По дороге я спросила Танабэ, как выглядит страстоцвет.

– Страстоцвет-то? Чудной такой цветок, багряный или фиолетовый с желтым, с лапками, как у паучьей лилии, только покороче… А я, знаете, сразу не задумался о том, откуда у Нариты такая трава: ведь она в Японии не растет. Значит, он выписывал ее откуда-нибудь с юга, прямо почтой.

– Травы он действительно выписывал. Но страстоцвет, может быть, ему привозил этот Манх. Ведь страстоцвет растет в Таиланде?

Танабэ подумал:

– Растет. Да, может и такое быть. Как все вдруг начало складываться…

– Господин Танабэ?

– Да?

– Там, в доме, вы сказали, что вы с господином Мацумото нашли Нариту. Я не стала переспрашивать при Чисако, но… что с ним?

Врач сделал долгую паузу.

– Тодзио хороший человек. Но горячий. И не любит, когда ему оказывают сопротивление, да еще и в его же городе. Об остальном спросите его самого. Я, собственно, по приходе в дом Нариты сразу занялся вами – и деталей не видел…

Нам повезло: у первой женщины – той, чьего сына я встретила утром после приезда, – мы застали кормилицу, Кояму Такако. Она держала на руках малыша, а его мать полулежала в подушках с закрытыми глазами. Я не поняла, спит ли она. Танабэ постучал по косяку, поздоровался с кормилицей и представил нас друг другу.

– Это Арисима Эмилия из Киото. Она работает в историческом журнале, приехала сюда, чтобы написать о народе каигату. К сожалению, позавчера ей пришлось пережить то же самое, что и госпоже Ниваре.

Нивара Мари, женщина в подушках, приоткрыла глаза. Черты лица у нее были выразительные; высокие скулы, раскосые глаза, темная кожа с бронзовым оттенком и красные обветренные щеки выдавали в ней какую-то чужую, не японскую, кровь.

Она перевела взгляд на нас с Танабэ.

– Здравствуйте, госпожа Нивара. Вы меня видите? – спросила я.

– Плохо.

– Вы как будто стараетесь смотреть на меня, но все время получается так, что вы смотрите мимо моего лица, да?

– Да, это так. – В ее голосе зазвучал интерес. Она приподнялась и посмотрела на меня, как смотрят люди, потерявшие зрение, проникая взглядом сквозь меня и стены за мной. – Сядьте рядом. Можно взять вас за руку?

Я опустилась на татами рядом с ней и вложила ее ладонь в свою.

– Я здесь. Не волнуйтесь, это пройдет. Вы уже знаете, от чего это с вами?

Женщина покачала головой.

– К вам сюда приходил шаман, Нарита Сабуро. Он говорил, что лечит вас, но на самом деле давал отвар, который и привел вас в такое состояние. Я тоже пила его, первый раз обманом, второй раз против воли. Не бойтесь, госпожа Нивара: сейчас врач Танабэ сделает вам укол, и сразу станет немного лучше, а через несколько дней к вам вернутся и бодрость, и зрение.

Кормилица Кояма сказала, что несколько раз заставала здесь Нариту, но никогда бы не подумала, что он приходит с такими скверными намерениями.

– Какой негодяй! Полиция уже ищет его?

Танабэ приготовил шприц и ответил:

– Он больше не придет.

– Я освобожу вашу руку от рукава, хорошо, госпожа Нивара? – спросила я. – Это укол лекарства, которое называется неостигмин. Врач Танабэ колол его мне несколько дней. Из-за этого отвар Нариты слабо подействовал на меня.

– Хорошо.

После укола она опять откинулась на подушки.

– Если хотите, госпожа Нивара, мы уйдем, и вы отдохнете. Но если возможно, я бы хотела вас расспросить кое о чем.

– Говорите.

В этот момент ребенок проснулся и заплакал. Кояма извинилась и ушла с ним в другую комнату. Впрочем, это было к лучшему: я не хотела, чтобы посторонние слушали наш разговор.

– Я ведь правильно понимаю, вы из рыбацкого поселка? Вы и женщина по имени Нэмура Ринно?

– Да. Ринно здесь?

У меня забилось сердце: наконец мы нашли хотя бы кого-то из каигату живыми!

