– Больше в письмах ничего нет? – спросил Кадзуро.

– Последнее заканчивается тем, что Окамото обещает привезти документы, – ответила я. Вдруг у меня в голове оформился вопрос, который я должна была бы задать Мацумото еще несколько дней назад: – А как она попала на игру в маджонг? Я ведь правильно понимаю, что вы звали туда только проверенных людей – значит, и Окамото вы знали?

– Или проверенных, или их близких. Например, вас-то я знал всего лишь несколько дней, но Томоми я знаю давно. Его друзья – мои друзья. Что касается Окамото, то она приехала с моим давним приятелем, Хаясикой Гэндзиро. Вроде как это его новая подруга, он за нее поручился. Помните, они играли со мной за одним столом? Они двое, я и Таока из железнодорожного управления – тот, что так оскорбился вашим допросом и проверкой чистоты рук.

Значит, Окамото, преследуя Тораюки, приехала сюда, на север – или в Моккабэцу, или в Тайсэцугаву, – познакомилась здесь с мужчиной, этим Хаясикой, и они вместе приехали в гостиницу его старого друга. Здесь же Окамото назначила встречу Никитину, а тот под видом помощи коллегам-этнографам действительно сумел сюда приехать, чтобы встретиться с ней.

– А мы можем поговорить с вашим приятелем? – спросила я. – Раз он состоял в отношениях с Окамото Сатоми, это могло бы быть полезно. Ведь не могла же она совсем скрывать от него свою историю и то, зачем она приехала сюда.

– В принципе, не вижу проблемы. Живет он в Саппоро, но порой играет у меня тут. Правда, следующая игра еще не скоро: гостиницу обещают восстановить только к началу апреля. Но в любом случае я отправлю ему телеграмму, поинтересуюсь, где и когда ему было бы удобно с вами встретиться. Теперь я вас покину – если, конечно, у вас не осталось никакой занятной информации.

Я сказала, что все самое занятное он уже слышал.

– Еще минуту, пожалуйста. В вашей телеграмме сказано, что Манх переключился на торговлю местными только после капитуляции. Если это так, то судно, которое мы нашли, никак с ним не связано: оно стоит заброшенное уже несколько лет, видимо, около десяти. Верно я рассуждаю?

Мацумото сказал, что узнает что-нибудь об этом, и ушел.

– У тебя, Эмико, какие-то проблемы по части доверия людям, – вдруг сказал Кадзуро, глядя в окно на удаляющегося Мацумото.

– Почему?

– Шаману, которого ты видела первый раз в жизни, ты поверила сразу и безоговорочно, и чем кончилось? Но тебя это ничему не научило, и ты только что рассказала массу сведений человеку из криминальной группировки. Сведений, которые имеют международную значимость. К тому же как думаешь, чьей поддержкой активно пользуются и контрабандисты, и инвесторы в теневую экономику? Да вот хотя бы те, кто занимается незаконной вырубкой?

Кадзуро в чем-то был прав, однако я была убеждена, что Мацумото к делу работорговли непричастен: во-первых, такие, как он[29], этим не занимались, во-вторых, он как умный человек, не стал бы участвовать в похищении людей в той же местности, где жил сам. Но вот поручиться за то, что он не участвовал в теневых экономических схемах, я не могла. Я вспомнила, как ловко Мацумото обошел мой вопрос о том, что за нелегальные предприятия действуют на севере Хоккайдо. Он тогда сказал, что просто бумажная работа не нужна, а так – это труд как труд…

– Если вы не возражаете, я бы начал готовиться ко сну, – сказал Хидэо.

– Конечно! – Я встала. – Честно говоря, я и сама, наверное, уже свалилась бы с ног от усталости после сегодняшних прогулок по поселку и побережью, если бы меня так не взбудоражили письма Окамото. Доброй ночи.

