Сквозь застилающую глаза пелену слез таращусь на него как на привидение. Ведь я думала, что он спит.
– Выражение «Моя мокрая девочка» заиграло новыми красками, – Чехомов аккуратно перекладывает спящую кошку с живота на кровать. И, немного поморщившись от боли, садится. Обхватывает мое лицо руками. – Цыц, ты чего… – ласково стирает большими пальцами высыхающие ручьи моих душевных переживаний.
– Я тебя разбудила, да? – шмыгаю носом. Как маленький ребенок, вытираю его рукавом толстовки.
– Я не спал. Прикинулся спящим, как только открылась дверь в комнату.
– Да ты… Я ему тут… А он… – и радуюсь, и негодую одновременно.
– Ч-ч-ч, – короткими поцелуями собирает мои слезы. – Давай это будет первый и последний раз, когда ты из-за меня плачешь? Договорились?
– Я… чуть не… посе… де… ла, ког… да мне Эдик позво… нил, – запинаюсь между слогами короткими вдохами.
– Ну-ну-ну, не надо, – чувствую, как его губы, будто в первый раз, неспешно исследуют мое лицо. – Ты мне, конечно, и седой нравиться будешь, но лучше оставим все как есть… – носом зарывается в мои волосы. – Я так по тебе соскучился, охренеть можно…
Обмениваемся с Вадимом короткими невинными поцелуями без языка, набирающими обороты. Жадными руками не можем перестать касаться друг друга.
– У меня такое чувство, что мы не виделись с тобой вечность. А прошло всего лишь несколько часов. Сегодня какой-то бесконечный, насыщенный событиями день… – Закрываю глаза, теряясь в собственных ощущениях. Ставшие такими родными запах и вкус Чехомова успокаивают и расслабляют. – Что ты вообще забыл на трассе?
– Я для тебя в нашем туманном поле рвал васильки.
Василек. Так вот, что значил его цветок, переданный мне через Эдика.
Отстраняюсь, будто слова Чехомова меня обожгли. Он мгновенно считывает мои мысли:
– Вот только не надо навешивать на себя ответственность за случившееся.
– Если бы не я с этими цветами, ты бы…
– Стоп. Тормози. Даже не думай винить себя. Это жизнь. И все, что в ней ни делается, делается для чего-то. Чтобы мы что-то для себя уяснили. Как минимум то, что не нужно откладывать свои слова и действия на потом. Потому что это «потом» может и не наступить. Как говорил мой дед: «Никогда не знаешь, когда тебе с девятого этажа матрас на голову упадет». Мы не знаем, впереди у нас целая жизнь или полчаса. А может, последняя секунда, когда ты, ничего не подозревая, шагаешь на дорогу или входишь в поворот на мотоцикле. Поэтому надо брать быка за яйца, пока он не убежал и не втащил тебе копытом на прощание.
– Твои фразеологизмы какие-то пугающие.
– Зато очень описательные. А насчет пугающего… Помнится, ты спрашивала меня, бывает ли мне страшно? Бывает. Когда я испытываю страх потерять близких людей. Вот сегодня мне было очень страшно. Не разбиться, не покалечиться, не умереть, нет. Было страшно закрыть глаза и больше никогда не увидеть тебя. Не успеть признаться тебе…
«Признаться тебе», – прозвучавшее внутривенно заполняет меня чем-то обжигающе-нежным и окрыляющим.
– В чем-то личном, что не скажешь по телефону?
– Да. И оттягивать этот момент я больше не собираюсь. Достань, пожалуйста, из верхнего ящика тумбочки тетрадь и ручку.
– Зачем?
– Завещание составлю. Отпишу тебе свою комнату, машину и Сосиску с ее коробкой.
– Вот вообще не смешно.
– А я серьезен как никогда, – кивает на тумбочку. – Мне срочно нужно вычислить квадратный корень.
