Минут через двадцать после того, как мы миновали Моккабэцу, Танабэ сбросил скорость и открыл окно. Грунтовая дорога, ведущая в Хокуторан, здесь немного удалялась от побережья, и нужно было больше напрягать слух, чтобы уловить звук – ведь мы предполагали, что он раздается с моря. Но в воздухе кружили стаи чаек, и только их крики, резкие и звонкие, перекликались с шумом ветра – больше ничего.
– Может быть, этот звук идет с гор? – спросил Хидэо.
– Вряд ли. Раз каигату считают, что это «голос бабушки», то есть садзаэ-они, они уверены, что источник его – в море. – Я ненадолго задумалась. – Ведь они ходят в горы охотиться, хоть и редко. Если бы звук был слышен там сильнее, сложно было бы предположить, что это голос морского существа. За столько-то поколений они бы поняли, откуда идет звук…
Танабэ вдруг остановил машину и заглушил мотор.
– Давайте выйдем и спустимся к морю: мы уехали совсем далеко от него, отсюда ничего не услышать. Пойдем по самому берегу. А вы, Эмико, что сказали последнее?
Я повторила, что каигату за столько поколений наверняка хотя бы приблизительно поняли, где находится источник звука.
– Вы, может быть, не обратили внимания, но госпожа Нэмура сказала, что бабушка поет свою песню уже десять лет. Я и сам об этом забыл, а вот сейчас вспомнил. Так что нет, не поколениями они слышат эту жуткую песню, чем бы она ни была.
Действительно! Сначала я тоже обратила на это внимание, а спросить забыла.
– Десять лет – это же совсем немного для чудовища из легенд, – сказала Чисако.
Танабэ запер «Датсун».
– Да, и это особенно любопытно.
Мы пошли к морю. Вдоль берега тянулись сухие кустарники, кое-где из снега торчали длинные стрелки плауна… и всюду были камни, камни, острые камни.
– Чисако, – сказала я. – Я хочу еще раз поблагодарить вас за ботинки. Не понимаю, как я ходила бы тут в той обуви, в которой приехала. Спасибо вам.
– О, не за что. Благодарить стоило бы господина Нариту, из-за которого вы лишились ботинок, – засмеялась она.
Мне не хотелось развивать тему, потому что Чисако могла, как и я сегодня, спросить, куда же он делся. А стоило ли намекать о его участи этой доброй девочке? Я была уверена, что нет, поэтому промолчала в ответ.
Но Кадзуро чуть все не испортил. Он начал:
– А этот Нарита…
Я обернулась и приложила палец к губам. Кадзуро понял, что он сказал что-то не то, поэтому закашлялся, чтобы выиграть время и придумать, куда увести разговор. Но ему не пришлось: мы услышали тот самый страшный звук, за которым и приехали. Он был хотя и далеким, но достаточно отчетливым.
– Это те самые звуки, о которых я писала! – сказала Чисако, а Хидэо, прислушавшись, спросил, не киты ли это.
Голос садзаэ-они – или того, кто ей притворялся, – действительно напоминал пение китов. Но то были живые звуки, с интонацией, куда животные вкладывали особенный посыл. А то, что мы слышали, звучало как бы на одной ноте, как если бы тот, кто играл на сякухати, старался держать ровный тон, только слегка угасающий к концу.
Кадзуро тоже не думал, что это киты:
– Рыбаки знают, как они поют, вряд ли бы они приписали эти звуки демону. Да и потом, киты тут с незапамятных времен, а звук, как сказал господин Танабэ, появился около десяти лет назад. Это все кроме того, что не так-то он и похож на песни китов…
Трель повторилась. Я прислушалась и сказала, что звук немного похож на скрип старого вагона – такого, в котором мы ехали из Киото в Токио.
– Пожалуй, вы правы. Он как будто… как бы это сказать… механический, – отметил Хидэо. – Только вот железных дорог здесь нет на много-много ри.
