Дозволено ли мне, отец, просить совета?

В чем дело?

О, ни в чем.

Недобрая примета,

1170   Мне в голосе твоем тон слышится дурной.

Я с Ахимановой беседовал женой.

Сего ль не воспретил я совершенно ясно?

Я неприступен был.

К чему терять напрасно

Часы почти уже исчерпанного дня?

На сердце гнет лежит великий у меня.

Жена, отец, и мать, и братья, и невестки

Тебя в ковчеге ждут: сему причины вески.

Я все же многого, родитель, не пойму.

Я свет познанья дам рассудку твоему.

1180   Потребно ль в лодку лезть, по край зверьми набиту?

Коль выпьешь море – в том вполне найдем защиту.

Мир в меру покарав, отступит вал морской.

На это, как ни жаль, надежды никакой.

В ковчег сокрытыми – доколе нам томиться?

Круг совершить должна светила колесница.

О, горе – в темноте скрываться целый год!

Ты не соскучишься, утешься наперед.

Кто празднствует – тебя ль, отец, не раздражает?

Уж праздность-то тебе никак не угрожает.

1190   А поохотиться – уж так ведь я охоч!

Ни солнца, ни луны в ковчеге – только ночь,

Не воздух, а сплошной тяжелый дух звериный,

Напитанный чумой, зловонною уриной, —

С утра до ночи так, и с ночи до утра:

Тюрьма, свинарник, хлев, собачья конура[44]!

Средь нас, любезный сын, не будет безработных;

Сим и Йафет с тобой должны питать животных,

Носить овес, и жмых, и прочие корма,

И чистить стойла все, что хлопотно весьма.

1200   Тюрьма! Ужели Хам вот так растратит силы?

Сгниванье то иль жизнь во глубине могилы?

Притом не в мраморном – в бревенчатом гробу:

О, сколь печальную мы выбрали судьбу!

Зато не сгубят нас греха позорны пятна.

Что легче – просто смерть, иль смерть тысячекратна?

Мне легче броситься в разверстый зев пучин!

Я поддержу тебя: будь мужествен, мой сын.

Все то, позволь, скажу, что прочие не смели.

Мы много говорим, а время на пределе.

1210   Но выскажись, свои печали мне вруча.

Не в роли ты отца, но в роли палача,

Кто сам же и судья: ты казнь пророчишь миру,

Грозишь ему, воздев тяжелую секиру.

Медведем Господа изображаешь ты,

Свирепым кабаном, стравляющим кусты

В припадке бешенства: мол, все затопчет царства

Господь, карающий развратность и дикарство.

Столь воды буйственны, столь плотны облака

На сушу бросились теперь издалека,

1220   Уж над отрогами тяжелый вал колышим,

Последний мира вздох мы вскорости услышим,

Иль Бог, как женщина, озлоблен и ревнив?

Иль мало гибели Ему садов и нив?

Не Провиденье здесь – но лишь вражда и вызов,

Немилосердный гнев, сквернейший из капризов.

О святотатственный, о гнусный отпрыск мой,

Увы, речистый столь – уж лучше бы немой, —

Позоришь Господа глаголом ты неправым,

Беспутством обуян и своевольным нравом.

1230   Я Небеса теперь в свидетели зову:

Не пасть проклятью бы – да на твою главу!

Мы, слава Господу, с той истиной знакомы,

Что Божьи сущности для нас неизрекомы,

Бессильна их в слова понятные облечь

Несовершенная, увы, людская речь.

Упреки ложные в гневливости растленной

Невместно воссылать Создателю Вселенной.

И вот – печальная картина такова:

На ветер кинуты неправые слова.

1240   Суд над злословием, будь нелицеприятен!

Возможно ль Господу столь безобразных пятен

Тиранства мерзкого – не смыть с лица земли?

От корня одного – две ветви возросли:

Род Каина плоды, чреватые раздором,

По свету разбросал, – и Сифов род, которым

Даны плоды, чей вкус целителен и здрав.

Но первый победил, мощь большую набрав.

Испорчен лучший стал, благим путям неверен.

Возмездье да грядет. Посев добра – потерян.

1250   Почтенный мой отец, ты гневен столь не будь,

Тебе перечить я не помышлял ничуть,

По слову твоему немедля я водвину

Себя в построенну тобою домовину.

Жена властителя простерла мощь свою

Теперь и на мою, как вижу я, семью.

Ты нынче раб ее, и нам грозит расплата:

Рассорит снох она, возропщет брат на брата,

Невзлюбит мать отца. Зло – снова меж людьми,

Пусть оным заражен один лишь из восьми,

1260   Что жить останется, когда отступят воды,

Грядущи от кого произойдут народы.

