Клара, садясь рядом, – наоборот, я рада вас видеть.

– А рояль остался в стороне на сегодня?

– Я не настроена играть, – спокойно ответила Клара. – Мне хотелось вас видеть, потому что мне нужно поговорить с вами о важном. Не возражаете, если я начну прямо сейчас?

– Без сомнений… Вы меня тревожите.

– Но здесь нет ничего такого, что могло бы вас беспокоить. Это касается меня, и я хочу получить совет от вас, как от моего старого друга.

Морис с благодарностью взглянул на нее. Клара продолжила:

– Так вот, что я хочу узнать… Что вы думаете о бароне де Рие?

Как только она произнесла это имя, Морис все понял. Рие! О нем-то он совсем не думал! Он быстро ответил:

– Рие? Я знаю его уже лет шесть. Это я привел его в этот дом. Но с тех пор мы почти не общались, я встречаюсь с ним лишь здесь. Он занимается множеством странных дел, всегда самодоволен и мрачен. Он действует на меня усыпляюще.

– Вы несправедливы к нему, – возразила Клара, – Он замечательный человек, и вы знаете его достоинства не хуже меня.

«Так она его любит, – подумал Морис. – Она права, Рие гораздо лучше меня».

Морис почувствовал, как перед глазами все помутнело. «Это мое будущее, мое счастье».

Он произнес немного резче, чем хотел:

– Прекрасно! Если он вам так нравится, Клара, выходите за него замуж, вот и все.

Тотчас же он пожалел о своих словах. Глаза Клары наполнились слезами, и она прошептала:

– Как вы недобры ко мне! Значит, я напрасно ждала вашего совета?

– Простите, – сказал Морис, взяв ее руку. – Продолжайте. Я больше ничего не скажу.

Клара продолжала:

– Так вот что произошло… С тех пор как я вернулась, господин де Рие стал ко мне более внимателен. Он охотно разговаривает со мной, никогда не произносит пустых фраз. Он интересуется моими мыслями, моими религиозными взглядами, моими планами на будущее. Он рассказывал мне, как другу, о своих мечтах создать рабочее товарищество, о своих политических планах. В его словах я не слышала ничего, кроме простого дружеского интереса…

– И что же?

– Только вот вчера… Он пришел поздно вечером… Госпожа Сюржер разговаривала с моим отцом, а Рие, как и всегда, сел около меня.

– И сказал вам, что любит вас?

Клара покраснела.

– Он сказал, что если я соглашусь, то будет счастлив на мне жениться. Честно говоря, я не знала, как ответить. Я сразу поняла, что, если откажусь, это его очень огорчит. Поэтому я сказала: «Я предпочла бы, чтобы вы поговорили с госпожой Сюржер или с моим отцом». Он ответил: «Нет, я хочу прежде всего вашего согласия. Подумайте, но не торопитесь. Я уезжаю в Бретань на полтора месяца, у вас будет достаточно времени, чтобы все обдумать. А когда я вернусь, если вы согласитесь, я поговорю с вашим отцом». Я спросила его: «Можно ли мне обсудить это с Морисом?» Он немного подумал и сказал: «Да, конечно, поговорите с ним, это даже лучше».

Когда Клара произносила эти слова, ее голос звучал странно, и Морис почувствовал, как тревога и безнадежность пронизывают его.

«Вот и все, все кончено. Мое счастье разрушилось», – думал он, ощущая, что с этой секунды жизнь его неотвратимо изменится.

Он долго молчал, не отрывая взгляда от Клары. Ему казалось, что он только сейчас видит ее по-настоящему: ее черные глаза, темные волосы, пунцовые губы, невероятную белизну лица. Он осознал, что, несмотря на свою покорность, всегда считал ее своей, даже если не мог быть с ней.

«В этой девушке, в сердце которой я когда-то играл, заключалась вся моя радость. Что мне будет, когда она уйдет?» – размышлял он, позабыв даже о бедной верной ему Жюли.

– Что же вы мне посоветуете? – спросила Клара.

Морис, поглощенный своими мыслями, не заметил волнения в ее голосе. Чувство оскорбленного самолюбия подтолкнуло его к холодным, равнодушным словам.

– Вы правы, дорогая. Рие – человек благородный, с хорошим сердцем… Примите мои извинения за то, что раньше говорил о нем. Мне просто стало грустно, что вы покинете нас… Я немного рассердился на того, кто отнимет вас. Но, честно говоря, вы не найдете лучшего мужа.

Он говорил эти слова, но в глубине души кричал: «Останьтесь, не делайте столь решительный шаг. Верните свою жизнь себе, дайте шанс будущему!»

Клара поняла, что все это только слова, что за ними скрывается его настоящая мысль. И хотя они оба смотрели на жизнь почти одинаково, они не могли раскрыть своих истинных чувств.

– Это все, что вы хотели мне сказать? – тихо спросила она, сдерживая эмоции.

– Да, – ответил Морис, его голос был холодным, почти высокомерным.

Она увидела, как он страдает, и сама почувствовала боль. Ей захотелось еще раз приласкать это тревожное сердце, дать ему время оправиться. Она указала ему на рояль.

– Хотите, я сыграю для вас? – предложила она.

Морис горько улыбнулся.

– Хотите сыграть знаменитую сонату? «Прощание»? Нет, не в этот раз. Благодарю вас… Я не в настроении слушать ее сегодня. До свидания.

Она видела, как он ушел, не протянув ей даже руки, как он ни разу не обернулся и тихо закрыл дверь. Несколько минут она сидела, облокотившись на закрытый рояль, и затем, не выдержав, залилась слезами. Она чувствовала, как с каждой слезой уходит часть ее жизни, а с ней исчезает сила воли и надежда.

Морис запрыгнул в экипаж, ожидавший у входа.

– На улицу Шабиж, господин? – спросил кучер.

На улицу Шабиж! Увидеть Жюли… Возможно, она сейчас ждет его! Но нет, он не мог. Это было слишком тяжело. Он не выдержал бы встречи с ее взглядом, с ее молчанием. Он не мог противостоять взгляду, полному безмолвного ожидания. Он ощущал в себе только гнетущую потребность уединения и бегства.

Он расплатился с кучером и отпустил его, решив идти пешком. Прошел через Ваграмскую площадь, затем по бульвару Малэрб и аллее Вилье, между редкими прохожими, не беспокоящими его мысли. Он не знал, куда шел. Он просто хотел уйти от всех – от Клары и Жюли, остаться один на один со своей тягучей тоской.

«Все кончено, кончено навсегда!..»

Эти слова звучали в его ушах, как погребальный колокол. Навсегда ушла эта смутная, но дорогая мечта. Еще недавно ему казалось, что открывается новая дорога на этом неведомом пути… И вдруг все это исчезло. Морис чувствовал себя прижатым к стене, к ужасной стене, которая загораживала будущее. Он мучился своим бессилием. Что делать? Как удержать этих двух женщин, вокруг которых, словно плющ, обвилась его жизнь? Он нуждался в обеих.

Он никогда не сможет быть на свадьбе Клары. И он не будет жить с Жюли, если Клара выйдет замуж. Что же делать?

Столкновение прохожих и экипажей на углу улицы вернуло его к реальности.

«Где я?»

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы опомниться. Он стоял на перекрестке бульвара Османа, улицы Троше и улицы Обер. Омнибусы и экипажи, нагруженные багажом, мчались от станции Святого Лазаря в сторону улицы Гавр. Пассажиры беспокойно посматривали на часы… Уехать! Путешествовать! Быть одному, не видеть больше ни Жюли, ни Клары, ни Рие, никого! Он почувствовал сильную потребность в уединении. Но уехать просто так он не мог. Даже если бы он мог распоряжаться собой, нужно было предупредить других, придумать оправдание. Как избежать подозрений, даже от равнодушных людей?

«Антуан Сюржер еще не вернулся из Люксембурга, но Эскье… Что сказать ему?.. А главное, как найти уважительную причину для того, чтобы убедить Жюли? Есть только одна возможная, это здоровье…»

Он сразу же принял решение. «Надо повидаться с Домье».

Он махнул тросточкой проезжающему экипажу.

– В главный госпиталь, – сказал он садясь.

Мимо мелькали серые фасады домов, неуклюжая архитектура собора Мадлен. Потом они въехали на улицу Рояль, среди массы экипажей с дамами в ярких, темных и бледных платьях. Заходящее солнце придавало всему красноватый оттенок, когда он въехал на площадь Согласия, с монументальными статуями и серыми шпилями церкви Святой Клотильды, уходящими в пурпурное небо.

В его душе всплыли воспоминания о лучших месяцах, проведенных с матерью в Париже. Он видел себя едущим к Булонскому лесу среди множества карет, а рядом с ним сидела его красавица мать… С какой гордостью он тогда смотрел на жизнь! У него было хорошее состояние, и казалось, что достаточно протянуть руку, чтобы завладеть любовью и славой. «Теперь все погребено, – с горечью думал он. – Я потерял состояние. Моя жизнь стала бесполезной. Я отказался от артистических амбиций. Я даже не мечтаю о них».

Он стал обвинять Жюли в своей утрате и бесплодной жизни… Пока экипаж катился по берегу Сены, он мрачно размышлял: «Счастье не в том, чтобы мечтать на груди женщины и позволять себя ласкать, как ребенка. Я искал в этой нежности утешение, изо дня в день живя этим хрупким счастьем».

Экипаж, проехав мимо ограды Винного рынка и Ботанического сада, остановился на маленькой площади, окруженной жалкими деревцами. Морис вышел и поспешно вошел в дверь госпиталя.

Он уже был в этом знаменитом учреждении – давно, когда был еще ребенком, вместе с отцом. Тогда ему нравились голубые таблички с надписями, прибитыми в коридорах, которые напоминали ему аллеи города: Церковная улица, Столовая улица, Кухонная улица. И второй раз в его памяти всплыло прошлое, когда он был нарядным, счастливым мальчиком на пороге этой приемной, а теперь входил сюда повзрослевшим и обеспокоенным. Память не отпускала его, преследуя улыбками или мучительными картинами прошлого.

После нескольких расспросов Морис наконец узнал, где находится Домье. Он еще не ушел. Неутомимый труженик продолжал работать весь день и, пользуясь светлыми летними днями, увеличил рабочие часы, посвящая их наблюдениям под микроскопом. Он обедал поздно, почти вечером, в маленьком соседнем ресторане. Как только мальчик-слуга ввел его в лабораторию, Морис увидел, что Домье сидит на высоком табурете и рассматривает под микроскопом маленькие стеклянные пластинки с приклеенными точками.

Повернув трубку инструмента, он сказал, не отрываясь:

– Это ты, Лука?

– Нет, это не Лука, – ответил Морис. – Это я.

– А, вот как! Здравствуйте, Морис! – сказал доктор и, обернувшись, пожал ему руку. – Надеюсь, никто не заболел?

– Нет. Я пришел к вам, чтобы поговорить… Я вас не отвлекаю?

– Нисколько. Присаживайтесь. Я как раз заканчиваю работу. Еще два разреза, и я закончу. Это работа для пальцев, она не мешает мне говорить… Хотите папироску?

Морис взял одну из папирос и закурил ее, подогревая у спиртовой лампы. Оставив Домье заниматься, он осматривал лабораторию: пластинки, химическую печь, стол с фаянсовой поверхностью, два шкафа с этикетками и повсюду большие банки с зеленоватой жидкостью, содержащей частицы человеческого мозга, хранящиеся в спирту. Все эти научные приспособления пленяли его, как пленяют бесполезных, праздных людей. Он восхищался трудом, который был столь далек от его собственного беспокойного существования. Он воскликнул:

– Как вы счастливы, доктор! Вы живете здесь спокойно, защищены от всех искушений этого мира, и у вас есть конкретная работа, которая приносит плоды. Это гораздо выше искусства!

– Конечно, – ответил Домье, не прерывая своего занятия. – Чтобы уравновесить жизнь, всегда полезно иметь работу, которая не возбуждает той умственной неустойчивости, что присуща вам, артистам, в поисках своей цели… Когда я встаю утром, я могу продолжать свой труд с того места, где остановился вчера; нужно только внимание, старание и усидчивость, которая приходит с привычкой…

– Чем вы сейчас занимаетесь?