Мы шли, а трели повторялись раз в несколько минут; вскоре стали слышны и более низкие, утробные звуки. Наконец, поднимаясь на очередную скалу, мы поняли, что источник звуков, теперь уже громкий и отчетливый, находится прямо за ней.
– Ну что же, заглянем туда, – сказал Танабэ и пошел быстрее, а потом скрылся за деревьями, которые покрывали скалу.
Я поспешила за врачом, поднялась и остановилась рядом с ним, глядя вниз, на узкий каменный карман. Там, на камнях, сильно накренившись, стоял некогда белый, а ныне наполовину ржавый корабль. Корма его была на мели, но к носу можно было подойти по камням. Звук шел из разорванного корпуса – гулкое завывание, переходящее в дрожащую трель, которая напоминала то вздох древнего духа, то протяжный крик, то шепот невидимых голосов. Ветер гулял сквозь иллюминаторы, превращая их в подобие флейтовых отверстий, а рассохшиеся переборки вибрировали в такт ударам волн. Когда канаты скользили по металлу, мы слышали то протяжный, почти мелодичный гул, то низкий и глухой рокот, то резкий скрип, как от дверных петель. Эхо делало звуки еще громче, оно было всюду, внутри корабля и снаружи него, и ветер носил стенающие звуки туда-сюда, пока они не затихали, но им на смену постоянно приходили новые.
Остальные поднялись за нами. Кадзуро, как он любил это делать, издал протяжный свист удивления и восхищения.
– Вот что это за «бабушка», которая поет уже десять лет, – сказал Танабэ. – Судна не видно ни с одной точки на берегу, я уверен, только отсюда сверху. И, конечно, суеверные рыбаки, зная, что звук идет с моря, и понимая, что это не киты, решили, что это садзаэ-они. Что ж, давайте спустимся. Вам помочь?
Он протянул мне руку и осторожно взял мою ладонь в свою, когда я кивнула. Вот так он мне показался сначала грубым и неприятным, но сделал бы такое, например, господин Мурао? Вряд ли: его интересовал только он сам.
Мы спустились вниз и подошли к кораблю. Танабэ крепче сжал мою руку, сказав, чтобы я не подходила ближе. Я и не собиралась. Даже сверху корабль выглядел страшным, похожим на скелет огромной птицы с черными провалами глазниц. А вблизи он пугал меня еще больше: ржавый борт нависал над нами, вздымался в небо стеной – никак не меньше чем на пятнадцать сяку, а может, и выше. Опознавательных знаков на судне не было.
Кадзуро обежал корабль с обеих сторон, как ребенок, который радуется необычной находке, и стал искать способ залезть наверх.
– Нашел!
Танабэ посмотрел на меня, извинился и отпустил мою руку.
К счастью, Кадзуро нашел своеобразную лестницу не с того борта, куда накренилось судно, а с противоположного. Так, на мой взгляд, были какие-то шансы, что судно устоит, если он начнет туда забираться. С борта свисал перепутанный ком тралового мешка – видимо, застрявший в лебедках наверху – и несколько толстых тросов. Кадзуро ухватился за сеть, осторожно попробовал ее ногой, переменил место на более прочное – и подтянулся. Шаг за шагом, рывок за рывком он поднимался, наступая на узлы и провисшие веревки. Один раз нога соскользнула, как раз когда он переставлял другую, и он повис на руках. Чисако ахнула. Но Кадзуро нашел опору, добрался до борта, ухватился за него, подтянулся и перевалился на палубу.
Лазил он как обезьяна, и это уже второй раз помогало нам в этом расследовании. В первый раз он так быстро и ловко забрался в разрушенную гостиницу, чтобы найти документы Окамото Сатоми! Да и в целом, подумала я, что бы я без него делала? Ведь это именно он спас мне жизнь, написав в телеграмме, что я отправилась на почту, – и так остальные поняли, где меня следует искать. Еще сутки, и Нарита наверняка выбросил бы мое тело куда-нибудь в залив…
Из глубин корабля теперь доносился не только утробный плач, но и шаги Кадзуро, тем более жуткие, что его не было видно. Танабэ тронул меня за руку и указал вниз:
– Отойдите немного, иначе ваши ботинки промокнут.