Так отойди же, сын: пришел тот самый час,

Прочь увести когда с земли я должен вас.

Вот – все идут они, готовые к поездке.

Мать, поспеши к отцу; вы, Сим, Иафет, невестки,

Утешьте же его – скорей, скорей сюда.

Не должно мешкать нам, когда пришла нужда.

Земля мокра, отец: пора отдать швартовы.

Все родичи твои вполне уже готовы

1270   Пуститься в долгое скитанье по волнам.

Вот мы пришли сюда: повелевай же нам.

Мы подготовлены – легко отсель отыдем.

Что позади мы зрим, что пред собою видим

В печальный этот час? Мне доле ждать невмочь,

Я оставляю мир, я удаляюсь прочь

От человечества, храня на сердце горе.

Легко ль, изгнанники, со мной вам будет в море?

Легко ль подобную судьбу перенести?

Всевышний силы вам да ниспошлет в пути;

1280   Уместно верою вооружиться многой.

Пребудьте в стойкости, служите мне подмогой.

От пламени Господь спасет, и от воды,

Не должно никакой ждать гибельной беды.

Чреваты небеса дождем над горным краем

И ждут, что мы ковчег, войдя в него, задраим;

Архангел знак подаст во мрачной вышине —

И гром греметь начнет: я не хочу зане

Ни гибель мира зрить, ни слышать слезны просьбы.

Мне море слез когда наплакать удалось бы, —

1290   Гнев отвратя, Господь услышал бы меня!..

Но будут гром и блеск небесного огня

Стон заглушать людской, звучащий все надрывней

В смешенье паводка и беспощадных ливней.

Обречены внимать мы сорок дней подряд,

Как хлещет в кровлю дождь и как грохочет град,

Как мчат ветра со всех сторон земного круга,

С востока, с запада, и с севера, и с юга,

В один смеситься вихрь, невиданный вовек.

Тогда под облака подымется ковчег,

1300   Потянется чреда дней наших безотрадных

Без солнечных лучей, при свете плошек чадных.

Нам скорбь сию дано да будет обороть.

Ярение стихий легко смирит Господь.

Нас волны к небесам подымут в дикой злобе,

Живых, но спрятанных в плавучем нашем гробе,

Колеблемые средь необозримой мглы

Пребудем триста дней и семьдесят. Валы

Огромные и рев грозы остервенелой

Посеют страх в душе, пусть даже самой смелой.

1310   Там уши долгая заложит глухота,

Смерть ветром и водой начнет стучать в борта,

Во древесину свой вонзить пытаясь коготь

И разломить ковчег (уж на смолу и деготь

Не поскупились мы, чтоб судно оберечь),

При этом ведайте: то брешь, то щель, то течь

Нам будут досаждать, ломая домовину,

Впуская воду внутрь. Почти наполовину

Погибнет груз живой, сие предрешено,

Ввергать, однако, нас в унынье не должно.

1320   Всевышний столь могуч, что не позволит смерти

Сгубить земную жизнь в пучинах водоверти.

Он нас убережет, плывущих без руля,

Он хищников смирит в утробе корабля:

Глад волка не томит, замолкли львины рыки,

И грозный тигр молчит, и прочи твари дики.

Гвоздь пригнан ко гвоздю; кто может, тот содей

Корабль прочней, чем наш! Но боле, чем гвоздей,

Чудес на судне сем: придя в Кедровы чащи,

Молчат безбожники, постройку нашу зрящи.

1330   Лишь чудо вразумит безумного врага.

Не внидет океан в привычны берега,

Безвиден будет он и тягостен для зренья,

Как если бы Господь не начинал творенья

И влагу надвое в миру не разделил[45].

Он всемогущ вполне: Ему достало сил

Одной рукой держать все мирозданье чудно.

Он мог бы нас спасти, не воздвигая судно,

А мигом, замыслу не ведая преград,

Легко доставить нас в присноблаженный град.

1340   К чему же целый век трудились мы поспешно,

А подлая толпа, все боле многогрешна,

Жила? Ее убить – полезней бы всего.

Долготерпением пыталось Божество

Сих блудников спасти от страшного удара —

Но только нас одних сия минует кара!

От бедствия спасти сейчас Господь готов

В ковчеге только нас из всех живых родов.

Любите же Его: удел наш незаслужен,

Ковчег с прислугою – Всемощному не нужен,

1350   Но так измыслилось верховному уму.