– Госпожа Нэмура в другом доме. Мы еще не были у нее, но собираемся навестить ее после вас. Насколько я знаю, она в таком же состоянии, что и вы. Если вам не очень трудно говорить, расскажите, пожалуйста, что случилось в поселке и как вы здесь оказались? Кто вас сюда привез? Это очень поможет нам найти всех остальных.

– Остальных? – спросила госпожа Нивара и перевела на меня невидящий взгляд.

Вопрос озадачил меня. Выходило, женщина не знала о том, что люди из ее поселка, все, кроме нее и госпожи Нэмуры, исчезли! Я сказала, что их куда-то эвакуировали, но никто не знает куда.

Нивара Мари собралась с силами и начала рассказывать:

– Осенью в поселке случилась беда. Сель. Приехали люди на машинах. Сказали, отвезут нас куда-то, пока здесь все не уберут. Староста Минару стал ругаться с их главным. Сказал ему, что это из-за вырубки в горах сель сошел…

Сель! Вот что означала та странная картина: люди ушли оттуда за полгода до того, как мы приехали, но казалось, что дома и улицы простояли без хозяйской руки несколько сезонов и никто не убирал грязь от дождей и сходившего снега. А эти странные горизонтальные черты на стенах – отметка, где стояла грязная вода!

Я посмотрела на Танабэ, и он энергично закивал, видимо, думая о том же.

– Значит, госпожа Нивара, вас приехали эвакуировать местные власти, да? Раз ваш староста начал выговаривать им за вырубку? А имя человека, который приезжал, вы знаете?

– Не помню. Простите. Но он вроде бы из префектурального управления. Приезжал он и раньше. Мы делаем такие красивые вещи, а продаем их напрямую в Асахикаву и Саппоро. Дорого продаем. Из-за них, этих вещей, человек приезжал к Минару. Просил сначала, чтобы продавали все через него. Потом угрожал. Но ничего не добился.

– Хорошо, понятно. Не спешите. Так, значит, человек из префектурального управления, чьего имени вы не помните, бывал раньше в Хокуторане, хотел покупать у вас изделия и продавать их дороже, но староста отстоял ваше право торговать напрямую, чтобы не терять в деньгах. А в тот день они снова схлестнулись, потому что, по мнению Минару, префектура неправильно вела вырубку лесов в горах и на поселок сошел сель. Все верно?

Женщина кивнула.

– Староста жил в крайнем доме, том, что ближе всего к выезду из поселка? – спросил Танабэ.

Женщина снова кивнула и попросила пить. Танабэ налил воды в чашку, и она пила ее медленно, маленькими глотками – тело все еще плохо подчинялось ей.

– Мы были в этом доме, госпожа Нивара, и видели следы борьбы и выстрела. Человек из префектуры убил Минару?

– Да.

– Из-за ссоры о том, почему сошел сель?

– Нет. Про сель они просто ругались. Пока мы собирали пожитки, Минару выговаривал, что это все из-за вырубки. Человек огрызался. Потом они успокоились, и человек вышел покурить. Он плевал в море с помоста, а потом бросил туда окурок. Жена Минару увидела это, забежала в дом и сказала мужу, что человек из префектуры оскорбил воду.

– Оскорбил воду?

– Да. Бабушка этого не любит. Мстит. Не присылает за это ни рыбы, ни раковин.

Танабэ сделал предупреждающий жест, подняв палец вверх. Я поняла: он предупреждает меня, чтобы я не спрашивала про бабушку, но я помнила, что он рассказывал – каигату так называли садзаэ-они, морского демона.

– Человек услышал, что жена побежала к Минару жаловаться, и зашел за ней в дом. Там снова вспыхнула ссора, и он убил старосту.

– У этого человека не было фаланги? – замерев от своей догадки, спросила я.

– Я не приметила. Да я и видела его потом всего несколько раз издалека. Близко его видела только жена Минару. Она и рассказала, что там произошло.

– Как жаль! Но что же потом?

Нивара глубже погрузилась в подушки и прикрыла глаза.

– Потом нас отвезли в другое место… Простите, очень хочется спать. Может быть, поговорим в другой раз?

Танабэ тут же поднялся.

– Хорошо, госпожа Нивара. Может быть, мы придем завтра?

– Пожалуйста, только один вопрос! – попросила я. – Куда вас отвезли? Это очень важно, ведь там остальные люди и им нужна помощь.

