«Ты моя…» – слышу проникновенный мужской шепот.
«Ты моя…» – пытаюсь при этом не потерять контакт с потемневшими от желания глазами цвета предгрозового неба.
«Ты моя…» – вибрация слов приятно покалывает на губах, пересохших от жаркого дыхания.
В течение пяти лет моих первых и единственных отношений мне много в чем признавались, много что обещали, много что говорили. В результате это все оказалось ложью. Поэтому мне сложно заново во что-то поверить. Заново что-то принять, осознать. Я как будто внутренне сопротивляюсь: «Не, это не про меня».
Тем более надо сделать скидку на то, что мы с Чехомовым, стоя у стены, охлаждающей вспыхнувшую между нами страсть, пребываем в слегка помутненном состоянии. И со стороны Вадима бросание громкими заявлениями в мой адрес может быть лишь следствием эйфорического момента, в котором мы с ним – единое целое. Ведь я отдаюсь ему полностью, а он берет меня всю без остатка.
«Ты моя…» Неужели секунду назад это было произнесено мне? Неужели Вадим так действительно чувствует и думает? Пока я сомневаюсь, он, как может, убеждает в правдивости сказанного, когда толкается в меня так жадно, что, дребезжа, шатается стеллаж с глиняными изделиями. Когда он дышит мне в висок так громко, что я не слышу собственных стонов. Когда его умелые руки и пальцы так играют на моем теле, словно на музыкальном инструменте, что снова уносят меня в неведомые дали. Когда бабочки на моем животе оживают так осязаемо, что я готова поклясться в их реальности. Когда в момент оргазма перед глазами взрывается фейерверк такой силы, что меркнет яркость мерцающих огоньков, развешанных по стенам гончарной мастерской.
Вадим вжимается в меня еще сильнее и за несколько ненасытных толчков подводит и себя к кульминации. Упиваюсь его возбужденным запахом и понимаю, что мое платье, нагло задранное по пояс, и моя вспотевшая кожа пропитались им полностью. Я буду пахнуть им. Это будет служить мне доказательством, что я, хорошая девочка Арина, решилась на это безумство – заняться с Чехомовым сексом в гончарной мастерской. Можно сказать, в общественном месте.
Восстанавливаю дыхание, возвращаясь с небес на землю. Удивляюсь своей раскрепощенности и в какой-то степени развратности. И всему виной он. Вадим Чехомов.
До него интимная обстановка, предполагающая близость, особенно в последние годы, у меня ограничивалась кроватью, накинутым сверху одеялом, выключенным светом и парой-тройкой проверенных поз. Хотя не скажу, что я была зажата, была против разнообразия и экспериментов в постели. Нет, просто я наивно предполагала, что все всех устраивает. И внушила это в первую очередь самой себе. Что нормально заниматься сексом в одно и то же вечернее время перед сном, чуть ли не по расписанию. Что нормально удовлетворять мужчину, закрывая глаза на свое удовольствие. Что нормально думать: «Наверное, что-то со мной не так, раз я не могу это удовольствие получить».
А, оказывается, все я могу. Могу с другим. Могу по-другому. Могу спонтанно. Могу не стесняться. Могу проявить инициативу. Могу хоть в джакузи. Могу хоть четыре раза за ночь. Могу хоть в гончарной мастерской у стены. Могу так, когда, сдерживая себя, он любезно меня «пропускает вперед» и только потом занимается собой.
Что я, в конце концов, могу услышать согревающее и безумно приятное: «Ты моя…»
Это признание или утверждение Чехомова гудит эхом в воздухе, когда мы с ним после фееричного секса в уютном молчании пьем чай с конфетами под музыкальное сопровождение Курта Кобейна, треки которого Вадим включает с телефона. Он присаживается на столик, а я прижимаюсь спиной к его груди. Чувство спокойствия и защищенности обволакивает меня как в кокон.