– Квадратный корень? Ты все-таки ударился головой, – зачем-то прикладываю ладонь к его лбу. – Завтра обязательно покажемся врачу.
– Покажемся, покажемся. Только для начала сделай то, что я тебя попросил.
Не слезая с кровати, дотягиваюсь до тумбочки. Из верхнего ящика достаю нужные канцелярские предметы. Передаю их Вадиму. Он вырывает из общей тетради чистый лист. Загибает вперед его верхний край примерно на четверть. Подложив для твердости тетрадь, на получившемся бумажном стыке с завидной аккуратностью крупно выписывает цифры и символы: «128√e980». Показывает мне.
– Я гуманитарий, а не технарь.
– Сам не особо силен в математике. Поэтому, как вычислить этот квадратный корень, хрен знает. Но я постараюсь найти решение нелегкой для нас с тобой задачки, – медленно приподнимает загнутую часть листка, которая отсекает верхнюю половину надписи. – Так понятней? – внимательно следит за моей реакцией.
Читаю оставшуюся нижнюю половину текста, которая магическим образом превращается в I love you.
У меня от неожиданности признания и его оригинального способа подачи сердце заходится галопом. Я сперва даже слово вымолвить не могу. Но, прокашлявшись, отвечаю Вадиму невозмутимо:
– Ну как сказать… Буковки какие-то.
– Упал с мотоцикла я, а память отшибло тебе, – Чехомов ведется. Эмоционально вздыхает: – Ладно. Видимо, без переводчика нам снова не обойтись. Доставай свой телефон.
Сдерживая улыбку, вынимаю из переднего кармана толстовки телефон, снимаю с блокировки. С экрана сразу запускаю приложение. Вадим, как только телефон оказывается в его руках, старательно печатает фразу, перевод которой я, конечно, же знаю. Но его стремление донести до меня мысль трогает до глубины души. Разворачивает телефон экраном ко мне. Читаю нижнюю строчку на русском языке: «Я люблю тебя».
Кусаю щеку изнутри, чтобы как-то справиться с накатившим волнением:
– Сам сообразил? – Тычу пальцем в листок с квадратным корнем.
– Нет. Вера подкинула идейку. Эти школьники до какой только фигни не додумаются.
– То есть это все для тебя фигня? – Вопросительно изгибаю бровь.
– Это признание. Тебе. От меня.
Перехватываю его ожидающий ответа взгляд. Правду мне сказала Милена: в глазах Чехомова все-все можно прочитать. Я в данный момент не могу спокойно дышать от эйфории.
– А словами, через рот?
– Я сейчас тебе через все органы признаюсь, не только ртом, – с осторожностью укладываясь на спину, Вадим тянет меня на себя. Усаживает сверху.
– Тебе же, наверное, больно… – пытаюсь принять максимально комфортное для него сидячее положение.
– Уже нет. Не забывай, ты моя скорая сексуальная помощь.
– Еще скажи – подорожник.
– Если в лечебных целях приложишься ко мне всем телом, я буду только «за», – запускает руки мне под толстовку. – Но лучше в оздоровительных целях приложись. Секс для здоровья очень полезен.
Кошка Сосиска, понимая, что в воздухе «запахло» непристойным желанием, спрыгивает с кровати, предоставляя нам больше свободного пространства для его возможного исполнения.
– Давай я буду сверху, а ты снизу полежишь, покайфуешь? – задираю домашнюю футболку Чехомова с надписью «Характер золотой, поэтому и тяжелый». Бережно прохожусь по рельефным мышцам груди и живота, стараясь не касаться ссадин, перекрывающих в некоторых местах рисунок татуировок. – Тебе лучше сейчас отдохнуть, не напрягаться, – кончиками пальцев скольжу по лавровой ветке на сексуально выпирающих ключицах.
– Цейц… Вот как можно было в тебя не влюбиться, а?