– Пишу книгу о болезни Морвана, продолжаю наблюдения. Вот, смотрите…

Доктор встал и показал Морису несколько стеклянных банок, в которых в мутном спирте плавали какие-то зеленоватые змейки. На всех банках была надпись: «Болезнь Морвана», а ниже – «мозг Германа», «мозг Жозефины Юдель» и так далее.

Морис спросил:

– Кто был этот Морван, который страдал от болезни?

– Морван – не имя пациента, а фамилия ученого, который изучил эту болезнь. Суть в том, что она вызывает разрушение мозга: он сначала разрушается в центре, а потом поражает остальные участки. И, конечно, всегда приводит к безумию. Вот, – он открыл одну из банок и достал мозг, не замечая, как Морис побледнел, – это малый мозжечок Жозефины Юдель. Мозг Жозефины у меня хранится в другой банке. Видите, как его оболочка – плева – не отделяется, как обычно, а остается на месте, держится на затвердениях. Если я попытаюсь сдернуть ее, она порвется рядом с главным узлом. Это результат болезни. Теперь посмотрите на мозг.

Доктор вынул из банки мозг и показал Морису. Мозг выглядел как пробуренная трубка.

– Вот большой мозг, – сказал Домье. – Видите дырку, пробуренную в центре?

– Какие симптомы у этой болезни? – спросил Морис уже в панике, опасаясь, что симптомы могут проявиться у него.

– Симптомы странные, – ответил доктор. – Болезнь разрушает тело: оно теряет мышцы, остаются только кожа и кости. Мозг постепенно отмирает, части его умирают по очереди. Это приводит к параличу и смерти. Кстати, когда мы выйдем, я покажу вам несколько моих пациентов в парке. А теперь… вы доверяете мне?

– Конечно!

– Прекрасно. Может, я и ошибаюсь, но мне кажется, что наш друг Сюржер страдает этой болезнью.

Морис побледнел. Он уже представил себе мозг Сюржера в одной из банок, и мысль об этом повергла его в ужас. Он почувствовал, как его тело заполнил страх, как будто его ждет какая-то скрытая угроза. Домье заметил это и спросил:

– Что это с вами?

– Давайте уйдем отсюда, – пролепетал Морис… – Я чувствую, что мне станет плохо, если мы не уйдем.

– Ах эти ваши нервы!.. – прошептал Домье, едва сдерживая презрительную улыбку. – Ладно, пойдем. Обедать со мной будете?

– С удовольствием.

Доктор взял свою мягкую шляпу, испещренную мелкими крапинками соляной кислоты.

– Пойдем в мой ресторан. Я сейчас один, моя жена вместе с детьми уехала в деревню.

Это был небольшой, чистый ресторан на бульваре Hоpital, где обедали в основном железнодорожники. Когда они вошли, служанка убирала со столов, покрытых простыми скатертями.

– Луиза, остался ли обед? – спросил доктор.

– Конечно, господин, если нужно, что-то закажем. Ваш друг будет обедать с вами?

– Да. Принесите бутылку вина.

Они сели за стол. Чистая, выбеленная зала была наполнена светом летнего парижского вечера, который приносил с собой сильные ароматы. Париж, видневшийся за окнами, казался спокойным, почти провинциальным, а сама зала с белыми стенами и занавесками напоминала столовую старинного монастыря.

Морис, очарованный этой тишиной, повторил:

– Как вы счастливы!

– Опять? Почему «счастлив»?

– Потому что вы женаты и занимаетесь любимым делом. По крайней мере, вы живете… У вас есть цель и занятия на каждый день. А моя жизнь не оставит никакого следа.

– Почему вы не работаете? – подмигнул Домье, и Морис заметил легкую насмешку.

– Я не работаю не потому, что мне лень, и не из-за того, что у меня нет способностей, – ответил Морис. – Просто я не могу работать, пока не найду свой путь. Сейчас я переживаю некий переходный этап, и когда он закончится, я вернусь к делу.

Доктор продолжил с аппетитом есть ростбиф и заявил:

– Я вас не понимаю.

– Ладно, – Морис решил не тянуть и откровенно сказал: – У меня есть интрижка в Париже. Женщина, вдова, из буржуазной среды. Но я не могу на ней жениться. Я не вижу смысла в будущем, если я не решу эту проблему. И пока я не найду решение, не смогу ни работать, ни быть спокойным.

– Но если вы действительно счастливы, если любимы женщиной, которую вы любите, разве так важно менять свою жизнь и работать? В жизни всегда есть те, кто производит, и те, кто потребляет. Вы завидуете мне? Думаете, мне никогда не хочется хотя бы пару дней пожить без забот, как эти веселые молодые люди? Конечно, иногда такое желание возникает. Но каждый раз, когда я ловлю себя на таких мыслях, я тут же вспоминаю свою работу: лабораторию в больнице, этот ресторан, мою семью, друзей, и понимаю, что моя жизнь полна хороших вещей, которых нет у других. Мы все не можем быть полностью счастливы, это очевидно. Но у каждого из нас есть свои радости и печали.

Они молча ели десерт. Домье методично щелкал орехи, Морис машинально ел виноград, выплевывая кожицу. Внутреннее напряжение Мориса слегка ослабло, и он наконец смог взглянуть на свое положение более трезво.

– Все, что вы говорите, доктор, звучит прекрасно, когда у человека есть возможность действовать в соответствии с его характером и предпочтениями. Но как насчет тех, кто вынужден жить по другим правилам? Разве вы не допускаете, что и богачи могут обладать умом, а праздность – быть не только выбором глупцов?

Домье, закуривая папиросу, пожал плечами:

– Конечно, допускаю, если вижу это в действительности. Однако привычка к определенному образу жизни зачастую приглушает любые чрезмерные порывы. Люди, которые способны служить примером, либо добиваются успеха, либо, потерпев неудачу, просто исчезают. Таков закон природы.

Морис кивнул, и глаза его вспыхнули.

– Прекрасно. Тогда помогите мне стать таким. Я хочу выйти из этого замкнутого круга праздности и перейти в ряды тружеников.

– Конечно. Чем же я могу помочь? – удивленно взглянул на него Домье.

– Для начала мне нужно уехать отсюда. Оставить Париж.

– Оставить Париж, не вызвав при этом подозрений? Скажем, поехать лечиться на воды?

– Именно. Только я не болен.

– О, жизнь по строгому режиму и несколько стаканов воды из какого-нибудь целебного источника еще никому не вредили. Они успокаивают нервы и приводят в порядок здоровье, особенно утомленное бешеным ритмом парижской жизни.

– Хорошо. Отправьте меня куда угодно, только подальше. Туда, где я никого не знаю, где буду совершенно один, подальше от всех дорог, ведущих обратно в Париж.

Морис был одержим эгоистичным желанием спастись. Он верил, что вдали от Жюли и Клары ему удастся обрести себя.

– Вы говорите по-немецки? – спросил Домье.

– Нет; но немного говорю по-английски…

– Этого достаточно. Я отправлю вас в Гамбург. Это почти Англия, там вы встретите лишь американцев и британцев. К тому же тамошние воды отлично подходят для анемичных невротиков вроде вас.

– Это далеко от Парижа?

– Ночь и половина дня пути. Если захотите, можете сделать остановку в Кельне.

– Хорошо. Я поеду в Гамбург.

Домье позвал официанта, попросил чернила и бумагу, затем написал предписание и передал его Морису.

– Спасибо, доктор, – тихо произнес Морис. – Вы спасаете меня от самого себя.

Домье покачал головой, с иронией произнося:

– Забавно, что большинство пациентов, приходящих за советом в госпитали, страдают одной и той же болезнью, что и вы. Это результат беспорядочной, бессмысленной жизни. Хотите знать мой рецепт? Женитесь.

Морис замер. Слово «женитесь» отозвалось в его сердце болезненным эхом.

– Простите, – мягко добавил Домье, заметив, как побледнело лицо собеседника.

Они вышли из ресторана и неспешно пошли по аллее, погруженной в сумерки. Оба молчали, погруженные в свои мысли. Наконец Морис остановился и протянул руку:

– Спасибо за этот вечер, он многое прояснил для меня. Если возможно, напишите Эскье, убедите его в необходимости моего отъезда.

– Завтра же. Либо напишу, либо сам зайду к нему на Ваграмскую площадь.

Они обменялись рукопожатиями и разошлись, каждый уходя в ночь, оставляя за спиной непростые размышления.

IV

Курьерский поезд Северной железной дороги уносил Мориса; он лежал полураздетый под одеялами на диване купе. Колыханье вагона убаюкивало его грусть, от которой как бы онемело все его тело. Несмотря на все это, мрачное, тяжелое бегство ночью было некоторым облегчением, освобождением.

«Я оставил позади все, что мучило меня, – думал он. – Несмотря на все, что будет впереди, оно все равно лучше того, что я оставил».

Три дня и три ночи прошло с того момента, как он принял решение покинуть Париж. Воспоминания о медленных муках расставания снова заставляли его сердце сжиматься. Квартира на улице Шабиж стояла перед его глазами, влажными от слез. Электрический звонок… он пошел открывать дверь. Это была Жюли. Они прошли через столько, что их души стали как бы неразделимыми. Сразу она поняла, увидев его взгляд, что их любовь рушится. Все, что было дорого, – их совместная жизнь и нежность, – все разлетелось в прах. Энергичным движением, так несвойственным врожденной ей кротости, она отстранилась от его поцелуя.

– Что случилось?

Он попытался избежать ответа.

– Да ничего…

– Говори! Говори сейчас же, это будет лучше…

И вот, на том самом диване, где они в лучшие времена вели бесконечные разговоры, как голубки, они со слезами признавались друг другу в своем горе. Жюли первой решилась произнести страшное слово:

– Ты уезжаешь?

Она почувствовала это, она знала, что этот момент был неизбежен. За последние дни она замечала в нем что-то, что предвещало их разрыв. Она прекрасно знала, что он сначала скажет, что уезжает ненадолго, а потом продлит свой отпуск. Но удар был все равно слишком болезненным, и, несмотря на все, она все еще пыталась надеяться.

– Ты уезжаешь?

– Доктор предписал мне лечение в Гамбурге…

– О Господи, – вскрикнула она. – Ты уезжаешь…

О эти рыдания, это страшное горе любимого человека, и Морис был причиной этого страдания! Его Жюли, у которой он отнял жизнь, которая жила только им одним, она плакала, страдала, все из-за него! Мгновение Морис колебался.

– Если ты хочешь… Я не уеду… – Он осекся. – Но ведь я не навсегда… я не покидаю тебя… Я скоро вернусь, обещаю! Я тебя люблю! Я тебя люблю! Просто… я переживаю кризис, ты помнишь, как это было перед моей поездкой в Авейрон? Тогда мы полюбили друг друга сильнее… Париж меня убивает. Мне нужно уехать. Но я тебя люблю, я тебя люблю!

Он искренне был готов на самопожертвование, и его сердце переполняло сожаление. Морис осознавал, что ему не хватит сил, чтобы противостоять внутренним противоречиям, и путь этот не будет легким.

– Я тебя люблю! Я тебя люблю!

Жюли больше не слушала. Она не могла и не хотела его слышать. Взрыв эмоций, отчаяние, злость, разочарование – эмоции забурлили в ее груди. Она встала и, несмотря на его объятия и поцелуи, высвободилась из его рук. С возмущением и отчаянием она толкнула дверь и выбежала. Он остался один.

На следующее утро после мучительной ночи, во время которой Морис так и не сомкнул глаз, Жюли снова пришла к нему в привычное время. Не спокойная, но смирившаяся. Она первой заговорила об его отъезде. Она, как раньше, принялась укладывать его вещи, словно ничего не изменилось. И как всегда, они не произносили имени Клары.

