О мощный Ахиман, кому равно пристойны

Женонеистовство и громоносны войны,

Вот, мною возведен, как видишь, исполин:

Последний вогнан гвоздь, забит последний клин.

Коль Бог бы восхотел подать урок народам

Посредством паводка, – готовься плыть по водам,

Иль выпить их сумей и к сведенью прими,

220   Что Небеса Землей прогневаны вельми.

Ты строил много лет уверенно и прочно,

Размеры корабля в локтях поведай точно.

Три сотни здесь в длину и тридцать в ширину,

Полсотни – в высоту[33]. Дверь, зри, всего одну

Пробили сбоку мы, окно – вверху; отлажен

Ковчег и внутренне: он статью трехэтажен,

Три палубы жилых устроено; сюда

Немало вложено мученья и труда.

Он совершенен, мнишь, как сверху, так и снизу?

230   Я точно следовал мне данному эскизу,

Дурного ничего о нем не прореку.

Пришелся ли ковчег по вкусу старику?

Он щедро заплатил, но, стройка шла покуда,

От ругани его нам приходилось худо.

Легко ль не возроптать, капризнику служа?

Нас вдохновляла мысль о сроке платежа.

В ковчег, опричь людей, войдут ли также твари?

Птиц и животных Ной туда собрал по паре[34],

Чтоб им размножиться в грядущем по земле.

240   Сегодня все они – уже на корабле.

То было видеть мне предивно в высшей мере:

В ковчег попарно шли саморазличны звери

Семь дней, со всех сторон, с зари и до зари.

Теперь они уже спокойствуют внутри.

Вперед поступок Ной свершил благоразумный:

Различной пищей был отсек заполнен трюмный,

Покуда звери шли со всех краев – как раз

Он загрузить успел прокормочный припас.

Как смогут голуби, и соколы, и враны

250   Не получить от львов, от леопардов раны,

Как осознает тигр послушественный долг?

Ягненка сможет ли не тронуть алчный волк?

Великий царь зверей, жестокий в поле диком,

Уменье позабыл стращать живущих рыком,

С драконьих языков не каплет смертен яд,

Клубками малыми свернувшись, змеи спят,

Когда медведь посмел явить бы злобу люту,

Его бы укротил старик в одну минуту;

Не постигаю, как, – но в тесном сем хлеву

260   Жестокость вижу я понурившей главу;

Кровавым хищником, несмысленной скотиной

Повелевает Ной, содеяв жест единый.

Что ест Ламехов сын, во что, скажи, одет?

Смешно рассказывать, как он встает чуть свет,

Скрыв тело тощее под шкурою верблюжьей,

Готовясь встретиться с дождем и зимней стужей.

Из камыша сыны ему сплели матрас,

На нем проводит Ной отдохновенья час

Иль, время уделя убогому досугу,

270   В семь дней всего лишь раз к себе зовет супругу.

Петух о полночи провозвестит едва,

Чтоб солнце поутру могло вступить в права,

Как совесть встать велит проснувшемуся Ною

И Богу докучать молитвою ночною;

За нас он молится во мраке, на заре,

Всегда глаза его возведены горе,

Всегда его душа объята непокоем;

Блеск виден вкруг чела[35], лежит печать на коем

Тоски о том, что мы глухи к его речам.

280   Об этом плачет он всечасно по ночам,

Пророча гибель всем, кто нечестивством дышат.

Неужто в Небесах его слова расслышат?

Печали ум его гнетут, как жернова,

Он множит горестно молитвенны слова,

Из глаз его текут всечасно жалки слезки,

В щеках прочерчены глубокие бороздки,

Тоскою взор его напитан тяжело,

Смертельно бледное, морщинисто чело,

И ясно говорит о недостатке крови

290   В несчастном старике: вконец обвисли брови,

Обтянуты виски; он держится с трудом.

Грозил ли и тебе он Божиим судом?

Уж этого добра досталось нам в избытке.

Неоднократно он предпринимал попытки

Стращать строителей: он грозно прорекал

Слова ужасные, а эхо между скал

Согласно вторило: настанет мрак кромешен!

Ни панцирь не спасет, ни меч – того, кто грешен!