Только устроившись на футоне в своей комнате, я осознала, какой же длинный был день: ведь только утром я проснулась здесь после приключения в доме шамана, после чего мы посетили женщин из поселка и узнали массу сведений, которые так продвинули расследование, потом нашли корабль, который издавал пугающие звуки, а потом и эти письма. Физически я очень устала, но даже при этом не была уверена, что мне удастся уснуть, – так натянуты были мои нервы. Впрочем, я ошибалась и уже через короткое время уснула.

Мне снилась большая вода: ночная, черная, бескрайняя. Такая, какую я видела сначала в детстве, в порту Редзюна[30], а потом на остановке у залива Исэ, когда мы ехали сюда. Только смотрела я на эту воду не с берега, а из странной лодки. Она была маленькой и тесной, но глубокой: я стояла в ней в полный рост, и борта доходили мне до пояса. Потрогав их, я поняла, что лодка как будто сделана из кости. Когда меня выбросило на берег, я вышла на каменистый пляж и увидела, что это совсем не лодка, а огромная раковина, сияющая в темноте белым цветом. На горизонте под воду уходил ржавый сейнер, и я услышала врача Танабэ: он спросил, зачем я утопила корабль. Я ответила, что садзаэ-они ведь именно этим и занимаются, – и проснулась.

В комнате было совсем темно, но где-то за перегородками светила лампа. Скорее всего, это полуночник Кадзуро нашел укромный уголок и что-то читал. Я отвернулась к стене и снова уснула.

Но и на этот раз мне не удалось доспать до утра. Второй сон оказался куда более пугающим: если в первом я была садзаэ-они, от которой исходила опасность, то теперь, кажется, уже я сама попала в беду. Я снова была в воде, но уже по пояс, в какой-то яме, и меня обвивало что-то холодное и жесткое. Мне удалось освободить руки и схватить то, что мешало выбраться, – это оказались всего лишь ветви ивы. Я скатилась обратно, в перепутанный клубок ивовых прутьев в грязной воде, занозила палец – и от испуга проснулась.

Было все еще темно, но лампа уже не горела; видимо, был самый поздний час перед рассветом, когда даже Кадзуро сморил сон. Мне стало неприятно оттого, что я, наверное, не сплю одна во всем доме: как будто я очутилась лицом к лицу наедине с кошмаром, который мог повториться. Чтобы немного очистить от него голову, я встала, оделась и пошла посидеть на энгаве. Она выходила на восток, и скоро, через двадцать или тридцать минут, за цепью гор я рассмотрела восходящее солнце.

Замерзнув и немного успокоившись, я вернулась в постель.

Третий сон снова привел меня к воде. На этот раз я стояла перед морем. По его поверхности вдаль уходил длинный помост, а на нем стояла маленькая девочка. Она жестом позвала меня, но не дождалась, когда я подойду, – и побежала, набирая скорость. Я испугалась, что ребенок не успеет остановиться, и бросилась следом изо всех сил, хотя в длинной шерстяной юбке и тяжелых ботинках, подаренных мне Чисако, это было совсем нелегко делать. Я бежала медленно, а девочка – очень быстро, и все-таки непостижимым образом мне удалось нагнать ее и подхватить на руки у самого края помоста. Обернувшись, я увидела Чисако, догоняющую меня: она тоже бежала, чтобы успеть за девочкой. Я передала ей ребенка, и Чисако сказала: «Спасибо, госпожа Арисима! Мы с Хидэо назвали ее Эмико. Она бегает так быстро, быстрее меня. Когда вырастет, поедет на международные соревнования!».

И только после этого сна наконец-то наступило настоящее утро – солнечное, со звуками радиозарядки и шагов по татами, звоном чайной посуды, скрипом раздвижных дверей, запахом готовящейся на гриле рыбы и теплом топящегося очага.

– Уже бегу помогать, госпожа Тиба! – громко сказала я, одеваясь.

* * *

После завтрака мы отправились к Нобуми – мальчику, которому я пообещала фотографию в обмен на считалочку. По пути я вспомнила, что так и не спросила Кадзуро, как все-таки прошла его поездка с Никитиным.