Вечером перед отъездом они отправились на ужин в небольшой ресторан на улице Клиши – ужин этот был похож на прощание. Они сидели в общем зале, боясь оставаться наедине. Еда казалась невкусной, ели они с трудом, словно по инерции. Время тянулось невыносимо медленно, но при этом слишком быстро. Жюли дважды почувствовала головокружение. Когда они вышли, им оставалось провести вместе еще полчаса. Они сели в карету и попросили кучера ехать неспешно вдоль бульвара Рошшуар, где их никто не мог встретить. Серое небо и мрачные пейзажи, через которые они проезжали, только усиливали печаль. Угнетающий дым фабрик, что поднимался в воздух, и унылый вечер наполнили их тревогой.

Карета проехала длинную полупустую улицу и въехала в темный район, где пересекаются железные дороги. Морис, опустив штору, не мог видеть лицо Жюли. Только когда мимо проезжали фонари или уличные лампы, его взгляд мельком ловил ее черты, и он видел, как по ее щекам продолжали катиться слезы. Он обнял ее, поцеловал, но не решился произнести слова сожаления, готовые сорваться с языка: «Не плачь, я остаюсь – я твой». Он не мог сказать этого, но ему хотелось ее успокоить – было страшно от мысли, что она может потерять сознание, когда он уедет.

– Жюли, не нужно идти со мной на станцию… Тебе нужно вернуться до того, как я уеду… Это будет слишком тяжело.

Она была как безжизненная кукла, без воли и сил. Она не спорила и покорно подчинилась. Они вышли из кареты и поцеловались. Это был поцелуй, полный прощания, как у родственников, которые расстаются на короткое время. Жюли пересела в другую карету и уехала, а Морис стоял и смотрел, как уходит та, которая была для него самым важным человеком. «Как, это уже все? Так скоро?» – думал он. Жюли даже не махнула рукой на прощание, и Морис понял: все, что его связывало с этим миром, исчезло.

Когда кондуктор напомнил ему о последних приготовлениях к отъезду, он даже обрадовался тому, что наконец сможет побыть в одиночестве. В его сердце теперь не было места ничему, кроме боли и сожалений. Поезд унес его в ночь, качая его по долинам Фландрии. Он не мог уснуть ни на минуту – мысли продолжали терзать его, но не приносили облегчения.

В Кельне ему пришлось пересесть на другой поезд. Утро было пасмурным, и это ему даже нравилось. Туман, как и новая, чужая страна, будоражил его душу – он чувствовал себя частью целого мира, но при этом был оторван от всего. Проезжая вдоль Рейна, он, прислонясь к окну, наблюдал за пейзажем – зеленые воды реки, виноградники и небольшие деревни принесли ему первое успокоение. Он все еще страдал, но, измученный пережитым, он не знал, отчего именно страдает… Что-то было резко оторвано от него, вот и все. Он чувствовал горе от разлуки, но не понимал, кого ему не хватает больше – Жюли или Клары. Со временем он поймет, что страдает не из-за конкретной женщины, а из-за отсутствия женского тепла, близости, которая была так важна для него.

К полудню Морис прибыл во Франкфурт. Позавтракав в кафе «Казино», он немного отвлекся. Новая страна с ее непривычным ритмом и обстановкой начинала пробуждать его любопытство. Ему казалось, что прежний Морис исчез: теперь он был кем-то другим – безразличным, почти бездушным, словно механизм. С этим чувством он прогуливался, посещал музеи, разглядывал архитектуру. Вечером он оказался на вокзале, где надпись «Гамбург» привлекла его внимание. Почти не думая, он вскочил в поезд. В вагоне было много пассажиров, большинство из которых говорили на английском. Морис с трудом понимал отдельные слова, и этот чужой язык, вторгаясь в его мысли, еще больше отдалял его от реальности. Ему казалось, что он стал чем-то хрупким, болезненно чувствительным.

Прибыв в Гамбург, Морис поселился в гостинице. Быстро выпив чашку бульона, он лег в кровать. Его спутанные мысли убаюкивали звуки музыки, доносящиеся из курортного парка. Он заснул, но этот сон был скорее продолжением его мучительных размышлений – после расставания с Жюли он мог вырваться из забытья, еще более тяжелого, чем сон.

Проснувшись поздно, он с растерянностью оглядел меблированную комнату. Необычная кровать, стол, шкаф, таблички с инструкциями на трех языках… Все это была Германия, и место это символизировало разлуку и нанесенную собственными руками рану.

– Я здесь, в Гамбурге… Да ведь это сумасшествие! Что я буду здесь делать? Зачем я уехал? Как ужасно быть одному… Боже мой, зачем же я их бросил?

Морис вдруг понял всю бесполезность этого путешествия. Все, чего он боялся, все, что казалось ему хуже смерти, непременно случится в его отсутствие. Клара, хоть и любила его, в его отсутствие непременно решится выйти замуж. Может быть, если бы он остался, она бы отказала барону в последнюю минуту… Жюли будет страдать еще больше. «Уехать на месяц, на два, даже на год – это кажется разумным, – размышлял он. – Но что потом? Я вернусь, встречусь с теми, кто страдал из-за меня, – разве жизнь моя станет легче? Не проще ли было остаться и подчиниться обстоятельствам?»

Он старался сражаться с этими мыслями, как со злейшим неприятелем, и искал оправдания. «Я приехал сюда для того, чтобы отдалиться от тех, кто меня мучил. Надо попробовать взять себя в руки, испытать забвение».

Он одевался, стараясь отвлечь себя мыслями о новом городе. Вспомнился его приезд в Париж после смерти матери.

«Тогда я тоже был полон горя и не хотел жить, – думал он. – Но время все изменило. Почему бы и сейчас не повторить это?»

Однако внутренний голос упрямо возражал:

«Тогда ты был моложе, верил в будущее, в любовь, в искусство. Теперь все иначе».

Морис не хотел слушать этот безнадежный голос.

«Гамбург – веселое местечко. Здесь есть курорт, театр, прогулки. Может быть, это поможет отвлечься хотя бы на пару часов в день».

Он грустно улыбнулся самому себе. Несмотря на попытки убедить себя, ему было ясно, что время здесь будет тянуться еще медленнее, чем в Париже. Зачем тогда все это? Слезы Жюли вновь всплыли в его памяти. «Я только причиняю боль. Особенно тем, кто меня любит», – думал он.

Морис спустился в столовую. Яркий солнечный свет отражался на блестящей посуде, печке с зелеными изразцами и белоснежных скатертях. Английские и американские семьи непринужденно завтракали, ласково улыбаясь родным. Он чувствовал себя чужим в этом мире.

«Я один! Совсем один!»

Это осознание ранило его сердце. Теперь он навсегда останется один, как было до встречи с Жюли, – он вспомнил о мучительных месяцах, предшествовавших их встрече, и несмотря на то, что это было давно, это воспоминание было так же тяжело, как сегодняшняя грусть. Он не хотел поддаваться ему.

Он решил, что это одиночество вызвано лишь временными обстоятельствами: «Здесь я проезжий, это скоро пройдет. Если захочу, я могу познакомиться с людьми. Даже с женщинами».

Но тут его пронзила резкая боль: «Нет! Никогда больше! Больше не будет ни одной женщины в моей жизни».

Он, не отдавая себе в том отчета, выпил чашку черного кофе, позабыв влить в нее молока. Закончив завтрак, Морис попросил адрес местного доктора, который говорил по-французски. Взяв записку, он бесцельно пошел вдоль аллеи, любуясь тенистыми деревьями, фонтанами и зелеными лужайками.

Налево от аллей тянулись красивые дома, отделенные друг от друга маленькими площадками; они были построены в стиле рококо, с дугообразными окнами, верандами, балконами, террасами, где утренний ветерок колыхал полосатые драпировки. Морис видел выходивших худеньких девочек, босоногих розовых, мускулистых детей, сильных молодых людей в белых фланелевых куртках и надвинутых на глаза фуражках. Их веселое оживление было неприятно Морису.

«Они счастливы. Или хотя бы равнодушны. Они идут по дороге жизни, как я иду по этой аллее, они уверены почти в каждом своем шаге. Они будут завтракать, играть в теннис, болтать с этими хорошенькими женщинами. Молодые люди женятся на этих свеженьких молодых девушках и станут, в свою очередь, отцами здоровых детей, прямо таких, как эти. Их жизни протекут день за днем безо всяких потрясений, кроме, разумеется, болезней, финансовых неудач и траура. Почему я не могу быть таким? В моей жизни нет ни траура, ни даже болезней… Ах, конечно, я совсем не такой, как они! Все мое несчастье – в моем сердце!»

Рассуждая таким образом, Морис неспешно дошел до конца аллеи и к границе города. Перед ним открывались три дороги, ведущие в долину. Указатели подробно описывали маршруты к самым интересным местам. Горизонт замыкался цепью гор, покрытых сосновыми и буковыми лесами. Вдали виднелись башни, придававшие пейзажу таинственность. Он вспомнил путеводитель, который листал в поезде. Самая высокая вершина называлась Большой Фельдберг, а небольшое здание на одном из склонов – гостиница для путешественников.

«Что мне делать? – думал Морис. – Пойти на прогулку? Заняться чем-то, что сразу же покажется мне бессмысленным? Нет, на это у меня нет сил».

Он почувствовал себя потерянным.

«Я никому не нужен, и никто не заметит, если я сверну не туда. Да и сам я не знаю, зачем вышел».

И вдруг он вспомнил: доктор! Поговорить с живым человеком – это могло бы отвлечь его хотя бы ненадолго. Посмотрев на часы, Морис заметил, что едва ли прошло одиннадцать. Время до обеда можно было потратить на консультацию. Достав из кармана записку с адресом, он сел в карету, припаркованную у парка, и протянул ее кучеру. Поездка стоила три марки, хотя расстояние оказалось совсем небольшим.

Перед ним предстал уютный домик на небольшой площадке рядом со станцией. На террасе, укрытой от солнца деревьями, две девушки в белых пикейных платьях играли с собакой. Завидев Мориса, одна из них встала и, улыбнувшись, сказала:

– Сэр?

– Доктор Хефлих? – спросил Морис.

Девушка замялась, удивившись, что он не говорит по-английски, но вскоре с легким акцентом произнесла:

– Вы на консультацию?

– Да, – кивнул он. – Доктор говорит по-французски?

– О конечно! Очень хорошо!

Она пригласила его войти и провела в небольшую гостиную. Комната была оформлена причудливо: полки уставлены раковинами, в углу стояла бамбуковая мебель, всюду располагались букеты сухих трав и искусственные цветы. Над камином висел портрет принца Уэльского с надписью: «Дорогому доктору Хефлиху».

– Присядьте, пожалуйста, месье, – сказала девушка с улыбкой. – Папа́ сейчас придет.

Через несколько минут в комнату вошел доктор. Он был худощав, с длинными седыми волосами и благородным, почти апостольским выражением лица.

– Здравствуйте, месье, – произнес он с теплой улыбкой, протягивая руку. – Вы француз?

– Да, доктор.

– Я очень люблю французов. Они веселые, занимательные люди. К несчастью, политические дела все усложняют. Помню времена, когда на улицах Гамбурга чаще всего звучала французская речь. Это было веселое время!

Доктор вздохнул, но тут же снова заулыбался.

– А вы приехали пить воды?

Морис замялся.

– О, я не болен. У меня просто немного расстроены нервы. Иногда мучает бессонница… Мне посоветовали попробовать курортный режим.

Доктор радостно хлопнул Мориса по колену:

– Ах эта парижская жизнь! Она всех расстраивает! Я сам провел четыре года в Париже… С 1860 по 1864… Знаете доктора Лекюйе? Или Рудиля? Нет? Ах какие это были люди! Веселые, остроумные. А женщины! Мадам Шнейдер, мадемуазель Кора Пирль! Настоящие звезды. Они еще в Париже?

Он спрашивал это с таким живым любопытством, как будто непременно собирался навестить всех этих людей.

Морис сдержанно ответил:

– Нет. Они умерли.