Безумством было бы противиться Ему.

Почто, творя людей, Господь такого шага

Не сделал, чтоб внушить их мыслям только благо,

Чтоб никакой не мог явиться лиходей?

Свободной волею Бог наделил людей,

Дал право выбора – служить добру иль худу,

И вот – черед держать ответ земному люду,

Суду бесстрастному сегодня предстоя,

И – наказание назначил судия.

1360   Не виноват Господь: он лишь назначил сроки

Нести ответственность за мерзкие пороки.

К спасенью – гибнущим закрыты ли пути?

В последний может миг раскаянье прийти,

Однако же греха великая отрава

На снисхожденье их уже лишила права.

Бог не простит ли всех в последний самый миг?

Сей грозный приговор не зря людей настиг;

Столь долго медлил Бог и взвешивал недаром,

Чему предать людей – прощенью или карам,

1370   Вполне заслуженным. Перед лицом Небес

Еще могло Добро явить противовес

Ликующему Злу, – но в нем иссякла сила,

Возобладало Зло, живущих победило,

И человечество, греховное давно,

Бесповоротно днесь на смерть осуждено.

Как сможешь ты узнать, что осушились страны?

На то послужат нам и голуби, и враны.

Полна различных чуд морская широта.

Как выдержит ковчег удар хвоста кита,

1380   Коль с оным встретиться придется, предположим?

Бояться ли тому, кто под призором Божьим?

Пусть целый адский флот замыслил бы набег

Из царства демонов: неуязвим ковчег,

Божественный корабль не сгинет, не потонет,

И сам Левиафан нас в плаванье не тронет.

Спеши, о праотец! Решимости полны

Богопротивные Енаковы сыны

Поджечь кедровый бор, стоит ковчег в котором,

Чтоб вслед за тем золу развеять по просторам,

1390   Работу сотни лет под корень извести.

Что медлишь ты? Закат уже пришел почти.

Ступай же! От сего мы провожаем брега

С молитвами тебя в надежный трюм ковчега.

Господь, надежно сохрани

Сих праведных – в грядущи дни,

Блюди Адамовы побеги

Средь волн сокрытыми в ковчеге.

Отныне пусть радеет Ной

О дикой твари и ручной,

1400   В том будут родичи полезны.

Тебе послушен пламень бездны.

И сократить способен Ты

Срок этой долгой маеты

Средь гибельной стихии водной.

Пусть не созреет плод негодный

На рода нового стволе,

Когда пристанет Ной к земле,

Узрев, что мир водой не залит,

И Господа сей муж восхвалит.

1410   Ковчег окажется открыт,

И Ной молитву сотворит

Уже на суше, – благодарный,

Воздвигнет жертвенник алтарный,

Будь, жертва праотца, чиста

От птицы чистой и скота

Во всесожженье приносима.

Вняв запах жертвенного дыма,

Достигшего небесных врат,

Ты споров окончанью рад,

1420   Земным пообещаешь людям

Столь беспощадным правосудьем

В грядущей череде годов

Не пресекать живых родов,

Сколь племена б ни одичали.

Ной, укроти свои печали.

Бог станет Ноеву семью

В новоподаренном краю,

Как пастырь, содержать в заботе;

Он воспретит вкушенье плоти:

1430   Никто не смеет крови есть,

Тем самым призывая месть,

Убийства жажду порождая

И Господу не угождая.

Да будет людям речено:

Проливший кровь – творит пятно,

Что только кровью будет смыто.

Сие да станет всем открыто,

Кто носит мысль о мятеже.

И пусть вовек никто уже

1440   Себя не осквернит столь дико

Из тех, в ком отблеск Божья лика.

И, подтвердя сии слова

Священной волей Божества,

Встань, радуга, под небосводом

Великим знаком всем народам;

Будь, как огромный лук, туга,

Великолепная дуга!

В ней красок будь подбор немалый —

От синей до пурпурно-алой,

1450   Цвет синий – это знак воды,

Цвет алый – знак иной беды,

Ее ничто не отодвинет,

Се – огнь, которого не минет

Все человечество, когда

День встанет Страшного Суда,

Словам блаженного Еноха[46]

Да внемлет новая эпоха.

Семейство Ноево в плавучий входит дом,

Столетним созданный отеческим трудом,

1460   За праотцем вослед, мир позабыв развратный,

И твердо ведая: дороги нет обратной.

Архангел-судия спустился, Уриил,

С пылающим мечом. Он плотно затворил

Ковчег на семь замков. Взнесенное высоко,

Воззрилось на ковчег недремлющее око.