– Спасибо.
Я сделала несколько шагов назад, и вовремя: около места, где я стояла, упала какая-то жестянка – Кадзуро выбросил ее из моторного отсека.
– Поаккуратнее!
– Извини. – Кадзуро показался над бортом. – Я не рассчитал… Какова находка, а?
Хидэо поднял жестянку. Это была то ли дверца, то ли крышка от какого-то прибора, но самое главное – на ней были выбиты слова на языке, который уже встречался нам в этом расследовании.
– А судно-то из Таиланда! – сказал Хидэо. – Там есть что-то еще?
– Есть. Ящики.
– Только не сбрасывайте их сюда, – попросил Танабэ. – Мы вам верим.
Кадзуро засмеялся, но очень коротко, и улыбка его сразу погасла.
– Их тут штук тридцать: в жилом отсеке, в кладовой и в рыбном трюме. Контрабанда.
Я задумалась. Корабль был брошен здесь во время войны – Нэмура сказала, что бабушка заводит свою песню уже десять лет, то есть примерно с восемнадцатого года[25]. Что могли возить контрабандой в те годы? Первой мыслью напрашивалось, конечно, оружие – и я сказала об этом вслух.
Но Танабэ сразу отверг эту идею:
– Япония сотрудничала с Таиландом открыто, зачем нужно было тайно перевозить оружие на сейнере? Господин Накадзима, вы не могли бы вернуться к ящикам и внимательнее рассмотреть, не осталось ли там чего-то вроде смолы с терпким запахом, похожим на плесневый? Или хотя бы промасленной или вощеной бумаги?
Кадзуро послушно скрылся в глубинах корабля, но скоро вернулся и покачал головой:
– Только веревки и тряпки, но они чистые. Больше ничего. А что это я такое искал?
– Сырье, – сказал Танабэ и после небольшой паузы добавил: – Для сильных обезболивающих. Я же в это время думала, как же корабль может быть связан с нашим делом – и связан ли он с ним вообще? О чем могут говорить веревки и тряпки в ящиках? Что требует такой упаковки?
– Это какие-то ценности, – предположила я. – Военные ввозили в Японию предметы старины из Бирмы[26], насколько я знаю…
Чисако, напуганная разговорами про оружие, все это время молчала, но тут подала голос:
– А может быть, наоборот, они вывозили вазы?
– Какие вазы? – спросил Хидэо.
– Да вазы же, которые каигату инкрустируют перламутром. Панно. Шкатулки…
А ведь Чисако наверняка была права. Официально распродавать редкие национальные предметы в войну никто бы не разрешил: ведь какой это удар по репутации – продавать изделия народных ремесел, чтобы закупиться оружием! Но ловить рыбку в мутной воде войны и сбывать за границу что-то частным образом – почему нет? И перевозили эти хрупкие предметы в ящиках с ветошью для сохранности, все верно!
– Квитанции, – сказал Хидэо. – Среди документов в папке Окамото Сатоми были квитанции на продажу ценных предметов. Не за границу, а перекупщикам. А еще была визитка гонконгского антиквара и еще что-то про редкости… Молодец, Чисако!
– Все может быть, – сказал Танабэ. – Вот только почему судно заброшено?
Этот момент уже могла объяснить я:
– В девятнадцатом году[27] премьер-министр Сиама ушел в отставку, и новое руководство начало налаживать контакты с антигитлеровцами. Цепочка контрабанды разорвалась, корабль был брошен. Эти события на год расходятся с тем годом, что указала Нэмура, но она могла и ошибиться.
Кадзуро спустился с судна по остаткам сетей, спрыгнул на камни и добавил:
– Либо человек, который занимался контрабандой, был убит.
Я подумала и согласилась:
– Или так, да. Если, конечно, это не он возобновил контрабанду, удостоверившись, что после войны все улеглось. Вспомните, как настойчиво человек из префектуры уговаривал старосту продавать ему инкрустации, а затем, воспользовавшись случаем, просто вывез людей куда-то, где они могли работать на него, причем бесплатно.