– Не знаю, – ответила женщина, не открывая глаз.

Кормилица Кояма укачивала малыша, сидя на энгаве; старший сын госпожи Нивары играл сам с собой. Танабэ подсел к женщине и стал справляться о здоровье ребенка, а я подошла к старшему мальчику и опустилась на корточки.

– Здравствуй. Помнишь меня? Я приходила несколько дней назад. Мы с тобой не поговорили, потому что мама не разрешает тебе говорить с незнакомыми, но сейчас мы с твоей мамой познакомились. Меня зовут Эмико. А тебя?

– Нобуми.

– Приятно познакомиться, Нобуми. А расскажешь мне свою считалочку?

– Зачем?

Ох и немногословными же оказались эти каигату! Я думала, Мари говорит так отрывисто потому, что плохо себя чувствует, но, похоже, это была их семейная черта.

– Я работаю в журнале. Хочу записать считалочку, потому что она очень редкая и всей Японии будет интересно прочитать о ней, – объяснила я и достала из сумки блокнот и карандаш.

Но малыш покачал головой: похоже, он не понял, что значит «всей Японии». Скорее всего, он за свою жизнь и видел-то только Хокуторан, затем их неизвестное временное пристанище да Тайсэцугаву. О том, что за их пределами лежит огромный мир, он, видимо, и не думал. У меня мелькнула мысль, что я могу обсудить произошедшее и с ребенком, раз у нас наладился контакт. Но я никак не могла подобрать правильные слова. Ведь могло оказаться, что малыш видел что-то страшное и успел забыть об этом, а я снова его растревожила бы.

– Я имею в виду, что считалочку благодаря тебе могут узнать многие люди. Все твои знакомые и знакомые их знакомых… а также много-много других людей.

– Вы книжку напишете?

Я задумалась. А ведь хорошо было бы!

– Статью в журнал точно напишу. А может быть, и книжку, да. Но она больше, чем статья, значит, и узнать мне нужно больше. О тебе, твоей семье и твоих соседях. Вот, например, считалочку. Как же я напишу, если ты мне ничего не расскажешь?

Это был аргумент, которому Нобуми нечего было противопоставить. Соблазн стать причастным к настоящей книге был очень велик, но малыш все-таки хотел что-то выторговать для себя и спросил, что он за это получит.

– А что ты хочешь?

– Фотографию. Вот как в доме висят.

Действительно, я заметила, что под потолком в доме висело несколько старых портретов мужчин в форме – по всей видимости, ушедших на Русско-японскую войну.

– Ладно. Завтра мой друг придет и сфотографирует тебя. Хорошо?

Нобуми кивнул и наконец начал рассказывать:

Закончив записывать, я поблагодарила его и хотела было встать, как вдруг поняла, что могу спросить у мальчика – безопасно, не боясь, что встревожу его.

– А скажи, Нобуми, ты ведь жил не только в той деревне, где родился? До того как приехать сюда, вы немного пожили в другом месте?

– Да.

– Не знаешь, где это? Никак не сможешь описать?

Нобуми покачал головой. Я встала.

– Ну что ж, спасибо.

Танабэ уже закончил осмотр младенца и ждал меня. Но не успела я попрощаться с Нобуми, как он добавил:

– Но это было недалеко.

– А почему ты так думаешь, Нобуми?

Он поразмыслил, видимо оценивая, нельзя ли получить с меня что-нибудь еще за эту информацию, но так и не придумал и сказал:

– В новой деревне было тоже слышно «бабушкин голос».

Но как мы с Танабэ ни пытались разговорить мальчика, он больше ничего не мог сообщить – только то, что «бабушкин голос» было слышно и в старой деревне, и в новой. Для него это было что-то совершенно очевидное, о чем он никогда не задумывался, как воздух и вода, и что невозможно было описать так, с наскока.

Мы попрощались с мальчиком и кормилицей и пошли в сторону дома, где жила Нэмура Ринно – вторая женщина из деревни каигату.

– Как думаете, это какие-нибудь детские игры? – спросила я.

– «Бабушкин голос»? Да нет, не думаю. Не сравнивайте пятилетнего ребенка из Киото и пятилетнего из простого народа. Они здесь взрослеют быстрее и с малых лет знают, чем нельзя баловаться. Если он не имел в виду буквально собственную бабку, а это не тот случай, он говорил именно о голосе садзаэ-они.

