Задумывалась ли я когда-нибудь о том, что привычный ход событий может измениться в одну секунду? Испытывала ли я когда-нибудь что-то ужасающе подобное? Когда страх за близкого… любимого человека буквально сковывал руки и ноги. Когда дичайшее осознание, что я могу его больше никогда не увидеть, постепенно отравляло все внутри меня. Когда подтвердились мои страшные опасения, от которых я старалась отмахиваться последние пару часов, снова и снова слыша в телефоне при наборе его номера: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
«С ним что-то случилось…»
А ведь я поначалу, когда не могла до него дозвониться, успокаивала себя: с ним все хорошо, просто сел телефон, с кем не бывает. Но время шло, а долгожданный гул его подъезжающего мотоцикла так и не слышался во дворе моего дома.
Написала Эдику сообщение:
Арина
К тебе случайно Вадим не заезжал?
Получила ответ:
Эдик
Нет.
Аккуратно по телефону поинтересовалась у Веры: «Твой брат домой за чем-нибудь возвращался?»
Ответ был тот же: «Нет».
Накручивала себя. Бесцельно нарезала круги по квартире, не притрагиваясь к продуктам, которые какое-то время назад привезла служба доставки.
И вдруг раздается звонок. Не от него. Но, как окажется, о нем…
Нажимаю зеленый значок с изображением телефонной трубки и молчу в паническом ожидании.
– Арин, ты только не плачь.
Медленно присаживаюсь на диван.
– Панк попал в аварию.
Зависаю на вдохе.
Дальше идут какие-то слова. Я их не слышу. Не разбираю. Не понимаю. Не хочу верить. Перемотать. Все это срочно надо перемотать назад.
«Это опять пранк. Несмешной. Глупый. Но ведь такими вещами не шутят», – переключая мысли одну за другой, мотаю головой.
– Арина… Ты здесь? Собирайся, я за тобой скоро заеду… – беспокойный голос Эдика пытается до меня достучаться.
Здесь ли я? Не знаю…
– Живой? – Еле перебираю пересохшими губами, уставившись в одну точку.
– Живой…
Прикрывая лицо рукой, начинаю беззвучно рыдать. Эмоции волнами выплескиваются наружу.
Еще никогда в жизни мне не было так страшно…
Байк, не понимая, что происходит, поскуливает и вьется около моих ног. Завершив разговор с Эдиком, падаю на колени и обнимаю собаку. В голове рисуются пугающие картины, из-за которых меня еще больше накрывает истерика.
Живой… Живой… Живой…
Пребывая в прострации, стараюсь привести себя в порядок. Заторможенно переодеваюсь, повторяя про себя: «Не плакать».
Все, меня окружающее, как будто разом утрачивает яркость, вкус, смысл… Я не успокоюсь, пока не увижу его, не поговорю с ним, не коснусь, не вдохну его родной запах, лично не удостоверюсь, что с ним все в порядке.
– Куда мы едем? В больницу? – осторожно задаю вопрос Эдику, когда усаживаюсь на пассажирское сиденье рядом с водительским.
Узнаю лежащий на передней панели, упакованный в массивный чехол телефон, экран которого оказывается в хлам растрескавшимся.
– Нет. Дома твой любимый Панк.
– Как дома?
– В рубашке он родился. Хотя, если бы не экип, «рубашка везения» ему бы точно не помогла. Стерся бы до костей, – Эдик бросает сочувственный взгляд в мою сторону: – Ой, извини, не нужны тебе на ночь глядя такие страшилки.
Стараясь как-то справиться с мелкой дрожью, глубоко дышу:
– Как он?
– Сейчас, наверное, уже отошел от шока. А так… Ничего. Шутил, как всегда. Сказал, как только я к нему приехал: «Значит, я еще кому-то нужен на этом свете».
Издаю нервный смешок. Натягивая рукава толстовки на пальцы, продолжаю смотреть на переднюю панель и покоящееся на ней доказательство всего произошедшего. Эдик понимает, к чему приковано мое внимание:
– Видишь, как пострадал его телефон? Поэтому Панк позвонить никому не мог. Хорошо, одни ребята остановились, когда увидели, как он «голосует» у обочины.
– У него на «голосовать» еще оставались силы?
– Это он на адреналине. На отходосах. А так кто бы его заметил в темноте? «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих».
– Что вообще с ним произошло?
– На трассе из-за поворота на него выехала какая-то тачка. Причем хреначила на дальнем. Панку пришлось уходить от столкновения. И получилось то, что получилось.
– А та машина?
– Благополучно скрылась. Ее даже гайцы, приехавшие на место аварии, искать не горят желанием. А что? Примет нет. Свидетелей нет. Видят, что Панк вроде как соображает, стоит относительно твердо на ногах. Припаяли ему «Не справился с управлением», и не болей. Для них мотоциклисты вообще расходный материал. Одним больше, другим меньше.
– А что с «Хондой»?
– Поцеловала дерево. А если быть точнее, «Хонды» у Панка больше нет. Гармошка из металла. Как бы Панк ее ни любил, это всего лишь железо, и его ценность несопоставима с человеческой жизнью.
– Вадим в больницу ездил? Показывался?
– Сказал: «Идите вы к черту. Все со мной нормально. Руки, ноги, голова на месте. Память не отшибло». Пальцы на моих руках все пересчитал правильно. На нем реально пара царапин, и немного побаливает плечо. Видимо, при падении удачно сгруппировался. Плюс экипировка приняла удар на себя. В конкретно его случае защитила все, что можно и как надо. Да и скорость, к счастью, была небольшая. Он не успел как следует разогнаться. Вот если бы лоб в лоб… Никакой экип бы не спас от повреждений.
