Панк влюблен? В меня?
– Я, конечно, не могу забраться в его душу. Он ее ни разу не открывал для меня. Поэтому она до сих пор для меня потемки, – Милена подает мне яблоки: – Порежь, пожалуйста, дольками, – сама берется за тесто. – Но таким мечтательным и задумчивым я не видела Вадима очень давно. Он для меня был и остается скрытным мальчиком, что в четырнадцать лет, когда я появилась в их жизни, что сейчас, – взбивает яйца и сахар до состояния воздушной пены.
Я режу яблоки и не знаю, нужно ли мне как-то комментировать ее слова или моя задача сейчас – только слушать.
– Десять лет назад я думала, что смогу согреть своей теплотой этого настороженного колючего ежика по имени Вадим. – Милена к яично-сахарной смеси добавляет сметану, ванилин и разрыхлитель. Продолжает взбивать. – А он сразу закрылся от меня, установив границы нашего общения. И всегда сводил его к минимуму. Даже к маленькой Вере подпускал неохотно. Я понимала, что их контакт очень важен для него, поэтому не мешала, не давила. – Постепенно добавляет муку. Перемешивает тесто силиконовой лопаточкой снизу-вверх. – Я старалась быть осторожной, крайне деликатной с ним. Но дети слушаются только тех, к кому привязаны. А между мной и Вадимом изначально была вырыта пропасть. Как бы я ни пыталась методом проб и ошибок перебраться через нее. – Милена застывает с лопаточкой в руках, и я тоже останавливаюсь.
Она наливает себе еще вина и, глядя в бокал с нескрываемой грустью, продолжает откровенничать:
– Он так и не простил меня. Не простил моего такого скорого появления в их доме после гибели их матери. Не простил того, что именно я вела Веру в первый класс. Что именно я заплетала ей косички. Проверяла дневники. Не простил и того, что именно я была сегодня на ее последнем звонке. Потому что не я должна была на нем присутствовать. – Одним глотком осушает половину бокала. – Я никогда, поверь, никогда не пыталась занять ее место в их сердце. Ведь там дыра размером с космос. И я никогда не заставляла их себя полюбить.
Заторможенно оборачивается в поисках формы для выпечки, но с удивлением обнаруживает ее перед собственным носом. Усмехается уголком губ. Затем моментально становится серьезной, обращаясь ко мне:
– Ты знаешь, в моей голове на протяжении этих десяти лет иногда возникали ужасные мысли. Ужасность заключалась в том, что я их не люблю. Не люблю Веру и Вадима. Всеми силами хотела полюбить. Должна была полюбить. Но не смогла. Именно материнской любовью. Потому что я им не мать. – С еще большим усердием продолжает вымешивать тесто. – Я столкнулась со всеми их возрастными кризисами, умноженными на внутренний бунт. Сколько раз я раздражалась, плакала от бессилия и отчаяния. Сколько раз я представляла нашу жизнь с Мишей без них; как бы нам было легко, свободно и необременительно. Мне было всего тридцать, когда я стала мамой чужих детей. Но мне казалось, что я смогу свернуть горы. Я постоянно спрашивала себя: где моя медаль за старания? Ведь я такая молодец. О своих детях я и не задумывалась, так как боялась того, как воспримут эту новость Вера и, в особенности, Вадим. А сейчас завести своих детей уже не получается. Лечись не лечись… Но я никого не обвиняю. Сама сделала свой выбор много лет назад. – Допивает вино.
Я проявляю осторожную инициативу, добавляя к нарезанным яблокам немного корицы.
– Но могу тебе уверенно признаться, что я люблю Веру и Вадима по-другому. Не как детей, а как личностей. Люблю искренне. Тепло. Нежно. Как умею. Как чувствую. Я готова дать им все, что им от меня потребуется. Все, что можно от меня взять. Я уже не представляю свою жизнь без них, даже если… им все равно. Хочу, пусть украдкой, пусть из-за угла, издалека, но наблюдать, как складывается их дальнейшая судьба. Как Вадим женится, а Вера выйдет замуж. Как у них появятся свои дети. Хочу снова услышать топот маленьких ног по лестнице этого дома. Хочу снова для кого-то печь пирог с яблоками, ванилином и корицей. Хочу снова ночью делать чью-то поделку в детский сад. Хочу снова радоваться чьей-то первой пятерке. Хочу снова для кого-то гладить любимую кофту. Хочу снова мазать чьи-то хулиганистые мальчишеские коленки зеленкой и слышать за это, пусть и неласковое, произнесенное сквозь зубы, но все-таки «спасибо». Хочу, чтобы кто-то через несколько лет назвал меня «баба Милена». Я буду молодой бабушкой и буду гордиться этим, – замолкает. Будто на автомате застилает форму пергаментной бумагой и по спирали выливает на нее половину теста.
Понимаю, что настал мой черед выкладывать начинку. Стараюсь делать это красиво, втыкая яблоки в массу. Как только я справляюсь с этой задачей, Милена выливает оставшееся тесто.