– Но вы же не думаете, что она реально существует?

– Нет, конечно. Я имел в виду, он говорил о том, что они, каигату, считают голосом обакэ. И это может быть что угодно: шум прибоя, крик какой-нибудь птицы или зверя…

Нэмура Ринно, такая же темнокожая и краснощекая, как Нивара Мари, нас удивила: она не только была вполне в сознании, но и сидела у дома, наслаждаясь весенней погодой. Правда, вышла она туда все-таки с помощью хозяйки, потому что была слаба и зрение ее восстановилось не до конца, но она уже чувствовала себя неплохо.

Танабэ сделал укол неостигмина и ей, и она охотно согласилась поговорить. Сначала рассказ ее отличался только деталями. Она сообщила, что старосту убил не человек из префектуры, а его помощник; он же застрелил еще нескольких мужчин. Можно сказать, что в селении осталось три десятка женщин с детьми, несколько стариков и два десятка юношей и взрослых мужчин, если помнить, что некоторые погибли еще при сходе селевого потока. Конечно, в этом составе каигату не могли оказать сопротивления вооруженным людям.

– Получается, человек из префектуры был не один?

– Были еще двое. Один всюду ходил за человеком из префектуры. Тоже был с оружием. Второй сидел за рулем. Перевез нас на машине в несколько подходов.

– А что вы делали на новом месте? Как жили и чем занимались?

– Да тем же, что и в родной деревне. Ловили рыбу. Делали вещи: человек с оружием их забирал. Вместо денег мы получали простую еду: рис, просо, иногда немного яиц и молока. Нам привозили почту – но, конечно, мы не могли писать о том, что случилось. Человек из префектуры все читал и разрешал отвечать только общими словами.

А ведь среди документов в папке Окамото Сатоми было уведомление о том, что вся корреспонденция для поселка Хокуторан остается на почте до востребования! Я сказала об этом – и поймала на себе странный взгляд Танабэ.

– А вы не помните, Эмико, с какой почты было это уведомление?

– Хорошо помню: почта совсем не была указана. Вообще это выглядело так, словно документ неофициальный, чуть ли не дружеская расписка, только на почтовой бумаге. Почему вы спрашиваете?

– Хокуторан относится к уезду Моккабэцу. Скорее всего, это наша почта. Та самая почта, на которой потерялось ваше четвертое письмо для начальника.

И снова, который раз за сегодняшний день, все складывалось в головокружительно четкую картину! Действительно, Чисако пришла на почту в Моккабэцу с моим письмом, растрезвонила, что это, мол, важное письмо от госпожи редактора из Киото, – и кто-то умышленно не отправил его. И, без сомнений, прочитал.

Я утешила себя тем, что потерялось то письмо, об отправке которого я пожалела. Ведь я написала, что нашла документы на тайском, а потом отдала их русскому. Что ж, даже если отчет прочитали преступники, его хотя бы не прочитал господин Иноуэ!

– Значит, на почте в Моккабэцу работает кто-то, кто заодно с полицейским Тораюки, шаманом Наритой и таиландцем Манхом, – сказала я врачу.

– Таиландец! – вдруг повторила госпожа Нэмура.

– Да. Вы встречали его?

– Я почти уверена. Кто-то похожий на таиландца приезжал один раз. Ссорился с человеком из префектуры.

– Вы не видели руки этого человека? Или руки водителя? Может быть, у кого-то из них не было фаланги? – спросила я.

– Не припоминаю.

– Жаль.

Я хотела спросить что-то еще, но открытие про почту в Моккабэцу сбило меня с толку, и я думала только о том, что мой отчет был в руках у преступника. Вспомнить бы, о чем я там еще писала…

На помощь мне пришел Танабэ:

– А вам ничего не говорит большой заказ на золотой лак?

Верно! Ведь вместе с почтовым уведомлением там был заказ на имя Киехары Тацуми.

Госпожа Нэмура ответила, что такой лак используется для инкрустаций. Значит, этот Киехара Тацуми занимался хозяйственными вопросами: например, заказом лака для вещей, которые забирал тот неизвестный из префектуры. Впрочем, это мог быть один и тот же человек – тот же Киехара Тацуми.