Даже думать об этом не хочу…
– Он с тобой первым связался?
– Да, чтобы я его забрал и помог со всем геморроем. Не вам же, девушкам, звонить. От вас, кроме паники и нервов, ничего не добьешься. Ваши переживания мы на себя только перенимаем. А в таких ситуациях нужен трезвый ум.
– Ты настоящий друг, Эдик. Не оставил его в беде. Пришел на помощь.
– Панк хоть и засранец, но я его люблю. Он мне как брат. Я не мог не среагировать на его звонок. Ведь знаю, что так же могу рассчитывать на него в любое время дня и ночи, как и он на меня, что бы ни случилось.
Вглядываюсь в засыпающий город через боковое стекло. Чувство тревоги все еще меня не покидает.
– Он жаждет тебя увидеть, – Эдик успокаивающе гладит меня по плечу. – Поэтому ты сейчас в моей машине, несмотря на то, что за окном глубокая ночь. Говорит, хочет как можно скорее сказать тебе что-то лично, не по телефону.
Бесконечно долгое количество минут спустя подъезжаем к дому Чехомовых. Калитку нам открывает растрепанная и ненакрашенная Милена, от которой пахнет валерьянкой. Она слабо мне улыбается, приобнимая за плечи:
– Проходи, Арина, ты для Вадима сейчас лучшее лекарство.
Во дворе дома под рассеянным куполом света уличного фонаря замечаю, прежде чем Эдик успевает меня отвернуть от этого жуткого зрелища, груду металла и брошенную рядом экипировку.
– Поднимайся к нему. Если понадобимся, мы все на кухне, дружно готовим пирог. Все равно сна ни в одном глазу, – произносит Милена, устало сворачивая с лестницы на второй этаж.
– Панк просил тебе передать, – Эдик, стоящий на ступеньку ниже меня, раскрывает ладонь. На ней лежит слегка помятый цветок василька. – Не спрашивай, что означает этот гербарий. Сам не в курсе. Думаю, Панк тебе все объяснит.
– Спасибо…
– Ну иди, пока он не уснул, – равняясь со мной, Эдик следует по маршруту Милены.
На ватных ногах поднимаюсь на мансарду. Собираясь с мыслями, медлю около двери в комнату Вадима. Выдыхаю. Открываю, хватаясь за ручку.
В комнате, как обычно, полумрак. Тишину разбавляет тарахтение Сосиски, устроившейся на животе Вадима. Сам же Вадим спит. Размеренно дышит.
Бесшумно к нему подхожу. Торможу себя в попытках сопоставить леденящее ужасом увиденное во дворе и то, что не является сейчас плодом моего воображения: Вадим цел и невредим. Вот только ссадины на его лице и руках отзываются во мне глухой болью, которую я как будто физически за него начинаю ощущать.
Стараясь его не разбудить, осторожно присаживаюсь на краешек кровати сбоку.
Я могу смотреть на него бесконечно.
– Чехомов… – шепчу. – Ты меня так напугал… Не делай так больше… – чувствую, как мой подбородок начинает дрожать. – Никогда… Никогда, даже не по своей воле, не уходи от меня в туман, слышишь… Я не готова тебя в нем потерять… – зажмуриваюсь.
Слеза скатывается по моей щеке. Губы сковывает от переполняющих эмоций, но я нахожу в себе силы продолжить:
– Ты мне очень нужен… Я хочу, чтобы ты угощал меня коктейлем с ледяными членами. Хочу, чтобы ты катал меня в тележке супермаркета. Хочу трескать с тобой вафли в кафе «Вафельки от Вареньки». Хочу слушать твои бесплатные советы и мудрые советы твоего деда, – учащенно дышу. Решаюсь взять Вадима за руку. Ее теплота меня успокаивает и одновременно вызывает поток новых признаний: – Хочу снова увидеть тебя в бассейне в красных плавательных шортах. И обязательно – в купальной шапочке. Я уверена, что даже в ней ты будешь выглядеть неотразимо… Хочу играть с тобой в бой шишками по крапиве и однажды взять у тебя реванш. Хочу молчать с тобой под дождем. Хочу ходить с тобой на Верины спектакли. Хочу любоваться твоим выпуклым пупком и красивой улыбкой. Хочу принять с тобой роды у кошки Сосиски. Хочу попробовать с тобой еще не выпавшие нам позы на игральном кубике. Хочу танцевать с тобой под «Сектор Газа». Хочу смотреть с тобой женское сумо. Хочу побрить тебе вторую ногу эпилятором, – усмешка врывается между всхлипываниями. – Хочу ругаться у тебя в гараже, а мириться – сидя плечом к плечу на лавочке дружбы. Хочу смотреть, как ты выгуливаешь мою собаку. Хочу искать в твоих карманах шоколадные яйца. Хочу лепить с тобой кривые вазочки в гончарной мастерской. Хочу, чтобы ты готовил мне по утрам кашу. Хочу уплетать с тобой драники со сметаной посреди ночи. Хочу пересчитать все твои татуировки. Хочу целоваться с тобой всегда и везде. Хочу, просыпаясь, говорить тебе «доброе утро», а засыпая – «покоти ноти». Я столько всего с тобой хочу… А ты… А ты… – начинаю заикаться, не справляясь с эмоциями…
– А я здесь, – раздается голос Вадима. – С тобой…