– Умерли? Эти молодые, красивые женщины? Ах это ясно доказывает, что нельзя злоупотреблять жизнью! – заявил Хефлих с неожиданной серьезностью. – Но я уже вижу причину вашего недомогания, месье. Париж, конечно! Ночные удовольствия, балы, рестораны, танцы… Вы злоупотребляли удовольствиями Парижа, то есть теми, которые свойственны вашему возрасту, я хочу сказать, вы, наверное, часто бывали в Mabille, la Crande-Chaumicre, Freres-Provençaux…[24]

Морис невольно улыбнулся. Это он-то, который всегда ложился спать до полуночи, не посещал даже театров и не знал изысканных вин!

– Я пропишу вам воды из источника «Елизавета», – продолжал доктор. – Они творят чудеса. Нужно приходить туда рано, часов в восемь утра. Там играет оркестр, будет хорошая музыка. Потом нужно будет немного гулять. Возможно, вы почувствуете легкие спазмы… Ну а потом организм все сделает сам. Вначале не пейте много воды, избегайте салатов и сырых овощей. Вот вам, кстати, письменные рекомендации.

«Какой идиот, – подумал Морис, выходя от доктора. – Если этот тип получил диплом германского университета, то требования у них невысокие. Впрочем, и у нас во Франции найдутся такие же “светила” медицины».

Морис решил не следовать этим предписаниям – хотя бы для того, чтобы больше не видеться с доктором Хефлихом. Разве нельзя проводить время за чтением, размышлениями и прогулками?

«Да, это часы моей жизни, – размышлял он. – Всей моей жизни! Напрасно пытаться утешиться иллюзиями. Сегодняшний день определяет мое будущее. А оно будет далеко не радостным…»

Он вернулся в гостиницу, сел за стол в дальнем углу и начал завтракать, просматривая газеты. Постепенно зал заполнился людьми. Молодые парни и девушки, в основном англичане и американцы, с румяными щеками после прогулки оживленно беседовали и с аппетитом приступали к еде. Их жизнерадостность только усилила уныние Мориса. После завтрака он заметил площадку для крокета перед гостиницей. Люди в светлых костюмах и с яркими зонтиками собирались там, готовясь к игре. Морис поспешно ушел в свой номер, запер дверь и погрузился в свои мысли.

Его терзала мысль: а как сейчас живут те двое, кого он любит? Помнят ли они о нем? Или их жизнь уже вернулась в привычное русло? Он был уверен, что Жюли страдает так же, как и он. «Если она думает, что я оставлю ее, это убьет ее. Дорогая Жюли! Как я мог так рисковать? Это безумие, это жестокость! А что, если вернуться?»

Вернуться! Эта мысль промелькнула у него в голове, но он тут же отбросил ее. «Если я вернусь в Париж, то буду только умолять Клару не выходить замуж, остаться со мной…» Значит, он любит ее больше, чем Жюли? Но ведь он пожертвовал Кларой ради Жюли.

Морис не находил покоя. Он часами бродил по незнакомому парку, слушая музыку и наблюдая за беззаботной толпой. Он снова спускался к действительности с высоты своего туманного воображения, и действительность казалась ему невероятной… Что заставило его приехать в чужую страну? Вокруг него, разбитого горем, суетилась равнодушная толпа, доносились нежные фразы – люди смеялись, наслаждались жизнью.

«Неужели у этих людей нет сердца? Разве они не страдают, не любят? Неужели среди них нет ни одного, кто переживал бы разлуку, кто оставил бы любимую? – размышлял Морис с горечью. – Нет, это слишком простые, бездушные натуры. Они даже не знают, что значит любить. Как печально!»

Вдруг он заметил, что остался почти один в саду. Огни постепенно гасли, ночь спускалась, обнимая деревья густыми тенями. Одиночество, казавшееся минуту назад таким желанным, вдруг напугало его. Ему стало страшно от пустоты вокруг. Он вернулся в гостиницу, сел за стол и написал Жюли холодное письмо, тщательно скрывая свои эмоции. После этого лег спать, но покоя не нашел.

«Всего сутки в Гамбурге, а мне кажется, будто я прожил здесь месяцы. Как, как жить так дальше?» – думал он, ворочаясь в постели.

Прошло две недели, но боль в сердце не стихала. Дойдя до вершины своей Голгофы, он упал на колени, моля Бога о милосердии. Морис испытывал мучительное одиночество среди равнодушной толпы. Те, кто никогда не чувствовал себя чужим среди людей, скрывая за вежливой улыбкой свое горе, не поймут, что значит по-настоящему страдать.

Он пытался сбежать от своих мыслей: уходил на длинные прогулки, утомляя себя до изнеможения, и это ненадолго приносило облегчение – физическая усталость заглушала разум. Морис бродил без цели, выбирая случайные дороги, которые выводили его к пустынным долинам, лесам и горам. Словно искушаемый грешник, Морис вновь и вновь возвращался мыслями к образу Клары – она не покидала его воображение. Жюли, казалось, уходила в тень, ее присутствие становилось все более размытым. Но Клара… Ее образ вспыхивал в его мыслях, как солнце, вдруг появившееся среди туч, принося короткое, болезненное облегчение. «Мы женаты… Мы здесь, вдвоем, совсем-совсем одни!» Он шел по дороге, представляя ее рядом. Казалось, ее легкие шаги оставляют следы в пыли, как когда-то на побережье Средиземного моря. Он мечтал, как прижмет ее к себе, почувствует тепло ее губ, услышит биение ее сердца. Неужели он смог бы изменить Жюли? «Она будет страдать, но что поделать? – думал он. – Я никогда не обещал ей вечной верности. Я свободен».

Эти мысли затягивали его все сильнее. «Да, Клара будет моей. Мне нужно только вернуться в Париж, и я добьюсь ее. Если я захочу, она станет моей женой».

Четыре или пять дней Морис жил этой мечтой. Он видел будущее с Кларой, и постепенно это стало для него реальностью. Мысль о ней не покидала его даже за столом, в парке, во время прогулок. Она становилась его утешением, его спасением. Жюли исчезла.

Однажды, гуляя в горах, Морис заметил живописное селение у подножия холма. Дома располагались террасами, дорога, вьющаяся между ними, была окружена зеленью. Над деревушкой возвышалась старая башня XIII века с изящной крышей. Оттуда открывался вид на долину, пруды и густые леса. В одном месте горизонт прерывался, открывая Франкфуртскую равнину, залитую золотым светом заходящего солнца. Этот пейзаж показался Морису символом его мечты: таким же прекрасным, недосягаемым и хрупким.

Морис, стоя у подножия виллы, задумался: «Если бы я был здесь с Кларой, мы бы сняли один из этих домов. Мы могли бы жить вдвоем, наслаждаясь каждым мгновением уединения… Но нет. Это лишь мечта. Это возможно, но я этого не сделаю».

У дверей виллы, около которой он остановился, прибита была записка: «Haus zu vermiethen»[25]. Ему хотелось хотя бы на миг приблизить мечту. Он вошел в сад и позвонил. На пороге появилась старушка.

– Вы говорите по-французски? – спросил Морис.

Она ответила:

– Nein![26]

Указав на записку, он старался объяснить ей, что желает осмотреть дом, и старушка его поняла. Она пропустила его в дом.

С трудом объяснив ей свое желание осмотреть дом, он последовал за ней внутрь. Вилла оказалась двухэтажной, с тремя комнатами на каждом этаже. Простая, но чистая мебель говорила о привычной аккуратности немецкого быта. Особое впечатление произвела терраса на первом этаже. С нее открывался вид на живописную долину, утопающую в зелени. Морис долго стоял, зачарованный видом: ровные платаны тянулись, как струны, вниз, туда, где тропинки соединялись с дорогами; над долиной вздымались небольшие холмы, а по сторонам были видны домики старинной деревни и суровый силуэт Альткенига.

«Когда-нибудь, – подумал он, – я обязательно вернусь сюда с Кларой… Мы будем стоять здесь вдвоем, любоваться этим видом, наслаждаться близостью друг друга». Узнав у хозяйки стоимость аренды и адрес виллы – «Госпожа Ганс, вилла «Тевтония», Кронберг», Морис покинул дом. Он чувствовал странное волнение, смешанное с неясной тревогой.

Когда он вернулся в Гамбург, вечер уже спустился на город. В уютной читальне он приобрел газету Temps, чтобы скоротать время перед ужином. Обычно это был самый спокойный момент его дня, но в этот раз ощущение надвигающихся перемен не покидало его.

Заказав кружку рейнского вина, Морис наблюдал за суетой вокруг. Принц Уэльский в то время тоже лечился в Гамбурге, обедал в казино – ему нравилось путешествовать, играть в преферанс и отдыхать от дел правления. Шампанское и рейнское вино лилось рекой, словом, он стал причиной большого оживления в городе. Для больного сердца Мориса было даже своего рода развлечением наблюдать за суматохой этой суеты мирской.

Морис, слегка захмелев, думал: «Как прекрасна жизнь для тех, кто не носит в себе рану, как моя. У них есть книги, пейзажи, женщины. Им всего хватает, а я… я один с больной душой».

Он отложил бокал, взял газету и рассеянно просмотрел мрачные политические рассуждения, поучительные столбцы, взглянул на фельетон. Он хотел уже отложить газету, когда его взгляд задержался на небольшом объявлении:

«Коммуна Тинтенья, департамент Иль и Вилен.

Выборы в земское собрание.

Де Рие – монархист – 721 голос. Избран.

Люро – республиканец – 485 голосов».

Эти строки словно вырвали землю у него из-под ног. Все, на чем держалась его хрупкая надежда, вдруг испарилось, как дым. Он отчетливо слышал в памяти голос Клары, повторявшей слова Рие: «Когда меня выберут, я вернусь в Париж и попрошу у вас ответа».

Когда он понемногу стал приходить в себя, он почувствовал, что не в состоянии ни минуты больше усидеть на этом месте. Он бросил на скатерть золотую монету и торопливо ушел в гостиницу.

«И вот… Он выбран. Он уже там… рядом с Кларой! Господи, как я страдаю от одной мысли об этом!»

Он представил де Рие рядом с Кларой, и чудовищный крик раненого животного вырвался из его груди, испугав его самого. Де Рие крадет его будущее – драгоценное будущее, от которого он сам отказался, связывая себя с прошлым.

«Да, я хочу жить, жениться, хочу любить молодую девушку, как любят другие мужчины… Это зависит только от меня. Их свадьба еще не состоялась. Если Клара меня любит, она откажет Рие. А она меня любит».

Он вскочил, хотел было написать Кларе, умолять ее подождать, но, закончив письмо, он представил себе изумление Эскье и де Рие и тут же его порвал. Подождать! Чего подождать? Только одна смерть может разорвать такие узы, какими он связан с Жюли. Все, что он мог сделать, это испортить жизнь Клары, как он испортил свою собственную.

«Какой смысл? Я связан с Жюли. Бросить ее – значит обречь ее на одиночество и страдания».

Ночь была бесконечной. Его метания между решимостью и отчаянием изматывали. Он писал и разрывал письма, проклинал судьбу и себя. На рассвете, окончательно измотанный, он решил: «Мне нужна Жюли. Ее присутствие поможет мне выстоять».

Он тотчас же написал:

«Приезжайте. Я страшно одинок и грустен. Вы мне необходимы. Приезжайте».

Как только в коридоре послышались шаги, Морис открыл дверь и передал телеграмму слуге, проходившему мимо. Когда дверь вновь захлопнулась, он ощутил странное сочетание облегчения и изнеможения. Не оставалось сомнений, что Жюли приедет, несмотря на возможные преграды. «Она обязательно приедет… Она будет рядом со мной», – думал он, представив, как снова окажется в ее материнских объятиях, найдет покой на той самой груди, где уже не раз отдыхал, измотанный тревогами. Эта сладостная мысль расслабила его, лишив последних сил. Он упал на кровать и моментально погрузился в глубокий, беспокойный сон, который казался почти забвением – сном, не нарушаемым ни мыслями, ни шумами вокруг.