– А! Ну, интересного было мало, разве что только то, как я извернулся, чтобы передать ему документы. Я планировал сделать это, когда Симидзу отлучится на минуту, но тот посадил меня рядом с водителем. И когда мы сделали остановку, он, конечно, отлучился, но незаметно передать документы я все равно не мог. На середине пути он сменил водителя за рулем, но это мне ничем не помогло. В Саппоро мы приехали утром, две трети пути уже были за спиной. У меня оставалось еще часа четыре, прежде чем меня высадили бы в Хакодате и я больше не увидел бы этого русского.

– Можно было бы передать ему бумаги в какой-нибудь газете или карте, – сказал Хидэо.

– Об этом я подумал в первую очередь. Но он ведь не читает по-японски, и было бы странно, если бы я вдруг дал ему японскую газету. В Саппоро мы сделали длинную остановку, позавтракали – естественно, Симидзу с меня глаз не спускал, – и я отошел в ларек со сладостями. Я решил, что нужно выбрать какой-то съедобный сувенир, потому что его-то Симидзу точно бы не стал проверять. Ну и мне повезло: в ларьке были кексы «Сибирь»[31]. Лучшего подарка русскому не придумаешь! Я купил один, попросил дать мне дополнительной бумаги, а потом просто обернул документами подарок и сверху завернул в еще один слой упаковки. Симидзу, ясное дело, сделал недовольное лицо, когда я вернулся и протянул подарок русскому, да еще попросил перевести, мол, это такой сувенир, называется так-то и так-то… Но что он мог сделать? Ведь не полез бы он в угощение с проверкой, а я на это и рассчитывал.

– Ничего себе «интересного было мало»! Целый шпионский роман вышел, – сказал Хидэо. – Ну, а как он-то подкинул тебе документы? Ты говорил, где поселишься?

– Нет. Мы приехали в Хакодате утром двадцатого числа, а двадцать первого я все отснял на предприятии и сразу же отправился обратно – без заезда в гостиницу. Мало того что за сутки они успели перевести документы с тайского, убедиться в их подлинности и ценности, а затем переснять письма Окамото, так еще и подкинули мне их, видимо, уже где-то на вокзале. Как так ловко сделали, что я не заметил, не знаю.

– Почему не в гостинице?

– Так ведь сумку-то с фотоаппаратом я открывал на мероприятии в Хакодате – там никаких писем еще не было. А сюда отправился сразу оттуда, без заезда в гостиницу, потому что был очень обеспокоен тем, что Эмико куда-то исчезла.

– Удачно вышло, что Нобуми попросил сделать фотографию, – сказал Хидэо. – Могло случиться и так, что ты открыл бы сумку с фотоаппаратом уже дома, в Киото, и нашел письма только тогда. А сейчас они сильно помогли продвинуться в деле.

– Выходит, нам снова помогла в расследовании эта странная считалочка, – сказала я и, пока Кадзуро фотографировал Нобуми, заглянула в дом, чтобы проведать госпожу Нивара. Она чувствовала себя лучше и уже уверенно держала ребенка на руках.

– Здравствуйте, госпожа Нивара! Это Эмико, я вчера приходила к вам вместе с врачом Танабэ.

– Да-да, я узнала ваш голос. И теперь даже немного вижу ваше лицо. – Женщина прищурилась. – Очень рада вам. Вы хотели узнать что-то еще?

– Прежде всего хочу сказать спасибо: ваш Нобуми очень помог нам. Во-первых, он рассказал мне считалочку, которую, видимо, узнал в вашем родном поселке, – это бесценная вещь, я сделаю все, чтобы она сохранилась для истории. В подарок мальчик захотел портрет: сейчас мой друг во дворе его фотографирует. Если вы не возражаете, я возьму копию в материал о вашем народе… А во-вторых, от Нобуми мы узнали о «бабушкином голосе», который слышно на побережье. Чуть-чуть больше нам рассказала госпожа Нэмура: мы сходили к ней после визита к вам. По ее словам, голос этот слышно уже десять лет. Скажите, она не ошибается?

Я умолчала о том, что вчера мы наверняка узнали, что голос принадлежит не садзаэ-они, а брошенному на мели сейнеру.