Останавливаю поглаживающие действия. Обескураженно веду плечом:
– Легко можно было…
Хорошо, что мое склоненное к груди лицо спрятано за волосами, и Чехомов не видит моего смущения.
– Не-а, без шансов, – поочередно заправляет волосы мне за уши. – Ты красивая, добрая, нежная, отзывчивая, искренняя, верная. Я распадаюсь на гребаные атомы, глядя в твои глаза и касаясь твоей кожи и волос. Меня не учили красиво говорить, поэтому прозвучало немного коряво.
– Почему же? Прекрасно прозвучало…
– Я могу признаться тебе в любви на всех языках мира. На языке математики и даже биологии, – накрывает свою ширинку моей рукой. – Только ответь мне на один вопрос.
– Какой?
Пальцем подзывает меня наклониться к себе. Стараясь не долбануться головой о скошенный потолок, приближаюсь к его лицу.
– Я тебе правда нужен? – Мое ухо ласкает бархатный шепот.
– Ты, когда с закрытыми глазами лежал, мой список хотелок до конца дослушал? – отвечаю ему в той же томной манере.
– Да. Хотя там под конец что-то невнятное из-за рыданий было, но суть я уловил.
Опираясь на вытянутые руки, кидаю ему шуточную предъяву:
– После всего этого ты спрашиваешь меня о своей нужности?
– Хочу удостовериться, что я себе ничего не надумал и не принял желаемое за действительное. Сделай мне скидку, я несколько часов назад сальтанул через мотоцикл на полном ходу, могу не отвечать за адекватность своего ума.
– Чехомов, – сгибаю руки в локтях, навалившись на него всем телом. Теперь наши лица касаются друг друга носами и губами, – какой бы ты ни был бесячий, вредный, пошлый, наглый, прямолинейный… Для меня ты… самый лучший и самый желанный. Это действительно так.
Он нежно прикусывает мою нижнюю губу. Прислоняется лбом к моему лбу и выдыхает обреченно:
– К черту все эти математические ребусы. К черту все эти намеки и недосказанность… Я тебя люблю, Цыц. И как тебе удалось это со мной провернуть, я не знаю.
Вадим Чехомов меня любит. Боже, это что-то на невероятном и нереальном.
– Ты очаровала всех в моей семье: Веру, Милену, отца, Сосиску. От тебя без ума, в хорошем смысле, Эдик. Тебе каждый раз передает привет Геля. А самое главное, я уверен, ты бы точно понравилась… маме. Она бы сказала мне: «Вадюша, посмотри, какая хорошая девочка. Возьми ее за руку и не отпускай».
Теряюсь еще больше от его откровений. Теплые воспоминания о его маме так надежно спрятаны в его сердце от посторонних, но вот он открывает передо мной душу. Впускает меня в самые потаенные ее уголки.
– Хорошая девочка Арина сама тебя не отпустит, – делюсь ответными признаниями, сцепляя наши пальцы в замок.
– Да?
– Да. Завтра возьму тебя за руку и отведу в больницу на осмотр. Нравится тебе это или нет. Это сейчас твой организм все еще на стрессе, а завтра стресс спадет, и ты охренеешь от того, как аукнется тебе твое падение.
– Возражения не принимаются?
– Нет.
– Кто бы сомневался, – отпуская мои руки, взбивает под собой подушку. Резко останавливается: – Ты чувствуешь этот запах? У меня обонятельные глюки после аварии или и вправду пахнет ванилином, яблоками и корицей?
Продолжая так уютно обнимать Вадима, поворачиваю голову к двери. Она приоткрыта. Видимо, Сосиска приняла мудрое решение оставить нас наедине и самостоятельно выйти из комнаты. Поэтому со второго этажа на мансарду тянется ароматный запах выпечки.
– Милена мне сказала, что все твои домашние не могут уснуть, поэтому решили дружно испечь пирог.