Когда он проснулся, уже стемнело. Мориса смутило позднее пробуждение. В гостинице кипела вечерняя жизнь: по коридорам раздавались шаги, лестницы оживились гулом голосов, а издалека доносились звуки музыки из казино. Часы показывали половину десятого. Он поспешно оделся, пригладил волосы и направился к ящику для писем. Внутри лежала телеграмма. Еще до того, как вскрыть ее, он знал, что в ней: «Я выехала». И действительно, Жюли сообщала, что покинула Париж и прибудет во Франкфурт завтра, в час пополудни.

Волнение сменилось покоем. Морис сразу почувствовал прилив сил, с аппетитом пообедал и велел слуге собрать багаж. Он не собирался ждать следующего вечера – в полночь отходил последний поезд на Франкфурт. Там он пересел бы на поезд до Кобленца, чтобы встретиться с Жюли рано утром, около девяти, на небольшой станции Нидерланштейн у Эмса.

Его вдохновлял этот план: несмотря на усталость от дороги, одиночество останется позади всего на несколько часов. Он не мог больше оставаться в гостинице, не мог провести здесь еще одну ночь. Нет, ни здесь, ни в этом доме, ни в этом городе, который стал свидетелем его мучений.

«Я сюда не вернусь. Даже с Жюли», – твердо решил он.

Но куда отправиться? Где найти место, чтобы остаться с ней? Эмс, Висбаден, Баден – на этих курортах жизнь одинакова: шумные рестораны, толпы англичан, однообразные гостиницы. Ничего из этого ему не подходило.

Вдруг в памяти всплыл образ деревни с ее живописным пейзажем: дорога, поднимающаяся в гору, и терраса виллы, где он мечтал остаться с Кларой. Порывшись в карманах, Морис нашел записку с адресом: Госпожа Ганс, вилла «Тевтония», Кронберг. Не раздумывая, он решил, что отправится туда. Хозяин гостиницы отправит письмо, чтобы договориться о проживании. Мориса нисколько не смущала мысль, что он поселит Жюли там, где когда-то мечтал жить с Кларой. Напротив, ему казалось, что этот поступок залечит его рану. Ведь все, что было необходимо его душе, – это женщина, ее объятия, ее тепло.

V

О это бледное августовское утро в Германии: туманный Рейн, невидимый за пеленой, но ощутимый в прохладной сырости воздуха, и железнодорожный путь, уходящий вдаль, где за поворотом вот-вот появится поезд, который привезет Жюли!

Морис оглядел людей на платформе. Казалось, в их позах – вопросительных, нетерпеливых – скрывались свои драмы. Но он думал: «И все же вряд ли кто-то из них переживает такую трагедию, как моя». Эта встреча действительно была полна трагизма. Две души стремились друг к другу, уже предчувствуя неизбежную разлуку. Даже детали – полустанок, чужой язык, звучащий вокруг, – добавляли ощущения странности их встречи, будто любви между ними вовсе не было, хотя именно она связывала их жизни и оправдывала все.

И вот поезд вынырнул из-за поворота, черной лентой протянулся вдоль платформы и остановился. Морис увидел знакомую руку, тревожное лицо в окне. В миг, когда он оказался рядом с Жюли, все остальное исчезло. Радость встречи, не поддающаяся контролю, смыла прочь сомнения, боль и усталость. Он обнял ее и прижался к ее груди, как будто нашел утешение, которого так жаждал.

Когда поезд вновь тронулся, катясь вдоль берегов Рейна, они все еще молчали. Их взгляды говорили больше, чем могли бы слова. Нежность и грусть, накопившиеся за эти дни, передавались через прикосновения и взгляды. Купе было их маленьким миром, где ни один из них не осмеливался заговорить о пережитых муках.

Морис наконец прошептал:

– Прости… Прости…

Эти слова были его мольбой, просьбой о прощении за то, что он довел ее до такого состояния. В ее изможденном лице он увидел отражение того, как жестоко страдания женщины зависят от прихотей ее возлюбленного. Он обожал ее еще сильнее, осознавая эту уязвимость.

– Прости! Прости!

Поезд мчался мимо скал, замков, пещер, где, как говорили поэты, звучали голоса сирен. Они снова обнимали друг друга, отдаваясь объятиям не из-за романтической любви, воспетой в стихах, а из острой потребности облегчить душевную боль. Их встреча не устранила беспокойства, но принесла нежность и немного сил для дальнейшей борьбы.

Морис, протянув руку Жюли, сказал ей серьезно:

– Как мне благодарить вас за то, что вы приехали? Вы меня спасаете. Если б вы не приехали, я сошел бы с ума.

Она приложила палец к его губам.

– Нет, это я должна благодарить тебя, что ты позвал меня. Я так страдала в одиночестве, думая о твоих мучениях, которые не могла видеть.

Ее взгляд стал задумчивым, она продолжила тихо, словно перед ее глазами разворачивались воспоминания:

– Это были ужасные две недели. Мне кажется, что в нас что-то умирает, когда мы переживаем такие испытания. О, когда я осталась одна в том фиакре… Все, чего я боялась, сбылось. Ты уехал, и я осталась на неопределенное время одна. Как мы расстались! Я видела тебя измученным, нервным и думала: «Теперь он доволен. Он освободился от меня… от своей Ю!» Я не могла поверить, что это правда. Все казалось сном, пока вдруг не обрушилась суровая реальность. Это было невыносимо.

Морис, ласково целуя ее руки, чувствовал, как ее слова заполняют его сердце чем-то новым. В эту минуту Клара словно исчезла из его мыслей. Все его существо было наполнено любовью к этой женщине, которая страдала из-за него.

Она продолжала, глядя куда-то сквозь него:

– Я вернулась домой в этом ужасе. Пыталась молиться, писать тебе, но все, что напоминало о тебе, причиняло боль. Когда пришло твое письмо… Я едва не лишилась чувств. Я ничего от тебя не ждала… Это было самое холодное письмо, но я обожала его. Я целовала его, как целовала бы тебя. Только тогда я впервые смогла заснуть после твоего отъезда.

Она замолчала, любуясь видом Рейна.

– Как красиво… Я счастлива.

Морис заметил, что ее лицо изменилось: тени ушли, оставив место свету. Он чувствовал себя другим человеком, понимая, что одно его присутствие приносит ей покой. В его душе зародилось чувство самопожертвования.

«Моя роль – заботиться о ней, утешать ее, делать ее счастливой. Никто на свете не будет любить меня так, как она».

Морис, словно взглянув на стоявший перед ним призрак, подумал: «Никто… Даже Клара!»

Он придвинулся ближе к Жюли и спросил:

– А когда ты получила мою телеграмму?

– О! – произнесла она окрепшим, почти веселым голосом. – Это было утром, перед завтраком. Мы с Эскье ждали Клару в столовой, когда Иоаким принес телеграмму. Представь, я не испугалась, а сразу почувствовала, что это что-то хорошее! Знаешь, у меня часто бывают такие ясные предчувствия, и они почти всегда сбываются. Правда, я все же немного дрожала, когда распечатывала конверт. Но нашла там то, что ожидала, – возможность быть с тобой как можно скорее.

Жюли замолчала, как будто собираясь с духом продолжить. Морис, заметив ее нерешительность, мягко спросил:

– А потом?

– Потом… ты уверен, что я должна рассказать?

– Конечно!

– Ну хорошо, – продолжала она, быстро поцеловав его черные волосы. – Эскье спросил: «Это от Мориса?», а мне не пришло в голову соврать. Просто ответила «да» и показала телеграмму.

– Боже! – воскликнул Морис. – Зачем ты это сделала?

Меньше, чем кому-либо, он хотел бы признаться отцу Клары в своей тоске.

– Не сердись, дорогой, – Жюли старалась оправдаться. – Я посчитала это правильным. Как я могла уехать, не предупредив Эскье? Мне нужен был его совет. Ты ведь знаешь, какой он добрый, как он меня любит и всегда поддерживает.

Морис, видя ее волнение, смягчился.

– Возможно, ты права, – сказал он. – Но я бы предпочел, чтобы он ничего не знал.

Жюли печально улыбнулась:

– Думаешь, он не догадывался? Он давно обо всем знает. Вчера сам мне это сказал… А еще, Морис, я… я не могла иначе. Мне нужно было с кем-то поговорить, кто бы помог. Ты ведь знаешь, что я сама ничего не умею, мне нужна была его помощь…

Жюли придвинулась ближе, прильнула к его плечу и поцеловала его щеку.

– Что же сделал Эскье?

– Он был, как всегда, добр. Успокоил меня, сказал, что я должна ехать к тебе. Мы оба боялись…

– Что я застрелюсь? – усмехнулся Морис.

– Не говори так! – вскричала Жюли. – Это ранит меня, словно кинжал.

Она замерла на мгновение, прежде чем продолжить. Ее голос стал тише:

– Муж писал, что задержится в Люксембурге еще месяц-другой. Чтобы уехать, я сказала, что еду в Лоррен к мадам Домье. Но это была ложь, такая стыдная, такая… отвратительная. Когда Клара взглянула мне прямо в глаза и спросила: «Вы едете в Лоррен?», я отвернулась и не смогла ей соврать. Сколько хитростей, сколько обманов!

Жюли остановилась, но заметив, что грусть Мориса отражается на его лице, постаралась улыбнуться:

– Но ведь это ради тебя. И ради нас. А я тебя обожаю. Ты знаешь, как страдала твоя Ю вдали от тебя. Скажи же мне, страдал ли ты хоть немножко вдали от нее.

И с грациозной беспомощностью, так пленяющей Мориса, она закрыла глаза и положила голову на грудь любовника. Он молчал, глядя на нее. Яркий солнечный свет прорвался сквозь оконное стекло вагона, окрашивая лицо Жюли в нежные розовые оттенки. Бледное, измученное лицо с ясными следами страдания вдруг показалось ему прекрасным.

Морис долго и пристально разглядывал волосы Жюли, уложенные в тугие волны, словно стараясь уловить каждый мельчайший штрих, каждую еле заметную перемену в ее лице. Морщинки и линии, как таинственные гравюры времени, рассказывали о пережитых ими вместе годах. Его взгляд невольно искал в густых локонах серебряные нити… Но их там не было. В каждом завитке, в каждой пряди дышала жизнь. Густой темный пушок вздымался у самого лба, а дальше шли плавные линии, которые Морис исследовал с необычайной тщательностью. Морщины? Да, они были – две тонкие линии, одна более явная, другая едва наметившаяся, словно неуверенный отголосок первой. Пыль дороги подчеркнула эти линии, углубив их.

«Вот такими они будут через несколько лет», – подумал Морис.

Он не отводил взгляда. Римский нос – изящный и безупречный, тонкие алые губы – все это было прекрасно. Но глаза, обычно такие молодые и открытые, сейчас казались постаревшими. Вдоль век и по краям пролегали мелкие морщинки. «Это слезы», – подумал он, пытаясь себя утешить. Слезы изменили эту кожу, наполнили ее солью, оставили следы. У самого края глаза, сквозь легкую прядь волос, виднелись лучистые морщинки. Они дрожали вместе с веками, окружая глаза словно ореолом.

Почему Морис не мог отвести взгляда? Почему его мысли, помимо воли, уносились к другим лицам, к другой коже, более свежей? И все же его тревожное исследование завершилось примирением. Шея мягко переходила в плечи, а овал щек и подбородка оставался восхитительным, молодым. Сквозь полуоткрытые губы, которые во сне слегка разомкнулись, виднелись ровные белые зубы – такие плотные и крепкие, словно у юной девушки.

Он смотрел на это лицо и не мог определить: молодая она или старая? Нет, конечно, не старая, но и не юная. Морис чувствовал необычайную нежность к этой женщине, чье лицо носило следы времени. Его душа была охвачена волнением, которое смыло сожаления о несбывшемся и тревоги о будущем. Он понимал: так глубоко и всеобъемлюще, как Жюли, он не полюбит больше никого. Она стала частью его самого – воплощением его прошлого, его страсти, его нежности. Это открытие связывало их узами, которые казались сильнее времени. Время могло стереть ее красоту, но не могло изменить его любви к ней.

«Да, она состарится… Но я люблю ее еще сильнее. Эта любовь – иное, глубже телесной красоты».