«…Ты моя…» – все еще мысленно преследует меня, когда мы с Вадимом решаем в оставшееся время все-таки вылепить что-нибудь из глины. Отвлекаясь на поцелуи и тактильные приставания, мы совместными усилиями изготавливаем немного кривую вазочку с покосившимся горлышком. Аккуратно переносим ее с гончарного круга на стол.
Выходим из мастерской помятые, взъерошенные, перепачканные глиной, с пылающими губами, горящими глазами и раскрасневшимися щеками.
Не знаю, как Чехомову, но мне совсем чуть-чуть неловко перед администратором центра, ведь велика вероятность, что она нас слышала. Да и наш внешний вид говорит о том, что не просто так мастер Игорь Валентинович раньше времени был выставлен за дверь (в чем мне сам Чехомов признался), которую потом заперли изнутри на замок.
– Вам понравилось у нас на мастер-классе? – сохраняя сдержанность на лице, дежурно интересуется администратор.
– Что вы, я так еще никогда не старался. Чуть пальцы не стер, – с невозмутимым видом Вадим накидывает мне на плечи свою джинсовку.
Толкаю его в бок, так как чуть не проваливаюсь сквозь землю от смущения. Прячусь за его широкую спину.
– Отлично, – щеки девушки, кажется, все-таки трогает румянец. – Тогда приходите за вашим изделием примерно через три-четыре недели. Предварительно лучше нам позвонить.
– До свидания, – не поднимая на администратора глаз, семеню за Вадимом на выход.
«…Ты моя…» – продолжает звучать в моей голове, когда, сидя в машине Чехомова, я прокручиваю события сегодняшнего вечера и в метаниях размышляю: «А не пригласить ли его к себе?» Ведь наше первое официальное свидание, возможно, еще не закончилось.
Или просто я не хочу, чтобы оно заканчивалось?
– Вот, передашь Байку, – Чехомов протягивает мне пакет, когда мы подъезжаем к моему подъезду.
– Опять пирожки с мясом? – заглядываю внутрь.
– Нет, это более долгоиграющая штука.
В пакете оказывается огромная кость из сухожилий. Я такие в зоомагазине Байку иногда покупаю.
– Он будет грызть ее до утра.
– На то и расчет, – Вадим загадочно стучит пальцами по рулю.
– Подожди… – отстегивая ремень безопасности, разворачиваюсь к нему. – Этот подгон для Байка с умыслом?
– Все зависит от того, что ты в этот умысел вкладываешь.
– Ты напрашиваешься ко мне в гости и хочешь, чтобы Байк нам не мешал, так?
Хмыкает. Уголки его губ надменно ползут вверх:
– Смотри, я могу поцеловать тебя на прощание и уехать. А ты вернешься к себе в квартиру и всю ночь в одиночестве будешь слушать, как Байк грызет кость. А можешь… всю ночь слушать, как Байк грызет кость, но вместе со мной.
– Почему ты постоянно перекладываешь право выбора на меня?
– Потому что свой выбор я уже сделал.
– Какой ты продуманный.
– Как показала практика, с тобой некоторые вещи нужно продумывать наперед.
– Ладно, – немного теряясь от немигающего взгляда Чехомова, мну пакет в руках. – Я приглашу тебя к себе. Но у меня есть условия.
– Интим не предлагать. Могу не отказаться.
А то как будто сам первый не предложит.
– Ты спишь на диване. Утром перед учебой готовишь мне кашу. И еще, отвезешь меня завтра в универ.
– Какой приказной тон. Мне нравится, – игриво облизывает палец и касается им моего декольте.
– Эй, – опускаю подбородок к груди.
– У тебя здесь испачкано глиной, – бережно стирает.
– Тогда уж и мне позволь, – проделываю тоже самое с его скулой.
Касания. Дыхание. Желание. Искра.
Мы выскакиваем из машины. Потом бежим в подъезд. В лифт. В квартиру. Радостному Байку даем в зубы кость. А сами, смеющиеся, отправляемся в душ.