– Да, около того.

– А скажите… в новом месте, куда вас поселили после эвакуации, голос было слышно так же отчетливо, как в вашем родном поселке? Или, может быть, тише, или громче?

Нивара задумалась и сказала, что примерно так же.

Этот ответ меня очень озадачил. Значит, место, где предположительно сейчас скрывали людей каигату, находилось примерно на таком же расстоянии от корабля, что и их старый поселок. Но ведь мы проезжали все побережье – и ничего не увидели. Неужели Танабэ прав – и каигату живут теперь где-то в горах? Но ведь их основной промысел – это рыбалка, вдруг поняла я, и если рыбу можно еще ловить в горных реках и озерах, то уж морских ракушек-то там точно нет!

Я вышла во двор. Нобуми уже сфотографировался и убежал играть с соседским мальчиком, с которым я видела его в первый раз. Кадзуро убрал фототехнику, и мы пошли обратно.

– Госпожа Нивара сказала, что звуки корабля с нового места были слышны примерно так же, как со старого. Я подумала было, что Танабэ прав и на побережье мы не видели никакого подозрительного поселка потому, что он располагается в горах, но ведь ракушки-то они не могли там добывать.

– А они добывали? – спросил Кадзуро.

– Да, ведь они продолжали работать над инкрустациями.

До самого дома мы шли молча, размышляя над этой загадкой. Куда же все-таки отвезли людей из их родного поселка – и, главное, находятся ли они все еще там же? Или, может быть, уже направляются куда-нибудь на тяжелые работы?

Что меня пугало больше всего и какую мысль я старательно от себя прогоняла все утро – то, что среди каигату осталось мало молодых здоровых мужчин, все больше старики, женщины и дети. Вряд ли бы их отправили на рыболовецкие суда, где требуются физически крепкие люди. Женщин, впрочем, еще может быть – да и, к сожалению, для женщин в работорговле всегда есть особенная работа. Но что в таком случае сделали с пожилыми и юными жителями поселка?

После обеда я села писать очередной отчет для начальника.

23 марта

Добрый день, господин Иноуэ.

Весна наконец-то пришла по-настоящему на северное побережье Хоккайдо: снега у нас почти не осталось.

Вчера мы отправились искать источник звука, который долгие годы тревожил рыбаков. Мы двигались вдоль побережья, чтобы ничего не упустить, и когда спустились к воде, услышали глубокий протяжный гул. Мы пошли на звук и за ближайшей скалой увидели старый рыбацкий корабль, выброшенный на берег: ветер, проходя сквозь пустые иллюминаторы и трещины, создавал этот зловещий вой. Стало понятно, почему местные верили в легенду о демоне.

Еще мы выяснили, что женщина, которую убили в подвале, давно наблюдала за Тораюки и его знакомыми. Мы прочли ее письма и узнали, что у нее были документы, которые подтверждали их преступную деятельность. Теперь у нас есть основания думать, что пропавших людей увезли в Южно-Китайское море.

Кроме того, вчера вечером хозяин гостиницы передал нам телеграмму. Ему удалось выяснить, что таиландский торговец людьми, Манхават Сонтхи Рунгсири, связан с событиями, происходящими здесь. Он был одним из тех, кто поставлял людей для тяжелой работы на каучуковых плантациях и рыболовных судах. В этом деле мог быть замешан и полицейский Тораюки, но пока у нас нет точных доказательств. Канда Ретаро, напарник Тораюки Итиносе, также может иметь отношение к этим бандитам. Возможно, наша работа по раскрытию этого дела затянет нас в более опасные воды, чем мы могли предположить, – история заинтересовала также китайскую и советскую разведки.

Я подумала и решила, что информация из последнего абзаца все-таки слишком опасна для того, чтобы сообщать ее почтой, и взяла новый лист, чтобы переписать письмо – уже без упоминаний Манха и разведки. Закончила я так:

Я сожалею, что сегодняшний отчет не такой полный, как предыдущие, но у меня есть основания думать, что всю имеющуюся информацию не стоит доверять почте. На самом же деле нам известно больше, но это я сообщу устно по возвращении в Киото.