Морис не обращал внимания на признаки времени на лице Жюли, он не обратил бы внимание на морщины и пряди седины в ее густых волосах. Он даже находил бы их трогательными, потому что они были следами их общего страдания. Внешняя красота могла исчезнуть в любой момент, но Морис уже любил в своей возлюбленной не ее черты или цвет волос. Он любил ее душу – эту верную, отданную ему сущность, которая стала отражением его самого, его чувств, его прошлого. Эта связь казалась сильнее их воли. Морис понимал: они связаны друг с другом навсегда.

Очищенное уединением сердце Мориса, его измученные чувства находили примирение с неизведанным будущим. С какой-то тихой ясностью он осознавал: все будет так, как нужно. «Моя доля в жизни была слишком велика, – думал он, – наверное, больше, чем у других». Он отогнал мечты усилием воли и взглянул за окно. Рейн исчез за горизонтом, а холмы уступили место широкой равнине. Среди деревьев и деревенских крыш вдали виднелся Франкфурт. Они приближались.

Впервые Жюли будет принадлежать только ему. Морис ощущал гордость от того, что сейчас он будет для нее центром внимания – будет для нее мужем. Он увидел, как солнечный свет заливает равнину, и на фоне этой картины взгляд его скользнул к Жюли. Она крепко спала, ее щеки слегка порозовели, а волосы, осветленные дневным светом, придавали ее образу свежесть. Ее фигура излучала молодость, и Морис подумал: «Она молода… Совсем молода». Нежно обняв ее, он разбудил ее поцелуем, и она улыбнулась ему.

Можно подумать, что эта таинственная сила, в которую верят даже самые стойкие скептики и рационалисты, – сила, которую мы называем случайностью, судьбой, провидением, – иногда проявляет к нам жалость и дает передышку, когда нам это особенно нужно.

Именно таким был для Мориса и Жюли первый день в Кронберге. Ни одно из событий, пережитых ими в этом путешествии, не оставляло их. Их приезд в Франкфурт, их остановка на станции, завтрак в кафе «Казино», стремительная поездка в карете вдоль спокойных берегов Майна – все это оставалось в их памяти. Особенно запомнился подъем по дороге, ведущей к вилле «Тевтония», когда лошади везли их на коляске и мир вокруг них был наполнен красотой и тишиной. Было уже около пяти часов. Небо было чистым, но легкий ветерок приятно охлаждал воздух, делая день свежим и приятным. Зеленая долина раскрывалась перед ними, окруженная горным хребтом. Роса давно высохла, деревья покачивались, а ароматные травы наполняли воздух, создавая атмосферу умиротворения. С вершины горного хребта открывался вид на франкфуртскую равнину, и Морис с увлечением показывал Жюли вдалеке блеск дымки и признаки жизни.

– Вот это Хехст, а там – Родельгейм, где мы были сегодня утром. А за сосновым лесом, там, вдалеке, находится Гамбург. Видишь ту башню?

Жюли смотрела вдаль, на горизонт, чувствуя, как сердце наполняется благодарностью за этот момент покоя и счастья. Она знала, что этот миг – драгоценен. В свои тяжелые моменты жизни она не могла бы мечтать о лучшем. Это была ее маленькая вечность – счастливый, спокойный миг. Она положила руку на плечо Мориса и нежно прислонилась щекой к его руке.

– Я счастлива, – прошептала она.

Здесь, вдали от света, в одиночестве друг с другом, они снова ощутили силу молодой любви. Никто, кто не пережил этого, не смог бы понять, как восстанавливает душу даже такое простое путешествие через границу, как это перевоплощает человека, дает иллюзию вечного счастья.

Они не вспоминали о прошлом, не думали о будущем – сейчас они могли вообразить, что навсегда останутся вместе и будут свободны: разве это не зависит только от них? Страсть, охлажденная привычкой, просыпалась и давала им иллюзию нового чувства.

Их жизнь в уединении была для них маленьким праздником. Это место казалось идеальным: две кровати, стоящие рядом, простая, но уютная мебель, обогреваемая печь с зелеными изразцами, маленькая, свежая горничная по имени Кэт. Вечер они провели, осматривая окрестности, маленький городок на склоне холма, и решили поужинать в одной из гостиниц.

Официант, немного говорящий по-французски, помог им выбрать подходящее меню. Жюли в своем элегантном, но простом парижском платье привлекала внимание других гостей. Морис, заметив это, подумал: «Она и правда потрясающая. Ей не дашь больше тридцати. Как я не замечал этого утром?»

Он невольно начал размышлять о будущем. Возможно, скоро ее муж умрет, и она останется одна… Неужели он не мог бы быть рядом с ней тогда? Но мысль эта была мимолетной, ведь между ними, несмотря на все сложности, была любовь.

После ужина они прогулялись обратно в виллу, молча наслаждаясь уединением. Луна еще не поднялась, но ее свет ощущался в воздухе, освещая небо в сторону Гамбурга. Все вокруг казалось преобразованным. Тени и огоньки отдаленных домов создавали иллюзию моря. Они стояли, прижавшись друг к другу, чувствуя, как поэзия ночи наполняет их сердца свежими чувствами. Они знали, что, несмотря ни на что, они всегда будут любить друг друга, и в этом их сила.

Дневной шум постепенно затихал, но в окнах соседних вилл все еще мерцали огоньки. Кому принадлежали эти дома, стоявшие так близко к их дому? Людям, чьи лица они никогда не видели, чьи привычки, мысли и язык были им чужды. Земля, по которой они ступали, не была их землей. Они были привязаны к этой земле, этому небу и пейзажу случайными узами, которые завтра могут оборваться. Они были здесь лишь мимолетными путниками, которых никто не ждал, но вдвоем они ощущали полную свободу и любовь друг к другу, как нечто, что невозможно разрушить. Будущее могло их разлучить, принести страдания – но у них навсегда останется эта чистая нежность. И даже если все рухнет, они будут помнить этот момент, когда, заглянув друг другу в глаза, осознавали, как сильно любят.

Тем временем деревья, темнеющие на фоне все более светлеющего неба, казались гигантскими мысами, чьи вершины терялись в облаках, а небо простиралось, как океан, усеянный тусклыми звездами. Электрические огоньки вдали напоминали маяки. Морис и Жюли подошли к вилле. Да, они были путешественниками по этому морю грез, выкинутыми на этот берег, и, умирая, нашли друг в друге родину. Что за мысль наполняла их в этом уединении? Сложно сказать. Они разделись, легли рядом, и их поцелуй в первую ночь на чужбине был самым чистым в их жизни.

Утро принесло ясность и свежесть. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь приоткрытые жалюзи, играли на подножьях кроватей. Улыбки, полные покоя, встретились между ними, их руки слились. Это спокойное пробуждение удивило их обоих. Кто бы увидел их утром, сидящих за утренним чаем на террасе, подумал бы, что между ними нет никакого беспокойства. Но, несмотря на внешнее спокойствие, тайное беспокойство их не покидало. Жюли думала: «Кто отнимет его у меня?» – и хотя она гордилась тем, что вновь завоевала его, в будущем все еще оставалась неуверенность. Морис же, ощущая покой от того, что нашел в ней защиту, также сомневался: «Не отнимет ли меня теперь кто-то от нее?»

Он сказал Жюли:

– Кронберг – место не особо веселое, моя дорогая. Здесь нет ни казино, ни парка, только живописные виды. Но никто нам не мешает, когда мы захотим, хоть сегодня, например, отправиться по железной дороге во Франкфурт. Там знаменитая опера. Или мы можем поехать в Гамбург, где есть казино…

Жюли взяла его за руку:

– Нет, останемся здесь.

– Я тоже рад этому. Но вместо развлечений нам, наверное, придется довольствоваться прогулками.

Она перебила его:

– Разве мне нужно что-то большее, когда я рядом с тобой?

– Говорят, окрестности очень красивы, – продолжил он, не отвечая. – Я купил карту Таунуса в Гамбурге. Ты ведь можешь долго гулять?

– С тобой я пойду куда угодно, – ответила она.

Они позавтракали в том же ресторане, что и накануне, стремясь вновь пережить то чудесное чувство спокойствия и гармонии, которое они испытали вчера. Это был немецкий трактир, как и все такие заведения в живописных селениях по берегу Рейна: просторная зала с фаянсовой плиткой, украшенная портретами императора и основателей германского союза, и садик, где стояли столы, покрытые чистыми белыми и красными скатертями. Слуги были внимательны и приличны, еда была немного тяжеловата, но казалась им здоровой. Они забавлялись ее оригинальностью, наслаждаясь превосходным вином, поданным в узких бутылках. Их смех, звучавший иногда, удивлял даже их самих. Время от времени Жюли протягивала руку Морису и говорила:

– О, мой дорогой, какое счастье быть здесь! Я все еще не могу поверить, что это правда!

И ее счастье делало Мориса счастливым.

Вернувшись в виллу «Тевтония» после завтрака, они немного отдохнули, прежде чем отправиться на прогулку. Склонясь над картой Таунус-Клуба, они пытались сориентироваться и измеряли расстояния. Особенно интересные местности были помечены цветными знаками. На дороге встречались такие же указатели, прикрепленные к деревьям или домам, чтобы путешественники не сбились с пути.

Морис решил, что на этот раз они пойдут в Фалькенштейн – маленькую деревню, ближайшую к Кронбергу. В книжечке-путеводителе говорилось, что это одна из самых красивых окрестностей.

Они отправились. Морис облокотился на руку Жюли, как часто делал в Париже, когда они поднимались на возвышенности Бельвиля или Монмартра. Сначала они шли медленно, как пешеходы, которые не заботятся о цели пути. Но затем, поддавшись желанию быстрее добраться до места и наслаждаясь живописной дорогой, они ускорились. Дорога постепенно поднималась к косогору, справа скрывался лес, слева косогор спускался в ярко-зеленую долину, поразительно зеленую для этого времени года. Затем снова возвышалась земля, переходя в долину. Скоро дорога сузилась, и они вошли в лес. Это была дорога в Фалькенштейн.

Они шли рядом, держась за руки. Щеки Жюли раскраснелись, волосы выбились из-под соломенной шляпы; несколько капель пота выступило на лбу. Она улыбалась, слегка запыхавшись при подъеме. Еще раз, глядя на нее, Морис подумал: «Как она хороша! Ей не больше двадцати пяти лет!» Он любовался свежестью ее лица, ее сильным телом и здоровым видом. Он мягко коснулся губами ее виска, и она подметила в глазах друга ту искорку страсти, которой она так боялась в первые месяцы их любви и которая давно уже погасла, заменившись тихим мерцанием нежности, и на этот раз она сверкнула для нее, как искра надежды.

«Боже мой! Благодарю тебя, он меня любит!» – радостно подумала она.

Она обожала его за этот поцелуй, и ей стали дороги эта дорога, на которой его охватило это желание, этот лес, поднимавшийся по сторонам, и эта улыбающаяся чуждая земля, в которой их любовь пускала новые корни. Они обедали в Фалькенштейне, а когда вернулись домой, уже наступила ночь. Чувствуя усталость, Жюли сразу легла. Морис вышел на террасу.

– Хочу выкурить папироску, – сказал он.

Его терзала жажда уединения после этого дня, когда, под нежным взглядом своей возлюбленной, он едва решался думать. Теперь им овладевала потребность в запретных мечтах. Он не мог справиться с собой. «Этот пейзаж полон чудного романтизма», – размышлял он, любуясь залитой лунным светом местностью, которую они накануне рассматривали вместе. Но какая-то часть его мыслей все время витала далеко от Кронберга и Германии. «Где сейчас Рие? – задумался он. – Около Клары? Сделал ли он предложение? Что она ему ответила?»

Все эти вопросы он не мог осмелиться задать Жюли, но не мог жить, не зная на них ответа. Он представлял Клару, сидящую после обеда на диване в моховой гостиной, где к ней часто садился Рие. Он видел только ее темные глаза, широкие брови, ее черные волосы, но видел это с необыкновенной ясностью, намного ярче, чем обычно. И Рие всегда говорил с ней о браке, о будущем.