Я стала вспоминать, что еще за документы были в папке Окамото. Квитанция о продаже редкостей, распоряжение о строительстве, чья-то визитка… что же еще? Точно: счет на партию древесины! Волнуясь, я сказала об этом и спросила, не мог ли документ быть связан с вырубкой, из-за которой поссорились человек из префектуры и староста Минару.

И Нэмура, и Танабэ согласились со мной.

– Вы, конечно, не можете указать место, куда вас отвезли? – особенно ни на что не надеясь, спросила я.

– Нет, я не знаю. Наверное, куда-то ближе к югу. Побережье к северу я знаю хорошо. Но нас везли через горы, и там я перестала понимать, куда едем. Да мне особо и некогда было смотреть на дорогу. У меня на руках был новорожденный.

– А почему вы и госпожа Нивара вообще очутились отдельно от всех остальных? – спросил Танабэ. – И как именно?

В ответ женщина рассказала историю, которая заинтересовала бы этнографов.

– Я родила раньше, чем Мари. А роженицам нельзя не то что к снастям близко подходить, но даже смотреть на них. Поэтому женщин с младенцами у нас отселяют в отдельный дом. Пока первый зуб у ребенка не появится. И в новом месте меня тоже отселили. Правда, охранник сначала и слышать про это не хотел, да мы наотрез отказались работать. Даже под страхом смерти. Меня поселили в доме, который стоял далеко от воды. Охраннику и его сменщику пришлось ходить ко мне самим и носить еду. Через неделю родила и Мари, и ее поселили ко мне. Тогда человек из префектуры приехал и сказал, что одна из нас теперь может оставить детей на попечение второй и сбежать. Он велел избавиться от нас. Охранник, видимо, не знал, что делать, и привез нас в дом шамана. Тот был очень недоволен. Ругался, что ему создали проблему. Но вечером он напоил нас каким-то гадким отваром. Что было дальше – я плохо помню. Наверное, нас с Мари тогда и развезли по разным домам. Не знаю, что шаман говорил хозяевам о том, кто мы, но просил заботиться и сам приходил лечить нас. Хотя теперь-то я знаю, что на самом деле он нас травил.

– А скажите еще вот что, госпожа Нэмура, – вспомнила я. – Что такое «бабушкин голос»? Нобуми, сын госпожи Нивары, говорил, что его было слышно и из новой деревни, и из старой.

Женщина задумалась.

– Нобуми, пожалуй, прав. Бывает, голос иногда слышно с моря. Такая страшная, протяжная песня – бабушка поет ее уже десять лет.

Я спросила, не похож ли «голос бабушки» на птичьи крики. Нэмура рассмеялась:

– Нет-нет, совсем не похож. Скорее уж на звук бамбуковой флейты…

Флейты!

– Господин Танабэ… – начала я.

Но врач уже понял, о чем я:

– Мы тоже слышали этот звук, когда приезжали в Хокуторан, госпожа Нэмура.

– Вот видите. Это совсем не похоже на птиц.

В ясные ночи садзаэ-они поднимается на поверхность воды и исполняет печальную песню, – было написано в книге, которую Кадзуро купил в токийской лавке. Жуткий звук, который разнесся над Хокутораном тогда, когда мы осматривали дома, – что это было? Неужели у побережья действительно жил демон? Нет, не могло того быть…

– Госпожа Нэмура, некоторые думают, что этот голос принадлежит тому, кто виновен в исчезновении людей в вашем поселке. Мы-то теперь знаем, что их вывез человек из префектуры… но почему же люди думают, что бабушка может вам навредить? Ведь она вам благоволит и помогает ловить рыбу, разве нет?

– Они думают, что бабушка разгневалась на нас. За то, что ни один кайгатль не пошел на войну. Но мы думаем, что делать там нечего. Вот и не пошли. Мы рыбу ловим, а не людей убиваем. Местные думают, что бабушка нас наказывает. Но война кончилась восемь лет назад, и за это время бабушка не гневалась.

В ее словах была безупречная логика, даже если не принимать во внимание то, что никаких садзаэ-они, разумеется, не существовало.

– Да, тут есть над чем подумать, – сказала я. – У меня еще вопрос, госпожа Нэмура: как вы думаете, зачем вас привезли в новую деревню? Только ли из-за того, что человек хотел, чтобы вы работали на него и делали инкрустации?

Женщина помолчала.