– Напомни мне вечером проявить фотографию, – попросил Кадзуро, когда я вернулась с почты, отправив отчет. – А что будем делать сейчас?

Я ответила, что, пожалуй, стоит съездить на почту в Моккабэцу. В конце концов я как отправитель потерянного письма, имела право явиться туда и выяснить, кто принимал письмо у Чисако и как случилось, что оно не попало к адресату. Я надеялась таким образом выяснить какие-нибудь детали о человеке на почте – может быть, имя или, еще лучше, его связи с Манхом, Наритой или полицейскими из участка.

– Тогда нужно выходить сейчас, – сказал Кадзуро, посмотрев на часы. – Автобус до Моккабэцу отправляется через тридцать пять минут.

Но выйти мы не успели. К дому подъехала какая-то машина – мы не видели ее в окно, только слышали, – а через пару минут вошла госпожа Тиба и сказала, что к нам гости.

Я спросила, кто это, и хозяйка зачитала с визитных карточек:

– Господин Канда Ретаро из полицейского участка в Моккабэцу. Господин Мияко Юн из криминальной колонки «Хоккайдо Симбун»[32] в Саппоро. Пригласить их?

Наверное, мы бы меньше удивились, явись сюда Манх или кто-то из его банды. Но тянуть с ответом было невежливо, и я сказала, чтобы посетители заходили.

Корреспондента «Хоккайдо Симбун», молодого мужчину лет двадцати восьми, бодрого, свежего, в отглаженной белой рубашке, я никогда прежде не видела – ни в гостинице, ни вообще в Тайсэцугаве. Этот факт меня, с одной стороны, успокаивал: как будто новое лицо, да еще из большой газеты в центре губернаторства, не должно было быть втянуто в местное преступление. С другой, компания Канды как будто бросала на него тень – хотя и в виновности самого Канды я тоже не была уверена.

– Прежде чем мы начнем: могу ли я посмотреть на ваше журналистское удостоверение, господин Мияко? – спросила я. – Прошу простить меня за это. Если мы найдем, что друг другу можно доверять, я расскажу вам, почему все новые лица вызывают у меня подозрение.

– О, никаких проблем, – сказал он и достал карточку.

Канда сказал:

– Скорее всего, мы знаем обстоятельства, о которых вы говорите и которые заставляют вас быть такой подозрительной. Мы с Юном пришли сюда хотя и в том числе затем, чтобы узнать кое-что, но и рассказать вам в обмен, возможно, больше… Не стоит ведь уточнять, по какому поводу мы приехали?

– Не стоит, – кивнула я, рассматривая удостоверение журналиста. – Спасибо.

– На всякий случай скажу, что у меня есть и вчерашний номер «Хоккайдо Симбун» с моей фотографией…

В номере действительно была напечатана фотография господина Мияко – под репортажем, который он делал. Его я изучила даже внимательнее, чем удостоверение, что заставило меня саму рассмеяться.

– Был такой русский революционер Петр Кропоткин, – сказала я, возвращая Мияко газету. – На границе Маньчжурии его задержал китайский чиновник: заподозрил, что простенький паспорт путешественника может быть подделкой, и продемонстрировал свой – убористо исписанный лист в два фута длиной. Тогда Кропоткин показал ему газету с государственным гербом Российской империи, и уж такой «паспорт» китаец зауважал… Вот и меня, как китайского чиновника, ваша газета убедила больше, чем удостоверение. Теперь, пожалуйста, рассказывайте.

Сказать, что я стала полностью доверять гостям, я не могла. Присутствие настоящего репортера, конечно, немного успокаивало, хотя я не была уверена, что его не обманывает Канда – тот до сих пор казался мне подозрительным из-за того, что в гостинице он был вместе с убийцей Окамото Сатоми.