Выходило, что версия с принудительным трудом находила подтверждения, хотя почему-то продолжала казаться мне довольно странной. Не проще ли было предложить рыбакам чуть больше, чтобы перебить цены заказов из крупных городов, чтобы это с лихвой окупилось на контрабанде? Тогда не надо было бы ввязываться в похищение полусотни людей: ведь это и сложно, и рискованно…
– Жадность, глупость, паника, – припечатал Кадзуро, когда я поделилась этими мыслями. – Так, выходит, дело почти распутано? У нас есть этот Киехара Тацуми из управления префектуры, таиландский посредник Манх, предметы контрабанды…
Я поправила:
– Неизвестно, из управления ли этот Киехара. Он просто заказывал лак на свое имя. Это мог быть человек из длинной цепочки, который вовсе не знал, куда и зачем этот лак отправится. Как жаль, что я не успела переговорить с госпожой Окамото!..
Но удивительным образом уже через пару часов я узнала много интересного именно от убитой Окамото Сатоми.
Танабэ отвез нас обратно в Тайсэцугаву, и они с Чисако уехали, предупредив, что на следующий день не приедут, но заглянут во вторник – еще раз проведать всех, кто уже поправился после происшествия с землетрясением, а также попрощаться с Хидэо, которому нужно было уезжать.
Вечерело. Я помогла хозяйке с ужином и уборкой посуды, а потом мы втроем расположились в комнате Кадзуро и Хидэо, чтобы подумать, что же делать дальше.
– Завтра с утра нужно будет сходить к тому мальчику, которому я обещала фото.
– А, и верно.
Кадзуро встал, нашел среди сваленных в углу вещей сумку и стал разбирать ее.
– Вот, кстати, Никитин передал тебе переснятые записи из библиотеки в Хакодате. Ну то есть как передал… протянул мне их, а Симидзу вежливо так сцапал их вперед меня и проглядел от корки до корки всю папку…
Я пробежала записи и зачитала то единственное, чего мы до сих пор не знали о мастерстве каигату:
Инкрустация перламутром – это искусство украшения лаковых и деревянных изделий, при котором дробленые раковины морских моллюсков обрабатываются и прикрепляются к поверхности. Для обработки применяют разные методы, такие как киринукихо, при котором раковина разрезается пилой и шлифуется, утинукихо, при котором она пробивается, и футакухо, где используется кислота. Особое внимание уделяется аогаи – тонким пластинкам голубовато-зеленого перламутра, которые мастера используют для создания рельефных узоров…
Это было интересно как этнографический материал, но, пожалуй, не давало нам ничего нового для расследования.
– На чем я остановилась? Да: дальше нужно будет как-то узнать о том, кто работает на почте в Моккабэцу. Ведь именно там должны были сохраняться все письма для рыбацкой деревни, и оттуда же пропало мое письмо…
Кадзуро вдруг издал какой-то неопределенный, но полный удивления звук. В одной руке у него был пустой кейс из-под фототехники, в другой – какие-то бумаги.
– Что это?
Вместо ответа он протянул мне листы. Три из них были большие, плотные, из отличной бумаги и представляли собой переснятые рукописи на русском языке. Один листок был поменьше и попроще – его вырвали из тетради и написали на нем синим химическим карандашом, тоже по-русски:
Помощь, которую вы нам оказали, передав документы, неоценима. В знак благодарности я меняю их на письма той, с кем ни вы, ни я не успели переговорить. Передайте вашему товарищу мои извинения за то, что я был вынужден тайно оставить бумаги в его вещах.
Подписи, конечно, не было – но я и без того понимала, что это Никитин благодарил нас за документы на тайском языке. И благодарил по-царски!
– Никитин извиняется, что подкинул это тебе. Но, я думаю, мы его простим: это переводы писем Окамото Сатоми!