– Может быть. А может быть, он боялся, что староста после схода селевого потока дойдет до самого высокого начальства. Тогда он сообщит про незаконную вырубку и про то, что из-за чиновника погибли люди, да еще несколько застрелены…

Мы попрощались с госпожой Нэмурой и отправились наконец домой.

Незаконная вырубка… я ведь что-то недавно то ли слышала, то ли читала про вырубку, но что? И где это было: еще в Киото или уже здесь, в Тайсэцугаве? Я думала об этом и не могла вспомнить, а потом мои мысли перекинулись на «бабушкин голос».

– На какое расстояние разносится звук по воде, господин Танабэ?

– Один ри или, может быть, полтора. Зависит ведь от погоды, от того, насколько громкий сам источник шума, от направления ветра и от того, как сильно слышно прибой… А вы умница, Эмико. Действительно, деревню, куда перевезли рыбаков, стоит искать в пределах этого радиуса от источника звука. Туда полтора ри, сюда… три в одну сторону… да еще, может быть, ошиблась эта Нэмура, говоря, что искать следует скорее на юге, чем на севере… тогда шесть…

– Только нужно найти еще сам источник. Как думаете, что это?

– Я знаю одно: ни одну флейту не будет слышно за полтора ри. Это что-то другое. – Он посмотрел на меня долгим изучающим взглядом. – Вы думаете, это садзаэ-они?

Меня смутил этот вопрос: стыдно было перед провинциальным врачом мне, девушке из пристоличного региона, показывать, что я могу думать о таком. Однако звук был таким страшным и непонятным, что я никак не могла даже вообразить другого его источника. Будто это действительно была глотка демона!

Кадзуро, Хидэо и Чисако все так же сидели на энгаве, как и тогда, когда мы с Танабэ ушли.

– Я продала твои услуги одному мальчику, Кадзуро. Нужно завтра сходить, сделать его портрет: иначе он никак не желал рассказывать мне свою считалочку. Чисако, почему вы смеетесь?

Она действительно улыбалась, а после моего вопроса расхохоталась вслух.

– Ведь я, госпожа Арисима, говорила, что схожу для вас записать эту считалочку – и действительно сходила вчера. Когда врач Танабэ с господином Мацумото ушли в дом шамана искать вас, я места себе не находила и решила сделать что-нибудь полезное. Дошла я до дома, где живет этот мальчик, и спросила у него про считалочку. И что вы думаете: он выторговал за нее перьевую ручку и несколько конфет, которые были у меня с собой в сумке!

Танабэ тоже улыбнулся:

– Я же говорил вам, Эмико: местные пятилетние дети гораздо взрослее своих ровесников из больших городов.

– Этот ребенок не пропадет, – сказал Кадзуро. – Ну что же, придется сделать фото. Но лучше расскажите, узнали ли вы что-нибудь еще, кроме считалки?

– О, еще как! Но я, пожалуй, сяду писать отчет прямо сейчас, пораньше, а господин Танабэ… вы же не возражаете?.. господин Танабэ поделится всем, что мы узнали.

Я устроилась рядом с Кадзуро и начала писать, а Танабэ одновременно рассказывал, помогая мне таким образом с отчетом.

22 марта

Добрый день, господин Иноуэ.

Снова прошу прощения за перерыв в отчетах. Последние дни были нелегкими, но сегодня, впервые за долгое время, я смогла увидеть ясное весеннее небо. И эта перемена показалась мне странной – словно я провела без сознания больше времени, чем на самом деле. Насколько мне известно, Сугино Чисако уже сообщила вам о моем исчезновении. Эти двое суток стали одними из самых страшных в моей жизни. Вот что со мной произошло.

Девятнадцатого числа я не смогла отправить отчет, так как почта осталась без электричества после землетрясения. Двадцатого я вновь отправилась туда и встретила человека, который сразу вызвал мое доверие. Это оказался тот самый шаман, лечивший женщин. Я решила расспросить его и пошла к нему домой, но после странного отвара, которым он меня угостил, потеряла сознание.

Я подумала, не написать ли про таиландца, и не стала. Письмо, которое Чисако отправила из Моккабэцу, кто-то выкрал и наверняка прочел: вдруг такое же может произойти здесь? Писать следовало только о том, что нам точно могло быть известно. То, что я услышала и запомнила имя Манха, нужно было сохранить в тайне.