Порою брался он и сам за молоток,

300   Нас поторапливал, – как будто уж поток

Пришел и гонит нас. Но нам-то что за дело,

Коль нанимателя безумство одолело.

Поверить можно бы, что он сошел с ума.

Так жизнь растрачивать! Похоже то весьма,

Что он и жить устал уже на белом свете.

Меж тем, как он живет уж ровно шесть столетий,

Во всем покоя чужд, и кажется ему,

Что даже ночевать не следует в дому:

Но, укрощая плоть, шепча угрозы Божьи,

310   Он бродит вдоль полей, в грязи и бездорожьи,

Неомовенные свои язвя стопы[36].

Порой сзывает он немалые толпы,

Овечьей шкурою прикрыв главу и плечи:

И громкий глас его разносится далече, —

Но, лишь отговорит, проклятьями грозя,

Мол, к смерти нас ведет земной любви стезя, —

Внимавшие спешат скорей бежать оттуда:

Его бы посадить на цепь весьма не худо.

Как держатся его жена и сыновья?

320   Оберегаема во строгости семья,

Во благонравии. Жена, сыны и снохи

Внимают речь его, ловя познаний крохи,

Тому подобно, как рабочая пчела

Росу бы извлекать медвяную могла

По утренней росе, порхая над тимьяном.

Но слышал я, что Хам не стал уж очень рьяным

Последователем отцовской болтовни?

И все же он блюдет обычаи родни,

Жене единой – муж, хоть сей судьбой измаян;

330   Когда бы в оны дни жестоконравный Каин

За гибель Авеля отмщенья избежал, —

На братьев, может быть, Хам поднял бы кинжал,

Дубину иль топор, – но знает, что расплата

Назначена тому, восстанет кто на брата.

Йафет и Сим отцу – надежды на успех.

Сколь наша странна рознь! Единственный из всех

Людей – сулит, что Бог за страсть накажет строго.

Посол раскаянья всечасно молит Бога

И проповедью мнит весь мир склонить к добру.

340   Но добродетелен лишь он один в миру,

И более никто: сие ль, скажи, не дико?

Как раз поэтому не гневайся, владыка,

Он не навяжет свой закон таким, как ты,

На мир воинственно глядящим с высоты.

Один-единственный, кто всех и вся тревожит!

Он только попусту слова и слезы множит.

Он прочит всю страну морским волнам обречь.

И как бы уж взнесен отмщенья ржавый меч.

Под видом глупости – он руку ль не протянет

350   К браздам правления? Ужель сей миг настанет?

Смутитель яростен, но все же не таков:

Учитель налицо, но нет учеников.

Былое славит он везде, с усердьем вящим,

Тогда как все живут одним лишь настоящим,

Богатства алчут все стяжать ценой любой,

Готовы за него на хитрость и на бой, —

Ученье Ноево с их мыслями не схоже.

Я сам таким речам внимать не стал бы тоже.

Но, раз уж он мутит живущие умы,

360   Послушать речь его разок могли бы мы.

Его вины грядут под грохот трубной меди,

На грозный звук бегут встревоженны соседи,

Покинув крепости, предместья, хутора, —

Ной возвестил: пришла прощания пора.

Вослед явлению громов медноголосых

Сам праотец бредет, держа кедровый посох

Двуствольчатый. Вот он приблизился как раз

И жестом говорит, что речь начнет сейчас.

Супруга вслед за ним, склонясь, идти изволит

370   И три его снохи. Вот он уже глаголет.

К моим прислушайтесь, несчастные, словам[37]:

Я сотни лет твердил о дне отмщенья вам.

За вашу глухоту назначена расплата,

Вы зрили днесь восход, но вам не зрить заката,

Но сразу ночь придет – и вам надежды нет

Дождаться ли зари, увидеть ли рассвет.

Судьба моя теперь, узнайте, с вами розна:

Сей исполин немой для вас глаголал грозно —

Спастись от гибели никто не уповай,

380   Стихия не щадит ни берегов, ни свай.

Терпенье Божие дошло теперь до края,

Отсрочки никакой не чайте, умирая;

Погрязшим в злобе, вам ничья не внятна речь,

Вас никакой закон не в силах остеречь,

Ничей не в силах вы постичь печальный опыт,

Лишь умножаете свой богохульный ропот,

Лишь погружаетесь в несмысленное зло,

Вы приговорены, и время истекло.