Байк несколько часов без перерыва в лежанке спокойно занимается огромной костью. А мы с Чехомовым несколько часов подряд без перерыва на кровати спокойно (иногда не очень, когда краснею не только я, но и, наверное, соседи) занимаемся друг другом.
Посреди ночи после потраченной энергии нас пробивает на еду. Закутанная в пододеяльник, сижу на диване и слежу за тем, как Чехомов трет на терке картофель.
– Ниче не знаю, мне захотелось драников, – поясняет свои действия, разбивая яйца в миску.
Драников ему захотелось… Очень созвучно с тем, что он со мной вытворял…
После позднего обмакивания подрумянившихся драников в сметану, тихих смешков и разговоров на кухне шепотом, чтобы не разбудить Байка, Вадим выполняет выставленное мной условие – засыпает на диване. Вот только я… засыпаю в обнимку рядом с ним.
На завтрак перед парами, когда прихожу с выгула Байка, Чехомов готовит мне кашу, аппетитный запах которой чувствовался еще на лестничной площадке. Усаживаясь за барную стойку, прихожу к выводу, что по пояс голый Чехомов, стоящий около плиты и колдующий над кастрюлей, охрененно смотрится на моей кухне. А еще лучше он смотрится на моем диване. Вообще без одежды…
Вадим паркует машину на стоянке около моего корпуса. А я, вздыхая, смотрю через лобовое стекло на крыльцо универа, заполненное еще не до конца проснувшимися грызунами науки:
– Тяжелая участь девушки Вадима Чехомова по прозвищу Панк – это ловить в лицо и в спину завистливые взгляды одиноких студенток. А может, еще и преподавательниц, одиноких и замужних.
– Ой, Арина Цейц, какой тонкий юмор. Но если ты хотела меня этим как-то поддеть, то у тебя не вышло.
– Да я знаю, что ты эмоционально толстокожий.
– Тебе бы тоже не мешало нарастить броню, чтобы не обращать внимания на тех, кто обсуждает чужую личную жизнь, так как не имеет своей собственной.
– Легко сказать. Мне тут Жанна по секрету призналась, что на нас с тобой даже делают ставки, долго ли мы протянем вместе и кто кого первым бросит.
– Кто лидирует в ставках?
– Ты… – опускаю голову. – По мнению большинства, ты первый меня бросишь.
– Вот людям нечем заняться.
– Я даже могу сказать, кто конкретно организовал этот тотализатор.
– Кто?
– Мила. Видимо, она не теряет надежды, что я буду свергнута с пьедестала. И, может быть, тогда она попытается занять мое место.
– Она уж точно не займет твое место.
– Почему ты так в этом уверен?
– Сердцу не прикажешь.
– А оно у тебя есть?
– Оказывается, да.
– А вот другие в этом не уверены.
– А ты?
– А я… Я знаю, что ты не такой колючий и непробиваемый, каким хочешь казаться.
– Раскусила меня, да? – Тепло улыбается.
– Не без твоей помощи.
Смотрим друг на друга. Молчим.
– Пошли, – произносит после недолгой паузы. Глушит двигатель.
– Куда?
– Провожу тебя до универа.
– Да тут идти-то…
– Я хочу тебя проводить. И при этом держать тебя за руку.
– Твоя одежда в глине. И кроссовки тоже.
Он же так и не переоделся.
– Стесняешься моего внешнего вида?
– Нет. Но на то, как мы держимся за руки, будут смотреть десятки пар глаз. Это ты привык быть в центре внимания…
– Поверь, десятки пар рандомных глаз – ничто по сравнению с двумя парами глаз, принадлежащих моему отцу и Милене. Если не забыла, послезавтра ты с ними знакомишься. А насчет особо любознательных студентов… Пусть пялятся. И пусть поволнуются немного, ведь не все так предсказуемо, как им кажется.