Врач Танабэ и владелец гостиницы нашли меня только на второй день. Я проспала почти сутки и пришла в себя сегодня утром. Оказалось, что шаман понемногу отравлял не только меня, но и тех женщин, которых якобы лечил. Когда мы дали им противоядие, они рассказали нам следующее.

Осенью в поселке Хокуторан сошел сель, и туда прибыли трое людей из префектуры. Завязался спор со старостой рыбаков, который обвинял их в незаконной вырубке. В результате староста и несколько молодых мужчин были убиты, еще сколько-то погибли под грязевым потоком. Я уверена, что найденный мною счет на древесину из папки Окамото Сатоми связан именно с этой вырубкой. В итоге поселок остался беззащитным: в основном там были женщины, дети и старики. Их переселили в труднодоступное место, где они продолжили свое ремесло, а люди из префектуры забирали всю их работу, взамен выдавая лишь еду. Скорее всего, они до сих пор там. Мы пока не знаем точного местоположения, но оно, вероятно, находится не дальше нескольких ри от Хокуторана.

Я дописала письмо, как раз когда Танабэ закончил свой рассказ:

– Место, куда отвезли каигату, скорее всего, на юг от Хокуторана, в двух-трех ри. Впрочем, может быть, и столько же на север… Главное сейчас – найти источник звука, который был слышен и в Хокуторане, и в том месте, где теперь живут рыбаки.

– Так, может быть, съездим туда сейчас? Ведь двадцать четвертого, то есть послезавтра, мне нужно будет уезжать. Я взял отгул на две недели, – сказал Хидэо.

Две недели! И верно: ведь мы уехали вечером тринадцатого, были два дня в пути и неделю здесь, а теперь Хидэо нужно было заложить три-четыре дня на обратную дорогу. Конечно, мы рассчитывали, что расследование будет завершено к этому моменту и все мы вернемся вместе, но, видимо, планы стоило пересмотреть.

– Вы никуда не торопитесь, Чисако? – спросил Танабэ.

Она расстроенно смотрела на Хидэо.

– Нет-нет, я готова быть здесь как можно дольше!

Я сказала, что бродить по холодному побережью мы можем долго, поэтому нужно если не пообедать, то хотя бы выпить чаю и взять с собой что-то перекусить. Затем я сходила на почту и отправила отчет господину Иноуэ, а также телеграмму для тети, в которой никак не объяснила молчание в течение трех дней. Я просто не придумала ничего, что не было бы ложью, но при этом не взволновало ее, как это сделали бы истинные причины моего молчания. Танабэ, который вышел вместе со мной, отправился в сторону гостиницы и сказал, что ему нужно переговорить с Мацумото.

Только после того, как все эти небольшие дела были закончены, мы сели в пыльно-голубой «Датсун».

– Строго говоря, – сказал Танабэ, выруливая на трассу, – нам даже не обязательно ехать в Хокуторан. Мы ведь предполагаем, что источник звука находится южнее поселка, то есть, другими словами, севернее Моккабэцу. Через него и поедем, а когда до Хокуторана останется… ну, скажем, на всякий случай три-четыре ри, мы выйдем из машины и понаблюдаем, не слышно ли чего.

Хидэо сказал, что, может быть, этот звук раздается не всегда. Он был прав, тем более что мы не понимали его происхождения – и нам оставалось только надеяться, что мы что-то услышим.

– У вас есть карта, господин Танабэ? – спросила я.

– Да, посмотрите вон там.

Я развернула карту. Итак, мы ехали на восток, а потом, в Моккабэцу, должны были свернуть на север и ехать примерно десять ри до источника звука…

– Нужно внимательнее смотреть по сторонам, – сказала я. – Ведь если мы все правильно рассудили, то должны будем в какой-то момент проехать мимо того места, куда и отвезли рыбаков. Конечно, вряд ли мы просто так увидим это поселение…

Чисако сказала, что, даже если увидим, не поймем, что это оно: ведь на побережье полным-полно рыбацких поселений.

– Нет, это поселение мы точно не пропустим… Если там такая охрана, как я думаю, въезд туда будет здорово бросаться в глаза.

– Скорее всего, мы проедем какую-то узкую тропку, ведущую в горы, и даже не увидим ее, – сказал Танабэ. – Так что ориентироваться нужно все-таки на звук.

Я приуныла: кажется, он был прав.