– Я-то целую операцию провернул, чтобы передать ему документы, а он, выходит, и сам мог бы забрать у меня нужное… – начал Кадзуро, но я перебила его:
– Если ты не против, давай сначала прочтем письма, а потом расскажешь, как вообще прошла твоя поездка. С утра что-то было столько событий, что я и не спросила…
Начало, конец и некоторые фрагменты писем были замазаны черным – видимо, там были какие-то политически важные сведения. Но мне вполне хватало и того, что я могла увидеть. Я стала читать и сразу переводить вслух для Кадзуро и Хидэо:
– Окамото Сатоми – это не настоящее имя женщины, конечно же… Правда, настоящее тут не указано или замазано. Впрочем, это не важно. Важно, что до войны, еще юной девушкой, она попала в рабство на каучуковые плантации. Ей предложили работу… неясно, где – тоже замазано… Жить было тяжело: экономический кризис, нехватка еды, отец погиб на фабрике. Семья нуждалась, а предложение агента, который представился другом отца, казалось спасением, и Окамото отправилась в путь вместе с другими девушками. Их посадили на грузовое судно в Нагасаки, но, как только корабль вышел в море, двери заперли на замок. Через несколько дней их высадили в порту Самутпракана и передали управляющему каучуковой плантации. Все документы забрали, а им сказали, что теперь они – собственность компании. Плантация была глубоко в джунглях, рядом с деревней, где жили таиландцы и китайские рабочие. Женщин держали в хижине с бамбуковыми стенами, дверь запирали на засов. С рассвета до заката они разрезали кору гевей, собирая белый сок в чаши, руки и ноги у них покрывались язвами, а москиты разъедали кожу до крови. За любую провинность их бросали в яму с острыми бамбуковыми прутьями. Некоторых забирали сразу в казармы, чтобы они развлекали солдат. В девятнадцатом году, когда власть сменилась, Окамото удалось бежать… Тут фраза либо плохо переведена, либо я скверно поняла по-русски, но похоже, что ей помогли китайские коммунисты… а в следующем году, когда Япония потеряла контроль над регионом и началось контрнаступление, Окамото переправили в Бирму. В Рангуне ее передали британским солдатам; через несколько месяцев она оказалась в Калькутте, а потом – на корабле, идущем в Гонконг. Ей дали убежище, но она не хотела оставаться там надолго. Уже в первые дни августа Сатоми рассчитывала попасть домой. К маме. В Нагасаки.
Я перестала читать. После долгой паузы Хидэо спросил:
– Она не успела?[28]
Я пробежала глазами несколько следующих строк и увидела: нет, Окамото Сатоми не успела, как планировала, забрать маму и уехать к родственникам в Кобе. Читать это вслух без слез было невозможно.
Хидэо сказал, что попросит хозяйку сделать нам чаю.
– Не читайте без меня, пожалуйста, – попросил он и вышел.
Я отложила листы – мне действительно надо было переварить прочитанное, тем более что я прочла меньше половины страшной повести, и неизвестно было, что ждало меня дальше.
Через некоторое время Хидэо вернулся вместе с хозяйкой, которой он помогал принести все для чая. Мы поблагодарили женщину, и, когда она ушла, я снова взялась было за письмо, но тут госпожа Тиба вернулась.
– К вам гость, молодые люди.
Она посторонилась, и в комнату зашел Мацумото.
– Рад видеть вас живой, здоровой и на ногах, Эмико.
– Здравствуйте, господин Мацумото.
Мне очень хотелось спросить его о судьбе шамана Нариты, но я не рискнула.
– А я принес вам интересные сведения. – Он достал из-за пазухи телеграмму. – Каэмон заходил ко мне в обед, рассказывал, что вы запомнили имя Манх, когда были в доме шамана. Ну и, верите ли, за несколько часов для меня кое-что нашли. Я почти уверен, что это действительно он.
Я взяла телеграмму.