– Да, для Веры и Вадима я всегда была и есть неправильная. Не такая. Не своя. Не родная. Чужая. Не к месту. Не вовремя. Лишняя. Но я всего лишь хотела для себя женского счастья: быть рядом с их отцом. Хотела разделить это счастье вместе с Верой и Вадимом. Как могла. Как умела. Как получалось, – вздыхая, ставит пирог в предварительно разогретую духовку. – А пока я очень боюсь того дня, когда Вадим с Верой выпорхнут из этого дома в самостоятельную жизнь. Вадим неоднократно мне высказывал, что его ноги́ здесь не будет, как только Вере исполнится восемнадцать. И вот ей уже шестнадцать. Она уже молодая девушка. Даже мальчик есть. А у Вадима есть ты, – неожиданно накрывает мою руку своей. В этом жесте столько невысказанных эмоций. – Поэтому люби его. И заполняй своей любовью в его сердце дыру размером с космос.
В дверном проеме кухни появляется любопытное лицо Веры:
– А чего это вы тут делаете? Секретничаете? И без меня?
Милена тут же находит в себе силы улыбнуться:
– Пирог твой любимый поставили выпекаться. Арина мне помогала.
– Круто, – Вера стирает остатки теста с миски пальцем, облизывает его.
Повторяю за Верой. Милена наклоняется через стол, в надежде проделать тоже самое:
– Вот хитрюги, позарились на самое вкусное.
Вера успевает забрать миску и, смеясь, прячется с ней за стулом.
– Вера, тебе шестнадцать. Тебя уже видно из-за стула. – Милена переглядывается со мной.
Вместе с ней мы начинаем погоню за розоволосой похитительницей сладкого. Вера огибает кухонный стол и выставляет на нашем пути стулья. Ее заразительный смех разносится на всю кухню, когда мы с Миленой загоняем ее в ловушку.
Чехомов в приглушенном свете своей комнаты лежит на кровати, вытянув длинные ноги около посапывающей Сосиски, и что-то смотрит в телефоне. Поднимает на меня глаза:
– Я тебя заждался. Боюсь представить, сколько литров воды ты выпила за это время.
– Извини, зависла на кухне с Миленой, – слежу за его реакцией на имя мачехи, – помогала ей печь Верин любимый пирог. Потом сама Вера на кухню пришла. Мы заболтались и…
– Знаю, – встает с кровати. – Я вас видел, когда заглянул на кухню в поисках тебя. Но не стал как-то себя выдавать. Не хотел вам мешать. Я был бы лишним на ваших женских посиделках. Вы так смеялись. Было как-то непривычно видеть искренне улыбающуюся Милену с растрепанной прической и в перепачканной мукой одежде.
– Ей было весело с нами.
– Давай не будем о ней. Что там насчет пирога?
– Он получился очень вкусным. Я принесла тебе кусочек, – из-за спины достаю блюдце с ароматной выпечкой.
В огромной коробке у кровати шевелится, попискивая, кто-то из котят.
– Ты мой вкусный кусочек, – Чехомов переходит на шепот, чтобы не разбудить мурчащее семейство.
– Не смущай меня.
– Ответ неправильный, – забирает из моих рук блюдце. – Ты должна была сказать, что я тоже очень вкусный.
Какой же Чехомов красивый в этом полумраке комнаты.
– Тебе корона собственной неотразимости не жмет? Ой, прости, – стреляю глазами на полку стеллажа, – у тебя же одна уже есть.
На стеллаже с подаренным мной Чебурашкой соседствует корона «Мистер Антивалентин».
Чехомов, понимая, о чем я, улыбается. Откусывает пирог. Языком слизывает с губ крошки:
– Мне только что Артем прислал обработанные фотки. Хочешь посмотреть?
– Хочу.
– Тогда открывай галерею в моем телефоне, – кивает на кровать, продолжая уплетать пирог.
– Ты разрешаешь залезть в свой телефон?
– Да.
– Вот прям можно? – зачем-то переспрашиваю.
– Нужно.
– Ну ладно, – присаживаюсь на кровать. Беру в руки его телефон в массивном чехле. Включаю.
Первым мне попадается тот самый кадр, который показывал нам Артем на дисплее фотоаппарата сразу после съемки. Где Чехомов предстает в образе падшего ангела. Только на этот раз фото подверглось цветокоррекции и профессиональной ретуши. И оно служит для меня сейчас таким мощным визуальным разогревом, что, глядя на ухмыляющегося Вадима, доедающего пирог, понимаю, что…
Я его хочу. Вот прям здесь.
Отложив телефон в сторону, тяну Чехомова за резинку штанов. Утыкаюсь в его горячий живот. Трогаю пальцами. Вырисовываю легкие узоры. Дохожу до цифры «21» на его ребрах. Вспоминаю, что она означает. Во мне вместе со вспыхнувшим секунды назад желанием просыпается нежность. Нежность к этому закрытому для кого-то бунтарю. Нежность к этому настороженному по отношению к кому-то колючему ежику. Нежность к Вадиму Чехомову.
Очень хочется, чтобы он мне открылся.
– Можно задать тебе очень-очень личный и, возможно, неуместный вопрос?
– Можно, – Вадим кладет мне руки на плечи. Шумно дышит.
– Каково это – терять близкого человека?
Вадим прекращает гладить мои плечи. Чуть отстраняется. Поднимает лицо за подбородок и заглядывает в глаза.
– Терять самого близкого человека – это как лишиться опоры. Это как падать назад, а у тебя за спиной никто больше не стоит. Никто не поймает.
«Он влюблен. В тебя». – Пытаюсь в его глазах найти для себя подтверждение этих слов.
Аккуратно подталкиваю Вадима на себя, медленно укладываясь на кровать:
– Тогда падай вперед. А я поймаю…