«Таких баронов де Рие не любят, – думал Морис, – он что-то вроде духовного лица, светский проповедник, который действует на женщин усыпляюще. Она никогда не выйдет за этого неудавшегося священника».

А что тогда о будущем? Прекрасно! Оно, после этого краткого кризиса, будет естественным продолжением настоящего. Он, Морис, будет единственным полюсом для обеих женщин, живя среди них обеих, подогреваемый их двойным пылом.

«Зачем менять образ нашей жизни, боже мой? Почему не жить спокойно? Я ничего не буду требовать от Жюли. Я ничего не буду ожидать от Клары».

Но тут же темные глаза, черные волосы, слишком красные губы манили его к себе. Неужели он позволит этому цветку увянуть, не насладившись его ароматом?

«Нет, потому что она моя, – говорил он себе. – Клара меня любит, я знаю, что она меня любит».

Он настолько поддался этим волнениям, что стал бояться. Торопливо покинул террасу, закрыл окно и вошел в спальню. Лампа еще горела в комнате. На одной из узких, почти детских кроватей спала Жюли. Ее сорочка, обшитая валенскими кружевами, доходила почти до горла, оставляя открытой только ее бледную шею и плечи. Одна рука была откинута на простыню, и Морис заметил на ее пальце обручальное золотое кольцо.

«Увы, – подумал он, – мне никогда не удастся убедить себя. Даже здесь, вдали от всех, свободные, вдвоем, мы не муж и жена. Неужели вся моя сердечная жизнь ограничится этой скучной связью? О, конечно, нет! Лучше жениться на этой женщине, которая меня любит, которую я люблю. Это, по крайней мере, будущее».

Он был полон тоски: «Ничего нового не произошло со вчерашнего дня, а между тем, боже мой, как же мне грустно!»

Он торопливо разделся и, стараясь не разбудить Жюли, лег на другую кровать.

Следующие дни почти не отличались от первого. Морис и Жюли вставали поздно, завтракали в гостинице, а потом отправлялись на экскурсию, которую обдумывали утром. Каждый раз вокруг них открывались новые пейзажи: то зеленая долина, то рощи каштанов, то дубовый или сосновый лес. Иногда на холмах возвышались зубчатые руины легендарных замков, но всюду взгляд встречал спокойный горизонт, улыбающуюся долину или тенистые уголки, которые будто специально предназначены для уставших сердец.

В эти моменты они были счастливы настолько, насколько могли. Однако откуда это нарастающее беспокойство, которое с каждым прожитым часом все сильнее охватывало их, эта тревога, которой они не находили названия и в которой не смели себе признаться? Это был бесформенный, неуверенный страх, как у двух путников, идущих рядом по зыбким пескам: они чувствуют, что с каждым шагом погружаются глубже, но боятся сказать это вслух, чтобы не услышать в ответ: «И я тоже». Им казалось, что признание в этой душевной боли принесло бы облегчение, но какая-то сила, сильнее их желаний и разума, сжимала им губы, и никто из них не находил в себе смелости вскрикнуть: «Мне страшно, успокой меня!» Чего они боялись? Таинственной, непреодолимой силы, которая, под видом их теперешнего сближения, неутомимо стремилась их разъединить. Да, именно этого они и страшились. Эти двое, которые спали и просыпались в объятиях друг друга, которые целыми днями говорили вдвоем, любовники, которых принимали за супругов, уже томились предчувствием неизбежной разлуки. Будет ли это зависеть от нее, от него или от чего-то постороннего – они не знали, но были уверены: разлука неизбежна.

Они скрывали свою боль, но иногда, во время прогулок, под влиянием какого-нибудь пейзажа или необъяснимого порыва, бросались друг к другу в объятия и без слов понимали друг друга. Их обнимала безнадежная страсть, и из глаз катились слезы… Никто не спрашивал: «Почему ты плачешь?» В такие мгновения им казалось, что, обнимаясь, они на время отгоняют призрак, угрожающий их нежности.

Однажды, когда их охватила особенно мучительная тоска, они были в долине Бильталь, между Кёнигштейном и Шёнхеймом. Этот уголок получил название по ручью, протекающему там. Путь начинался в лесу, где прозрачная вода с пеной пробегала под зелеными ветвями, открывая взору все камешки на дне. Дорожка шла вдоль ручья, а через воду в некоторых местах были перекинуты стволы деревьев, словно живые мостики. Лес, оживленный свежестью ручья, покрывался зеленым ковром, усыпанным цветами. То плавно струящаяся, то бурно бегущая вода наполняла воздух мягкими звуками, напоминающими человеческий голос.

На середине пути, в месте, где правый берег расширялся, словно уступая место капелле, стояла колонна над одинокой могилой. Венгерский поэт, однажды побывавший здесь, выбрал это место для своего упокоения. Позже добрые руки перенесли его прах сюда, поставив памятник и каменную скамью, чтобы его покой нарушала не только природа, но и беседы путников, шепот влюбленных.

Там, на этой скамье, Морис и Жюли присели, пройдя вдоль ручья Биль. С этого места поток огибал скалу, превращаясь в маленький водопад. Это было после полудня. Солнце пробивалось сквозь густые, сплетенные ветви, а тишину нарушали лишь редкие голоса птиц.

На этом самом месте, где венгерский поэт почувствовал тоску по жизни и желание вечного сна, двое любовников сидели, склонясь головами друг к другу. Они были уставшими от борьбы, исполненными единого желания – покоя, забвения, остановки. Если обстоятельства разрывают связывающие их цепи, если они предчувствуют разлуку, которая разлучит их сердца, зачем делать лишний шаг вперед?

Эти мысли, оставшиеся невысказанными, наложили печать на лицо Жюли. Морис попытался разрядить эту атмосферу:

– Почему ты молчишь, любимая? Разве этот уголок не прекрасен?

– Да, он чудесен, но мне очень грустно, – ответила она.

– Мне тоже, – тихо признался он.

Они долго смотрели друг на друга, держась за руки. Ощущение, что они стоят на пороге неизбежной разлуки, не давало покоя. Может быть, стоит все прекратить, чтобы больше не мучить друг друга?

Морису стало стыдно за эти мысли, но он не мог удержаться.

– Послушай… я не хочу огорчать тебя. Я твой, только твой. Но есть одна вещь, которая меня мучает, – произнес он.

Жюли, словно смиряясь с судьбой, произнесла:

– Ну, спроси.

С такой же покорностью она сказала бы: «Убей меня».

– Это только одна вещь… Я узнаю, и все, обещаю, что не буду думать больше. Ты тоже забудешь?

– Обещаю, – ответила она.

– Ну хорошо… Когда ты уезжала из Парижа… Рие вернулся из Бретани?

– Да.

– И он был у вас?

– Да.

Морис хотел спросить еще: «Он видел Клару?» Но, увидев ее лицо, полное невыносимого горя, промолчал. Слезы Жюли, несмотря на ее усилия казаться спокойной, стекали по ее щекам. Он не нашел сил утешить ее, и слова застряли в горле. Старая рана открылась, и ни один из них уже не мог ее залечить.

Они сидели молчаливые и серьезные, рядом друг с другом, у могилы, в живописной местности, где романтическая красота давно утратила власть над их сердцами.

Вдруг легкий вечерний ветер пробрался сквозь ветви, всколыхнул гладь ручейка и заставил их вздрогнуть. Солнце клонилось к закату. Как долго они сидели здесь, погруженные в отчаяние, забыв о времени и даже о жизни? Какие мечты витали над ними в этом гнетущем молчании? Увы, лишь одна – после того как они окончательно поняли, что их любви нет места в этом мире, они мечтали умереть в один день в объятьях друг друга.

Так началось их медленное, общее восхождение на Голгофу, где они знали: на вершине их ждет жертва – жертва их любви. Жюли пристально следила за каждым движением Мориса, пытаясь уловить в них малейшие признаки его колебаний. Это напряженное внимание делало ее неловкой, ее жесты и слова часто выдавали беспокойство, маскируемое нежностью. Когда она заставала Мориса задумчивым, с отрешенным взглядом, в ее сознании вспыхивала ревнивая мысль: «Он думает о Кларе. Он представляет ее». И тогда, понимая, что ее вопрос лишь отдалит его, она все же не могла удержаться.

– О чем ты думаешь, дорогой?

Ответы Мориса – неопределенное «ни о чем» или ласковое «о тебе, моя дорогая» – лишь усиливали ее подозрения.

Тем временем в сердце Мориса любовь к Жюли начинала восприниматься долгом. Он пристально смотрел на нее, чтобы вновь увидеть ее красоту, ее изящество. И она действительно была великолепна. Достаточно было взглянуть на нее или услышать шепот, сопровождавший их появление в ресторане. Немцы, восхищенные ее обликом, часто произносили: «Bildschön!»[27].

«Они правы, – размышлял Морис. – Жюли красива. Даже красивее Клары. Но что мне до этого? Ее красота мне теперь безразлична, как портрет. Я больше не люблю ее. Я ценю лишь воспоминания и благодарен за то, что было».

Это тихое угасание любви сопровождалось нарастающей напряженностью. Им становилось тяжело оставаться вдвоем, искать темы для разговоров, избегая единственной, заполнившей их мысли. Слова застревали в горле, и, чтобы избежать этого гнетущего молчания, они все чаще уходили гулять, стараясь не оставаться наедине. Проводя дни в долгих прогулках по лесным тропинкам и деревенским дорогам, они исследовали окрестности. Каждый шаг, каждый новый поворот казались им частью какого-то обреченного ритуала – словно приговоренные к смерти, они покидали Кронберг ранним утром и возвращались почти ночью. Их шаги уводили их все дальше, словно пытались отдалить неизбежное.

Они успели познакомиться с живописными уголками Таунуса и исследовать его невысокие, но очаровательные вершины. Здесь не было сложных маршрутов или неприступных подъемов. Самая высокая точка – Большой Фельдберг, всего тысяча метров над уровнем моря. Его срезанная вершина увенчана гостиницей и бельведером, откуда открывается захватывающий вид почти на всю округу. Путь от Кронберга занимал около трех часов. Морис предложил доехать в карете, но Жюли категорически отказалась, уверяя, что расстояние ее не пугает. Ее манила сама возможность провести день рядом с Морисом, среди лесов и бескрайних горизонтов, где, как ей казалось, они могли дышать свободнее.

В то туманное утро, освеженное ночным дождем, когда они собирались в путь, курьер принес письмо из Парижа, адресованное «Мадам Артуа». В письме Эскье сухо сообщал о плохих новостях из Люксембурга: состояние Антуана Сюржера ухудшалось, доктора настоятельно рекомендовали ему прекратить любую работу. Жюли следовало быть готовой к срочному отъезду.

«Наши друзья здоровы, – писал в завершение Эскье. – Клара чувствует себя несколько утомленной; надеюсь, что это скоро пройдет».

Эти слова встревожили Жюли. Пока они медленно поднимались по лесной тропе Кёнигштейна, ведущей к дороге на Фельдберг, Морис раздумывал: «Она скоро уедет. Я останусь один». Однако мысль об одиночестве не вызвала у него никаких сильных чувств. Он сам не знал, чего хочет, и хотя их молчаливое совместное пребывание тяготило, оно все же казалось легче абсолютного одиночества. Жюли же говорила себе: «Все кончено… Я скоро уеду, так и не вернув его. Он стал еще дальше, чем был прежде…» Ее охватило горячее желание удержать Мориса хотя бы в эти последние часы, хотя она чувствовала, что это и невозможно, и необходимо одновременно.

Дорога, ведущая из Кёнигштейна в Фельдберг, сначала шла круто вверх, углубляясь в красноватую почву, усеянную крупными камнями. Жюли и Морис шли, держась за руки, сосредоточенные на пути, где их дыхание участилось от подъема, и это избавляло их от необходимости говорить. Постепенно пейзаж начал меняться: вместо кустарников появились высокие деревья, дорога расширилась и стала легче. Среди грабов и берез начали вырисовываться мощные дубы, а затем гигантские сосны с узкими кронами, под которыми царила тихая, почти священная тишина. Сосновые иглы покрывали дорогу, делая их шаги почти неслышными. Иногда лес прерывался просеками, и солнечные лучи яркими полосами падали на дорогу, освещая папоротники и кусты дикой малины, густо усыпанные ягодами.