Манхават Сонтхи Рунгсири, 2454, Накхонситхаммарат. Перед войной начал поставлять рабов на каучуковые плантации, затем на военные объекты. После капитуляции переключился на рыболовные суда в Южно-Китайском море. Нашел золотую жилу на северных островах: халатность учета при репатриации и слабая инфраструктура создали идеальные условия для похищений. Вывозит людей в открытое море, перегружает на суда, отправляет в бордели и на тяжелую работу.
– Что за цифры? – спросил Кадзуро, когда я прочитала телеграмму вслух.
– Это отсчет по буддийской эре, – сказал Хидэо. – Используется в тайском календаре, если я не путаю. Значит, этому Манхавату сейчас… сорок два, верно? Но вы не запомнили его лица, Эмико, и не можете сказать, он ли это, хотя бы по возрасту?
– Это правда, что не запомнила, но думаю, что он. Ведь мы только что прочитали первую часть истории Окамото Сатоми, и речь была именно о каучуковых плантациях. А сейчас, видимо, этот Манх подыскивает людей здесь, на севере.
– Как интересно! – сказал Мацумото и сел. – Вы узнали историю Окамото?
Я пересказала ему то, что успела прочесть, и рассказала, что мы нашли корабль, который перевозил странный груз.
– Но теперь, наверное, надо признать, что контрабандой возили не оружие или предметы искусства, а людей, – сказала я. – Поэтому там и были веревки. Большие были ящики с тряпками и веревками, Кадзуро?
– Да, достаточно. Но почти у всех не было крышек. Сейчас я вспоминаю их и думаю, что людей не закрывали в них: ящики просто ставили друг на друга, чтобы получались деревянные нары, где они могли спать.
Мацумото сказал, что рыболовецкое судно не дошло бы от Хоккайдо до Таиланда: они ходят только в прибрежной полосе и на небольшие расстояния.
– Хотя, – добавил он, – в телеграмме и говорится, что людей где-то перегружали на другие, большие суда. А до этого использовали маленькие, чтобы не привлекать внимания морских патрулей. Все сходится, все сходится… Выходит, каигату вывезли в Южно-Китайское море, в рабство на рыболовное судно?
– Но почему же их продержали минимум полгода – и, возможно, еще держат – где-то в новом месте на побережье? Ведь похищение должно быть подготовлено.
Кадзуро напомнил, что с гор тогда сошел сель и похищение удачно замаскировали под эвакуацию населения. Поэтому, конечно, могла произойти накладка, и людей временно разместили где-то, прежде чем вывезти на рыболовецкие суда.
– И все-таки – полгода? – спросила я. – Впрочем, давайте дочитаем письмо Окамото Сатоми. Если вам интересно, господин Мацумото, оставайтесь.
– Еще как, – ответил он и устроился поудобнее.
Я взяла переводы писем и продолжила чтение:
– Окамото осталась в Гонконге еще на несколько месяцев, а затем все-таки вернулась в Японию. Некоторое время она жила в Кобе у родственников, затем нашла работу торговым представителем и стала ездить по стране. Как-то раз, в Аомори, ожидая паром на Хакодате, она заметила человека, которого видела на плантациях – по крайней мере, вначале ей показалось, что это был тот, кто несколько раз привозил новых работников, причем не только из Японии, но еще из Бирмы и с Филиппин. Она очень боялась попасться ему на глаза, но все-таки постаралась подобраться к нему поближе и рассмотреть его получше. И ей это удалось: она сумела оказаться совсем рядом в очереди около какого-то прилавка, где он покупал бэнто. Он протянул продавцу деньги, и она увидела, что у него на руке нет одной фаланги. А человек, которого она помнила по плантациям, лишился фаланги именно там: вроде бы посадил занозу, получил сепсис, и врачам пришлось ампутировать часть пальца. Несколько дней после этого человек ходил злой и срывал злость на девушках, пил и стрелял в воздух, пытаясь вновь приспособиться к нормальному хвату оружия.
– Это Тораюки, да? – спросил господин Мацумото.