Канда начал:

– Мы с Юном давно общаемся и по работе, и по-товарищески – и делом с исчезновением рыбаков занимаемся с того дня, как к нам в участок пришла госпожа Сугино. Это первое и, надеюсь, последнее дело, которое я веду, так сказать, через голову высокого начальства: из префектуры пришла отписка, что в поселке просто карантин и полиции там делать нечего. Однако у меня есть и непосредственный начальник, которому и самому не нравится это дело, поэтому он неофициально дал мне разрешение в этом разобраться.

Пока все сходилось с тем, что говорила Чисако: в полиции, по ее словам, как будто проявили интерес к делу, но официальное расследование не запустили, как и не разрешили ей делать публикацию на тему исчезновения рыбаков.

– Я знаю, – продолжал Канда, – что вы подозреваете меня в причастности к смерти госпожи Окамото, потому что я в тот день был со своим напарником Тораюки. А в виновности Тораюки вы убеждены по каким-то своим причинам.

– Все верно. Причины эти я не могу вам раскрыть: это задевает интересы третьего лица, – ответила я. Даже если Канда действительно на нашей стороне, ему не следовало знать, откуда у меня информация про Тораюки, да и про саму Окамото Сатоми. – Верно и то, что я полностью вам не доверяю, и именно потому, что вы были с господином Тораюки. Если вы опровергнете его вину или подтвердите ее, но объясните, почему не арестовали его, – мы готовы это выслушать.

Журналист Мияко и Кадзуро с Хидэо замерли, ни словом не вмешиваясь в осторожный обмен информацией. Я чувствовала, что эти переговоры едва ли не опаснее тех, что я вела с Никитиным. Канда тоже взвешивал каждое слово, и это было заметно.

– Я не могу с уверенностью сказать, убил ли эту женщину непосредственно Тораюки или другой человек, который у меня на подозрении. О нем я пока ничего вам не скажу, но ваши мысли по поводу Тораюки, к сожалению, подтверждаю. Я напросился к нему в напарники именно потому, что он вызывает подозрения у меня уже с осени, с момента, когда исчезли люди из Хокуторана.

– А как вы попали в подвал на игру в маджонг? Это как-то связано с этим делом?

– Конечно. Из своих источников я знал, что в гостиницу могут приехать та женщина и человек, которого я подозреваю. Я взял Тораюки с собой как напарника, хотя на самом деле мне просто хотелось держать его в поле зрения. Он, видимо, был не слишком-то этим доволен, но начальник дал добро на поездку. Того, что Тораюки – или тот, другой человек – может убить Окамото Сатоми, я совершенно не ожидал. Предполагаю даже, что это была незапланированная встреча и незапланированное убийство. Но у меня нет доказательств.

Я решилась раскрыть часть информации:

– Вы правы: Окамото узнала Тораюки по отсутствующей фаланге.

– А! Это интересно. Действительно, есть у него такая особенность. Он мне, кстати, так и не рассказал, откуда у него эта травма. Значит, он действительно встретился с Окамото Сатоми в подвале случайно, можно сказать, с моей подачи, был узнан и запаниковал. Это, конечно, печально, что я дал невольный толчок этому делу.

– И вас не отстранили после этого?

– А как меня можно отстранить, если дела официально нет? Конечно, начальник был недоволен, что Окамото убили у меня под носом. Очень недоволен. Но в условиях, в которых мы с ним – и с Юном, конечно, – пытаемся это распутать, сложно застраховаться от таких случаев. Когда господин Мацумото передал наверх записку о том, что у нас есть подозреваемый и это Тораюки, мой начальник сделал правильную вещь: велел не задерживать его. Записка сильно укрепила наши подозрения, пусть мы и не понимали, как вы пришли к выводу о виновности моего напарника. Я тогда только посмеялся, когда вы проверяли руки на наличие кирпичной крошки. Но теперь-то понимаю: вы искали отсутствующую фалангу.

Ответы Канды звучали довольно гладко и убедительно. Меня только беспокоило, кого же он имел в виду под вторым подозреваемым в убийстве Окамото Сатоми? Под описание человека, который мог запретить расследование, к сожалению, подходило человек десять из присутствующих: так уж сложилось, что в маджонг приезжали играть люди непростые и влиятельные.