Причину сей беды открою вам, несчастным:

390   Вы дали над собой власть женщинам прекрасным

Из рода Каина; все те, чей предок – Сиф,

Утратили закон, утех греха вкусив,

А семя Каина вовек не чтило Бога.

Смешались племена для жалкого итога —

Сложился новый род, и свойственно ему

Плодить невежество, и грубость, и чуму.

Томимый алчностью, род, коему не внове

Чтить меч как божество, взыскующее крови,

Всегда несытое. Поправ подлунный мир,

400   Царит насилия и похоти кумир,

Богиня алчная, что самым непреклонным

Диктует свой закон, маня блаженным лоном

И застя им глаза от знамений беды,

От прибывающей, погибельной воды!

О, заблуждение столь прочно к вам прилипло!

Я очи выплакал, от крика грудь охрипла,

А пользы – никакой. Увы, увы, увы,

Красой предательской впустую льститесь вы

Румян, белил, сурьмы! Какая роза вянет

410   Скорей, чем женщина? Расплаты час настанет,

Ехидна лютая – вам уязвит сердца:

В утехе грешной вы снискали гнев Творца.

Коль вы оглянетесь – предстанет вашим взорам

Несчастный праотец, владычила которым

Прелестная жена, чья мужу красота

Так страшно обошлась. Лобзавшего уста

Возмездие ожгло, и царь эдемска сада

Во неимущего преображен номада.

Добычей смерти стал его несчастный род.

420   Погибельный на мир грядет водоворот!

Настигнуть вскорости должна предсмертна мука

Адамовых сынов: уж это ль не наука

Мужчине каждому, кто потакал жене!

Покайтесь, от подруг держитесь в стороне,

Скорей оставьте их, с кем вы слиянны ложем,

Не то увидите, как род людской, ничтожим

Небесной яростью, – сойдет с лица Земли.

Потопа грохоту – внимающий, внемли!

Как, тем лишь мы грешны, что дивным женам служим?

430   Жена сотворена к употребленью мужем!

Бог лишь одну жену мужчине дал во власть,

Адам и Сиф свою супружескую страсть

Делили с женами, но лишь с одною каждый,

И не был ни один томим измены жаждой.

Единобрачия царил святой обет,

И, льющийся с небес, мог животворный свет

Со мраком совладать во всем миру подлунном:

Но плотская краса соблазн явила юным,

Обычай древний пал: брать стали многих жен, —

440   Кто нынче, да и чем быть мог бы возмущен?

Как может допустить владыка правосудный,

Что дочь, сестра иль мать утехой жили блудной,

Отец ли, сын ли, брат дерзнет, не устоя,

Родство презреть и жить по способу зверья, —

Кровосмешенье ли гнев Божий не умножит?

Податель Милости – уже терпеть не может,

И ныне, замыслам начальным вперекор,

Он истребить решил умноженный позор,

Потопом суд свершив над родом человечьим.

450   Безумцы, ведайте: вам защититься нечем

Пред ликом смерти – нищ любой из вас и наг,

А до нее всего один остался шаг.

Мы много слышали – и в то, конечно, верим[38],

Что Ангелы Небес к земным сходили дщерям,

Оставя семя в них, – и в том причина двух

Начал, что в людях суть, таких, как плоть и дух;

Никто не предрекал за их слиянье – кару.

Когда Небесный Дух земной жене под пару.

Земному князю ли побрезгать таковой?

460   Оправдываемо сей лживою молвой

Служенье идолу позорного разврата:

Приятно с Ангельством побыть запанибрата;

Но все-таки скажу, сей довод отразя, —

С бессмертным смертное совокупить нельзя!

Вниманье отвратим от басни похотливой.

Кто наслаждается – тот ловит миг счастливый,

Иль много счастья – быть бессильным стариком?

Тот счастлив, кто вовек со скверной не знаком,

И юность лет своих лелеет, как розарий.