– Выходит, что так. Наш полицейский из Моккабэцу, оказывается, был военным преступником, который не только избежал наказания, но и попал во властные структуры. Так… Окамото посвятила весь день тому, чтобы выяснить, куда направляется Тораюки. Она бросила дела по работе, выкупила в Хакодате у кого-то билет до Саппоро, заплатив вдвое… В общем, она преследовала Тораюки до самого Моккабэцу и, видимо, осталась незамеченной. А вот в Саппоро к Тораюки присоединился еще один человек. Сначала госпожа Окамото не обратила на него внимания, только взяла на карандаш – как и всех, с кем общался Тораюки. Видимо, она решила, что Тораюки теперь официально работает то ли на этого человека, то ли вместе с этим человеком, а неофициально помогает ему восстановить цепочку отправки рабов на рыболовецкие суда в Южно-Китайском море.
Кадзуро сказал:
– Удобно. Если работаешь с человеком, вы можете общаться и в рабочее, и в нерабочее время, и никто ни в чем вас не заподозрит. Окамото пишет, видимо, про того, второго полицейского, да? Как его…
– Канда Ретаро, – напомнила я. – Да. Ну, строго говоря, это может быть любой его коллега, не только Канда. Или даже начальник. Тут неясно, работал ли Тораюки вместе со своим сообщником – или на него. Ведь это же перевод с японского на русский, а читаю я вам обратно: с русского на японский… А может быть, если Окамото связывалась с русскими через китайских коммунистов, в цепочке переводов был и китайский язык!
Хидэо осторожно предположил, что все равно наверняка Канда связан с Тораюки каким-то преступлением, иначе он не сел бы с ним в машину так спокойно, зная, что тот подозревается в убийстве.
– Он мог об этом не знать, – сказал Мацумото.
Хидэо удивился:
– Как так?
– Тогда, в подвале, я написал Юкити записку о том, что у нас здесь подозреваемый в убийстве Окамото Сатоми. Юкити передал ее полицейским, которые приехали на разбор завала – и вполне могли не сказать ничего о записке ни Тораюки, ни Ретаро. В конце концов, это были всего лишь подозрения госпожи Арисимы, при всем уважении… Полиция могла запустить внутреннее расследование, установить слежку за Тораюки и Кандой либо прямо там на месте прийти к выводу, что они оба невиновны.
– Или вообще не поверить моим подозрениям, – кивнула я. – Да, меня все время беспокоило, что полиция как будто не обратила внимания на то, как подозрителен Тораюки. Но ведь это не обязательно значит, что весь участок в Моккабэцу – это какая-то преступная организация. В общем-то естественно, что коллеге они доверяют больше, чем какой-то белой обезьяне из киотского журнала.
Хидэо прикрыл лицо рукой, а Мацумото с Кадзуро рассмеялась. Мне не было так уж смешно, потому что все-таки везде я чувствовала к себе особенное отношение – может быть, не столько и негативное, сколько настороженное или, наоборот, несерьезное. Вот тот же Мацумото, который в темноте подвала так фривольно взял меня за плечи: разве сделал бы он так по отношению к японской девушке?..
– Давайте распутаем этот клубок из людей, пожалуйста, – попросил Хидэо. – Из тех, о ком мы точно знаем, что они существуют и зовутся своими именами, у нас есть: таиландец Манхават Сонтхи Рунгсири, полицейский Тораюки Итиносе, полицейский Канда Ретаро и шаман Нарита Сабуро. Еще есть некий «человек из префектуры», который ссорился со старостой рыбацкого поселка и, по сути, отдал приказ о вывозе людей, надсмотрщик – «человек с оружием»… вернее сказать, два, потому что госпожа Нэмура говорила вам также о его сменщике, я правильно помню?..
Я кивнула.
– …И водитель машины, на которой каигату перевезли в новое место, – закончил Хидэо.
– А еще Киехара Тацуми, человек с одним именем, но, так сказать, без тела. Который нигде не появлялся, но заказывал золотой лак, – напомнил Кадзуро.
– И некто, кто работает на почте в Моккабэцу. Тот, кто выкрал мое письмо для господина Иноуэ.