На полпути к вершине возвышалась «Фукс-танцхютте», или «Хижина лисьего танца», – беседка, построенная для отдыха путешественников. Здесь, в сезон, работал небольшой буфет, где можно было купить кофе с молоком или местные напитки. Морис и Жюли зашли туда передохнуть. Им предложили странный темный напиток из сладких жареных желудей. Этот крепкий и необычный вкус помог восстановить силы.

Вскоре к хижине подъехала карета. Это был светловолосый мужчина, элегантный, лет тридцати, его спутница – молодая женщина-брюнетка, маленький мальчик лет пяти и гувернантка, бледная и сдержанная, – Жюли с удивлением заметила, что новые путешественники говорили по-французски.

Морис наблюдал за ними, невольно сравнивая белокурого мужчину с собой: «Вот человек, который выглядит проще и, возможно, менее умен, чем я, но он уже устроил свою жизнь. В то время как я блуждаю в темноте, он спокойно идет по широкой дороге».

Маленькому мальчику тем временем надоело сидеть без дела – он принялся бродить вокруг. Сперва робко, а потом уже уверенно он подошел к Жюли и посмотрел на нее своими глубокими голубыми глазами. Жюли улыбнулась, и ребенок сказал серьезно:

– Красивая дама!

Затем, сложив ладонь лодочкой, послал ей поцелуй. Жюли улыбнулась и, не удержавшись, прижала малыша к себе, осыпая его щеки поцелуями.

Она поставила его на землю и обернулась к Морису.

– Мы уходим? – спросила она взволнованно.

Когда они вышли, французы проводили их слегка удивленными взглядами. Но Жюли и Морису не нужно было объяснять друг другу, почему эта мимолетная встреча оставила у них тяжелую, щемящую грусть.

Солнце светило над лесом и разогнало туман, видневшийся лишь кое-где на нижних склонах гор. Около полудня, когда они уже ясно различали сквозь лесные просветы крыши гостиницы, солнце рассеяло последние тучки, позолотило сосны и клены и бросало на дорогу яркие полосы, пересеченные ветвями деревьев.

Морис и Жюли улыбнулись друг другу, и Жюли произнесла:

– Ты меня любишь?

– Да, – тихо ответил он, коснувшись губами ее губ.

Последний подъем – и вот они оказались на вершине, откуда открывался вид на всю округу. Жюли называла знакомые места: Кёнигштейн, Фалькенштейн, Кронталь и вершины Таунуса, которые они успели посетить за три недели. Только Гамбург, со своей высокой башней и парком, они обошли стороной.

Перед ними простиралась страна, залитая светом, с горизонтом, уходящим в туманную дымку Франкфурта.

VI

Жюли и Морис молча смотрели на солнечную, улыбающуюся землю изгнания, и их бурные мысли постепенно успокаивались. Какая душа, сродная их собственным, вселилась в неподвижные очертания этих пейзажей? Какой невидимый для слуха, но понятный сердцу голос взывал к ним из недр природы, шепча то о смирении перед судьбой, то о непокорности? Мориса охватила глубокая жалость к женщине, которую он любил и чье сердце так жестоко ранил.

– Ты унесешь отсюда только грустные воспоминания, дорогая моя, – прошептал он.

Жюли взглянула на него, и в ее глазах отразилась вся искренность ответа:

– Я хотела бы жить здесь с тобой всегда. Если и есть горе, что с того? Разве мы когда-нибудь были так близки, как здесь? Увы, все кончено…

Их прервал слуга гостиницы, ожидавший приказаний. Морис велел подать завтрак в отдельной комнате, но им предложили только спальню с небольшой кроватью в углу. Они ели молча, наслаждаясь видом на лесистые склоны Альткенига, пока свет не залил все вокруг, открывая перед ними вершины Неккара и Кенигшпуля-Гейдельберга.

Жюли мучила одна мысль: дорогое время, что они провели вместе, подходило к концу. Сегодняшняя прогулка была, вероятно, последней. Завтра их ожидала разлука. Как долго она продлится? Снова остаться одной, далеко от него… За последние недели она привыкла к агонии сердца – она была хотя бы рядом с ним.

«Если бы он попросил меня остаться… что бы ни случилось, я осталась бы», – подумала она.

Да. Мысли о разлуке становились невыносимыми. Жюли казалось, что она была готова пожертвовать всем – репутацией, долгом, даже собой, – лишь бы остаться с Морисом. Она мечтала остаться его любовницей, пусть даже он будет ее презирать, обманывать, – только бы остаться рядом с ним.

Как удержать его? Как не потерять? Вчера он еще просил ее не оставлять его в одиночестве. Разве он не принадлежал ей в минуты страсти, когда шептал прерывисто: «Я хочу, я люблю только тебя»?

После завтрака Морис вышел на балкон, чтобы выкурить папироску, а Жюли прилегла на кушетку, чувствуя себя усталой. Ее щеки пылали, а голова кружилась.

«Свежий воздух и прогулка опьянили меня», – подумала она.

С подушки, куда она уткнулась, Жюли смотрела на силуэт Мориса, опирающегося на перила. Она не могла отвести от него взгляда, как будто хотела привлечь его к себе одной лишь силой мысли. Но Морис оставался неподвижен.

Когда он все же обернулся и их взгляды встретились, Жюли почувствовала ледяной холод. Его глаза были полны равнодушия и рассеянности. Как его вернуть, как его удержать? Безумие овладело ее чистой душой, которая достигла любви только путем нежности и побежденная стыдливость которой возмущалась после каждого порыва страсти.

Она приподнялась – ее руки искали руки Мориса, ее глаза и губы шептали: «Иди ко мне…» Морис понял этот немой призыв, но в его взгляде отразился страх, как будто он видел перед собой безумие. Это мгновение уничтожило все. Жюли закрыла лицо руками и уткнулась в подушку.

Морис подошел к ней, обхватил ее плечи, чтобы хоть немного сгладить унижение, испытанное Жюли. Она оттолкнула его, встала и отмахнулась:

– Нет. Не нужно жалости. Пожалуйста, уйдем отсюда скорее.

Морис подумал об утомительном пути пешком – ему захотелось скорее оказаться в Кронберге, закончить эту несчастную экскурсию. Он спросил:

– Мы можем вернуться в карете?

– Да, это будет лучше. Я так устала.

Скоро кабриолет уносил их по влажным дорогам под затухающим солнцем. Они молчали до самого Кронберга. В дверях виллы, куда они вошли три недели назад, дрожа от волнения, их встретила тишина. Усталые, с отвращением к движению и жизни, они бросились на стулья далеко друг от друга. Теперь все кончилось, они больше не искали предлогов обманывать самих себя.

Морис думал: «Если Жюли останется, мы не выдержим этих мучительных дней. Но остаться одному… снова переживать гамбургское одиночество, терзаться ее утратой… Я не смогу».

Прошлое не отпускало его.

«Все это произошло по моей вине. Я думал, что могу обладать сердцами двух женщин, не причиняя им боли. Я ошибся… Эскье ни слова не написал о замужестве Клары. Я ведь и сам дважды думал о том, чтобы сделать Жюли предложение, почему я ни разу не сказал об этом вслух? Если бы я имел храбрость, моя жизнь уже была бы предопределена и тусклое будущее стало ясным».

Неопределенность мучила его. Он взглянул на Жюли. В полумраке комнаты ее силуэт был едва различим. Плакала ли она? Ему хотелось осушить ласками эти проливаемые за него слезы.

– Я заставляю тебя страдать, – прошептал он, прижавшись щекой к мокрой щеке Жюли. – Прости меня.

– Ты не виноват. Ты просто больше не любишь меня, – прошептала она в ответ. – Ты любишь другую.

В сердце его вдруг невыносимо кольнуло – Жюли ошибалась. Как ему хотелось бы не слышать этих безнадежных слов.

– Нет! Я люблю только тебя! – с отчаянием в голосе воскликнул Морис. – Клянусь! О зачем ты это сказала!

– Ты больше не любишь меня, – повторила она. – К чему мы будем продолжать обманывать друг друга? Ты любишь другую женщину, а не меня. Я пробовала удержать тебя, я сделала все, что могла. Теперь у меня нет больше сил. Оставь меня.

Эти слова пронзили его, словно нож. Ему хотелось сделать что-то, чтобы разорвать этот круг отчаяния. И тогда он сказал:

– Ю, дорогая моя!

– Нет, – грустно произнесла она. – Не надо больше нежностей, уйди… Это кончено, кончено. Ты меня больше не любишь.

Произнося эти слова, она отталкивала его от себя медленным и твердым движением. Морис с ужасом видел: в ней не было больше веры ни в него, ни в будущее. Он представил разлуку, и это показалось ему хуже смерти. Мысль, уже два раза приходившая ему в голову, стала яснее, повелительнее; он не мог бы себе ответить, была ли она плодом его личного эгоизма или глубокой жалости к этому бедному убитому созданию, плакавшему около него.

– Послушай, Жюли, – сказал он. – Я вижу, что ты не хочешь мне верить, когда я говорю тебе, что я тебя люблю больше всего на свете… Но послушай же меня, прошу!

Она тревожно поднялась, удивленная тем, что он говорит так твердо и серьезно.

– Сегодня Эскье писал, что твоему мужу становится хуже. Я говорил с Домье – я знаю, что болезнь Антуана неизлечима…

– Замолчи, умоляю тебя! – воскликнула Жюли. – Хорошо подумай над тем, что ты хочешь сказать!

Она догадалась, но даже боялась себе представить то бесконечное счастье, которое вот-вот обрушится на нее.

Морис продолжал:

– Я говорю хладнокровно, обдуманно, и я знаю, что мне скоро придется доказать мои слова на деле. Когда твой муж умрет…

– Замолчи! – закричала Жюли, протягивая к Морису руки.

– Когда он умрет, я попрошу тебя стать моей женой!

Жюли не смогла сдержать слез, она бросилась к нему на шею:

– Ты это сказал… Ты назвал меня своей женой…

Она никогда не дерзала даже подумать о том, что Морис назовет ее своей женой. Все ее страдание было забыто, и она покрывала его лицо жаркими поцелуями.

– Я верю тебе. Прости мне, что я сомневалась. Так ты еще любишь меня?

– Клянусь тебе, – ответил Морис, – что я сдержу свое обещание. Мы оба будем счастливы.

На следующее утро, когда они пили чай на залитой солнцем террасе, письмо для «мадам Артуа», переданное слугой, заставило Жюли побледнеть.

– Это из Парижа… – прошептала она, протягивая Морису письмо дрожащей рукой. – Мы совершили преступление.

Он распечатал ее и прочел:

«Антуану хуже, его привезли в Париж. Пока ничего опасного, но лучше возвращайтесь скорее. Эскье».

Жюли напряженно следила за выражением лица Мориса. Но он вдруг грустно улыбнулся и протянул ей руки – она бросилась в его объятья и зарыдала.

– О, моя дорогая, – прошептал он, целуя ее в макушку. – Моя жена…

Несколько часов спустя они выехали из виллы. Жюли торопилась на поезд в Кельн, и Морис провожал ее до Франкфурта – он должен будет путешествовать по Германии до тех пор, пока Жюли не сообщит ему, что он может вернуться.

Они спокойно разговаривали о будущем в надежде, что оно принесет им еще немножко счастья. Но, несмотря на все, в Жюли таилась мучительная неуверенность. Когда они уже сидели в карете, нагруженной чемоданами, и маленькая горничная Кэт вышла на крыльцо виллы проститься с ними, Жюли наклонилась к Морису и прошептала ему слова, мучительно отдавшиеся в его сердце, потому что в них вылилась вся нежная грусть и покорность ее души:

– Если ты когда-нибудь вернешься сюда с другой женщиной, и маленькая Кэт спросит тебя, что стало со мной… ты скажешь ей, что я умерла… Не правда ли?