– Спасибо. Это все, может быть, объясняет ваше присутствие на месте преступления, но никак не помогает понять, куда увезли людей. И главное, находятся ли они все еще на Хоккайдо – или уже где-нибудь в Южно-Китайском море. Можете ли вы сообщить нам что-то полезное и что хотите от нас взамен?

Тут вступил до сих пор молчавший Юн:

– Видишь, Ретаро, как глубоко докопалась моя коллега. Давай, может быть, расскажем все, что знаем? Ну, или почти все. За исключением главного подозреваемого. – Он посмотрел на меня и добавил: – Но только потому, что не хотелось бы бросать тень на невинного человека, к тому же крупного чиновника.

Канда поколебался, но потом все же сказал, что, пожалуй, он готов ответить на любые вопросы, но попутно будет задавать свои.

– Правильно ли мы думаем, что дело связано с работорговлей? – спросила я.

Канда достал из-за пазухи бумаги и нашел нужную:

– Да. Мы даже знаем имя и биографию человека, который служит звеном в этой цепочке на Хоккайдо, – и недостатка в информации по нему нет. Его имя Манхават Сонтхи Рунгсири. В довоенные годы он нашел себя в торговле рабочей силой для каучуковых плантаций, поставляя людей из бедных районов Таиланда, Китая и Вьетнама. Чаще всего это были обманутые крестьяне и девушки, которым обещали хорошую работу, но на деле превращали в рабов. Он быстро наладил связи с японскими и британскими управляющими плантациями, оставаясь незаметной, но незаменимой фигурой в бизнесе. Когда началась война, его доходы выросли – он стал звеном в цепочке поставки людей не только на плантации, но и на военные объекты и шахты. К концу войны, когда японцы начали терять контроль над регионом, Рунгсири, скажем так, сменил профиль. Вместо того чтобы работать с плантациями, он наладил связи с капитанами ловецких судов в Южно-Китайском море. Теперь людей продавали не для работы на земле, а для ловли в открытом море. После капитуляции Японии поток людей значительно сократился – хаос войны сменился новыми порядками, и найти рабов стало сложнее. Но Рунгсири разглядел слабое место в системе послевоенного мира – небольшие рыбацкие поселки на северных островах. Там царил беспорядок в учете, разруха, сложная инфраструктура, отсутствие надежной власти. Идеальные условия, чтобы похищать людей, не оставляя следов. Он организовал сеть похищений, используя купленных капитанов и коррупционеров. Молодых мужчин и женщин увозили на лодках в открытое море, где их перегружали на суда, уходящие в воды Южно-Китайского моря. Многие попадали на рыболовные и грузовые суда, другие – в притоны Таиланда, Гонконга и Макао.

Все это полностью сходилось с информацией из телеграммы, которую принес Мацумото, но раскрывало ее гораздо полнее. Я спросила:

– Значит, и вы подозреваете, что каигату могли быть вывезены в рабство?

– Не совсем. – Канда замялся. – Насколько мне известно, среди них осталось не так много молодых работоспособных мужчин. Это значит, что либо Рунгсири отправил женщин в дома для увеселения, а остальных убил, либо он нашел людям какое-то другое применение – страшно подумать какое.

– Пока есть шанс, что они живут где-то в новом поселке на побережье и занимаются инкрустацией. По крайней мере, так было еще несколько недель назад.

– Об этом я слышу первый раз. Кажется, настал мой черед задавать вопросы.

Я рассказала как можно более кратко о женщинах, привезенных охранниками из поселка, и о том, что еще несколько недель назад большинство рыбаков точно были живы – хотя молодых и сильных среди них оставалось еще меньше, чем раньше.

Канда заметно оживился.

– Послушайте… нет, вернее, посмотрите. Юн!

– Да-да! – Журналист достал карту Хоккайдо и развернул ее на полу: она оказалась просто огромной и покрыла собой почти целый татами. – Посмотрите, это подробная карта побережья, здесь можно рассмотреть даже мелкие заливы. Мы не знаем, где искать, но, может быть, ваш взгляд упадет на что-то подходящее?