Сказать, что мы что-то распутали, было нельзя: оставалось неизвестным даже то, сколько человек мы всего подозреваем. Ведь, например, Тораюки мог оказаться «человеком из префектуры», и я подозревала, что именно так он представлялся, а одним из «людей с оружием» – работник почты или второй полицейский, Канда Ретаро.
Я перевернула лист, который держала в руках.
– Подождите, тут продолжение и окончание писем госпожи Окамото. Неясно, что ей двигало, когда она следила за Тораюки и его сообщником: желание отомстить или спасти других, кто мог бы быть похищен, а может быть, она боялась, что рано или поздно эти люди выйдут на всех выживших и убьют их, и решила действовать первой… В любом случае она взялась за дело с азартом. Переехала в Асахикаву и продолжила работать торговым представителем уже здесь, а в свободное от работы время собирала информацию о Тораюки. В каком-то смысле ей повезло, потому что действительно последние месяцы он был занят похищением – именно нашим делом с рыбацким поселком. Она, видимо, была отчаянная женщина… Так, разными хитрыми способами ей удалось добыть как минимум те документы, о которых мы знаем. Китайские коммунисты – видимо, те же, что помогали ей переправиться в Рангун, – связали ее с русскими…
Когда я перевела следующую фразу, у меня затряслись руки.
– О, я поняла! Русские и китайцы нацелились на раскрытие схем работорговли в Южно-Китайском море еще в конце войны, а сведения от Окамото Сатоми могли им помочь! Именно поэтому здесь появился Никитин, который, разумеется, никакой не геолог, хотя формально Япония не может уличить в нем разведчика и вынуждена обойтись слежкой со стороны Симидзу… Именно поэтому Никитин хотел поговорить с Окамото Сатоми. И именно поэтому он так щедро отблагодарил нас за документы на тайском языке: видимо, они сильно продвинули дело с работорговлей!
– С Китаем все ясно. Но почему это интересует Советский Союз? – спросил Кадзуро.
Я растерялась, но Мацумото ответил вместо меня:
– Я думаю, коммунисты считают эту схему выражением классового угнетения и хотят использовать ее как доказательство того, что капитализм и империализм приводят к эксплуатации рабочего класса… Наверняка они планируют создать давление на Британию и Францию, которые имеют свои интересы в Южно-Китайском море. В любом случае дело это про политику, а не про спасение каких-то там живых людей.
Мне снова стало страшно от того, во что я ввязалась. Ведь я все-таки передала документы стороне, с которой у нас пока даже не подписан мирный договор, и они, кажется, активно пошли в дело. Что, если наряду с европейскими державами тень ляжет и на Японию? Ведь вывозом людей в рабство занимался как минимум один, а скорее несколько наших граждан. Что могут со мной сделать, если это все вскроется? Что могут сделать с Кадзуро, через которого я передала эти документы, – да и с остальными, кто волей-неволей оказался втянут в это дело: Хидэо, Чисако, господин Танабэ? Кого нам следовало опасаться больше: работорговцев? Своего правительства? Правительств других стран?
Не волновалась я только за Мацумото. Он был местным, был связан с криминалом – и, если на то пошло, сам мог напугать кого угодно. Вспомнить только, что Нарита исчез после конфликта с ним… Да и завяз Мацумото в этом меньше всех нас: если что, вся его вина сводилась бы к тому, что он дал приют в своей гостинице Никитину, Окамото Сатоми и нам. Он бы легко выпутался из этого.
А что, кстати, сделала бы на моем месте Цудзи, если бы дело отдали ей? Оно начало сдвигаться с мертвой точки, когда Никитин рассказал мне про Окамото Сатоми и человека без фаланги – а Цудзи, не владея русским языком, не могла бы этого узнать. И главное: я не была уверена, что у нее были такие друзья, как у меня.
Да, Цудзи Минори уехала бы ни с чем уже через пару дней, а мы-то почти прижали хвост настоящим работорговцам!