470   Едина жизнь людей и безглагольных тварей[39],

Все тает, словно дым. Мы знаем: никому

Свет не узреть из тех, кто отошел во тьму,

Из гроба не восстать; а о грядущей доле

Никто и ничего не ведает, доколе,

Родившись, не вкусит соблазнов бытия.

Дух ускользает, как воздушная струя,

Уходит, словно тень, в последний миг заката.

Тот безнадежно мертв, дыханье чье отъято.

Не встанет, смерти кто переступил черту.

480   О праведник Енох, ответь на клевету!

Смотри, из мерзостных колчанов стрелы вынув,

Мнят Бога уязвить отродья исполинов.

Сдержись и разлучись единожды навек

С державой, где средь жен утрачен человек.

Вы, сладострастия сраженные недугом,

Безбожью вашему отмстится по заслугам,

Уж занесенна плеть, уже она близка,

Обрушится вот-вот. Одумайтесь, пока

День искупления еще не на исходе,

490   И тучи не сошлись еще на небосводе,

Чтоб многогрешный мир заставить дать ответ

Решительный за все, чему прощенья нет.

Быстробегущая сладка нам жизни благость,

А узы разные, напротив, очень в тягость.

Невместно было бы, чтоб как бы цепь легла

На здравые вполне, на юные тела;

Себя до времени считать добычей тлена?

Нет, лучше посадить по деве на колено,

Жечь благовония, пить пряное вино,

500   Покуда смерть еще не глянула в окно, —

Сыграл бы ты, отец: а нам – потанцевать бы:

Не должно упустить утеху новой свадьбы.

Двуличен женский нрав, упрям и похотлив,

Праматерь в нем живет, все сущее растлив.

Отродьям похоти не будет утешенья,

Да сгинут и постель, и плод кровосмешенья!

Осмелюсь доложить, светлейший мира князь,

Что дева новая, почтительно склонясь,

Знать хочет, будете ль вы нынче к ней любезны.

510   Довольно слушал я здесь речи бесполезны,

Иль праздничного дня уж отцвели красы?

Вернемся же к князьям. В дебатах длить часы —

Пустая времени, как полагаю, трата.

О Исполиненбург, великий град разврата,

Заплачешь горько ты о времени своем,

Светило не зайдет еще за окоем!

Где чистый отблеск Божий,

Чей свет, неизреком,

Сиял в лице людском?

520   С прообразом несхожий,

Как смертный лик угас!

А ведь Творец пресветел

Ему удел наметил,

Не знаемый сейчас!

Обязано бы тело,

Обретши благодать,

Лишь меру соблюдать,

Себя смиря всецело.

Не потрясать основ

530   Первоначальных правил:

Не зря Господь приставил

К телам – опекунов:

Дух с телом слит законом,

Как песня – с лирным звоном.

Кто разумом надмирным

Всему дает пути —

Умеет лад блюсти

В прелестном пенье лирном.

Следящий за игрой,

540   Слагатель звуки множит,

И хаос оных может

Свести в небесный строй,

Слияв кишки бараньи,

Металл, слонову кость,

Ветр и свирельну трость

В хоральном ликованьи.

Звучанье веселит,

И, повинуясь мере,

Во человеке, в звере

550   Оно печаль целит —

Все это было вемо

Адаму в дни Эдема.

Но дух – увы, непрочен,

В телах – греховный жар.

Угрозой вышних кар

Порок не озабочен.

То, что речет Господь, —

Никто внимать не станет.

Людей зовет и манит

560   Одна прелестна плоть.

Господних кар глашатай

Впустую держит речь:

В спасенье не увлечь

Сей своры бесноватой,

Сей сволочи людской,

Что не боится мести!

Коль мир не знает чести —

Да сгинет мир такой.

Звонят последни склянки.

570   Нет проку в перебранке.

Увы, тщета благая!

Пытался скорбный Ной

Спасти народ земной,

Стеня, остерегая,

Рассеять злостну тьму,

Возмездья Божья прежде —

Но места нет надежде.

Никто не внял ему.

Кто Каину потомок,

580   Тот, поражен, бежит,

И стонет, и дрожит —

Плач горестен и громок.

Пусть он построил град,

Но таковой непрочен,

Зане червем источен,

Чей ненасытен глад.

Народ стоит над бездной:

Бесславный, бесполезный.