– Только сейчас понял, как я проголодался. Пойдем, заточим по кусочку? Отметим мой второй день рождения. А после еды уже можно будет принимать твое «лекарство», – легонько шлепает меня по попе.
– Чехомов, у тебя рентгеновское зрение? – смеясь, слезаю с него.
– В каком смысле?
– Надпись на моих трусах прочитал через джинсы?
– Ах ты, хулиганка. Дразнишься?
Пулей вылетаю из комнаты, он, не торопясь, – за мной. Как только мы заходим на кухню, на нас тут же устремляются четыре пары удивленных глаз.
– Вадим, ты как? – беспокоится Милена, раскладывая свежеиспеченный пирог по блюдцам.
– Жить буду, – не спросив разрешения, выпивает молоко из кружки Веры, с сонной теплотой смотрящей на него. Обращается к Михаилу Александровичу: – Отец, помнишь, как дед часто говорил? «Если музыка играет – продолжаем танцевать». Так что снимаем с лиц унылые скорбные маски. В моих планах еще покоптить эту грешную землю.
– А грефыть ты собираефся фместе с Ариной? – с набитым ртом интересуется Эдик.
– Конечно, – Вадим располагается на стуле, а я осторожно усаживаюсь к нему на колени.
– Сын, расскажи, как вы с Ариной познакомились? – Глава семьи, с интересом нас разглядывая, принимает из рук жены блюдце с пирогом.
– Да-да, расскажи эту занимательную историю, – подкалываю, предвкушая, как он будет выкручиваться.
– Легко, – кольцо его рук на моей талии сжимается крепче. – Был холодный февральский вечер. Я подъехал к ночному клубу и у его входа увидел одинокую скучающую девушку. Хлопья снега падали на ее синие волосы, а пар изо рта обволакивал замерзающие пухлые губы. Когда проходил мимо, она посмотрела на меня взглядом, лишенным какой-либо заинтересованности. Более того, я увидел в нем пустоту и настороженность.
– Был бы я девушкой, парень с синими дредами тоже вызвал бы у меня настороженность, – отшучивается Эдик.
– Завали.
– А что было дальше? – приободряется Вера.
– А дальше я решил зажечь огонь в ее потухших глазах.
– И как, зажег? – не унимается Эдик, принимаясь за уже второй кусок пирога.
– Это вы у самой Арины спросите.
– О, я прошла с ним все стадии: от отрицания до принятия. Вот только поняла, что бороться с лавиной по имени Вадим Чехомов бесполезно. Накроет с головой и унесет в неведомые дали.
– Маленькая поправочка, – шепчет мне на ухо, – я первый, кому удалось унести тебя в неведомые дали.
– Давайте скинемся ему на корону «Мистер невыносимость», – заявляю во всеуслышание.
Дружный смех за столом меня поддерживает. Эдик даже демонстративно выкладывает на стол сложенную купюру.
– Ха-ха, – Чехомов сдувает ее обратно в сторону друга. – Убери свои грязные деньги. Знаю я, на чем ты сегодня обогатился.
Действительно ли это те самые деньги, которые выиграли Эдик с Жанной в споре на наши с Чехомовым отношения – неважно. Я готова сказать им обоим «спасибо» за то, что с самого начала они незаметно подталкивали нас с Вадимом друг к другу, пока мы, как два барана, упирались рогом. Кто с равнодушием, кто с настороженностью. Но сейчас я с уверенностью могу признаться, что люблю Вадима. Очень.
Я скажу ему об этом, когда мы будем встречать рассвет в его комнате. Он будет лежать подо мной и во мне, восхищенно рассматривая бабочек на моем животе, пальцами повторяя маршрут взгляда. Я задам неспешный ритм, постепенно ускоряясь. Под его громкое дыхание в момент, когда «вот-вот будет очень-очень хорошо», выдохну ему в губы: «Я тебя люблю». И унесусь вместе с ним в неведомые дали… Снова и снова…