Мы склонились над картой. Канда заметил, куда я смотрю, и с досадой сказал:

– Да вы же ищете рядом с Хокутораном. Не могли ведь их увезти буквально за один-два ри от родного поселка и не бояться, что они сбегут?

– Могли, господин Канда, могли. – Я опустилась на колени рядом с картой и стала вести пальцем по всей береговой линии рядом с Хокутораном. – Рыбаки из старого поселка слышали звуки старого ржавого сейнера, который брошен вот здесь. И звуки той же силы женщины слышали в новом месте, куда их привезли. Это значит, что новое место располагается примерно вот отсюда… и до этой точки.

Канда нахмурился, опустился рядом со мной и вдруг уверенно указал на небольшую бухту.

– А может, тут?

Бухта располагалась не совсем там, где я ожидала: она была между Хокутораном и брошенным сейнером. Значит, оттуда гул должен был слышаться сильнее. Впрочем, береговая линия поворачивала так круто, что звук действительно мог эффективнее достигать Хокуторана, чем бухты, которая была даже ближе к сейнеру.

– Может быть! А почему вы так думаете?

Журналист Мияко тоже сел рядом, посмотрел туда, куда показывал Канда, и закивал:

– Верно, верно. Понимаете ли, у нас вместе с одним именем, также связанным с этим делом, мелькала бухта под названием Колокольная. Видите, здесь две косы, которые изгибаются как дуги и ограждают от океана участок, похожий на колокол?

– Да, – сказала я. – А эти косы могли глушить звуки сейнера? Вернее, одна из них, та, что располагается с его стороны. Это многое объяснило бы.

Неожиданно ответил Хидэо:

– Глушить – вряд ли. Скорее звук достигал Хокуторана по прямой, а в эту бухту долетало только эхо, поэтому при том, что бухта ближе к сейнеру, там было слышно звуки примерно так же.

Хидэо озвучил то, о чем я подумала минуту назад.

– Но дело не только в этом, – добавил он. – В этой бухте наверняка сильно шумят волны, особенно в прилив. Видите, какая форма у бухты? Узкий вход – вот тут, где у «колокола» плечи, а дальше расширение. Вода входит в бухту на большой скорости, отражается от скал и создает перекрестные волны, а может быть, и водовороты.

– Надо же. Я думала, что такая бухта, наоборот, должна быть спокойной.

– Да, но здесь сама форма этих скал создает такие условия. Ну, я так думаю.

Канда кивал, слушая нас, а затем добавил:

– Из такой бухты было бы довольно сложно бежать по воде на обычных рыбацких лодках. Может быть, сложно бежать и по земле… но это уже стоит увидеть лично.

– Вы поедете туда? Сейчас? – спросила я.

– Да. Хотите поехать с нами?

Я не знала, что ответить. С одной стороны, вдруг получалось, что мы наконец-то нашли то самое место, куда вывезли каигату. С другой – понимать, что можно приехать туда сейчас и найти их тела, включая детские, было страшно.

Впрочем, Кадзуро пришел от предложения в восторг, а Хидэо его поддержал. Конечно, я не могла оставаться в стороне и только попросила Кадзуро взять фотоаппарат.

– Хорошо, что Чисако сегодня не приехала, – сказал Хидэо. – Не хотелось бы тащить ее с собой в это место. Там, может статься, опасно…

Во дворе стояла необычайно широкая американская машина – двухдверный «Плимут» цвета кофе с молоком.

– Это ваша, господин Мияко? – спросил Кадзуро.

– Редакционная, если точнее, – ответил журналист и сел за руль. – Садитесь.

Кадзуро и Хидэо сели в машину, но Канда остался стоять, видимо ожидая, что я сяду последней и он сможет занять свое место около водителя.

– Нет-нет, господин Канда, сядьте, пожалуйста, рядом с моими друзьями, а впереди сяду я. Если не возражаете.

Он пожал плечами и сел на указанное место.