Не так я себе представляла субботнюю прогулку с детьми, на которую нас с Чехомовым позвали Эдик и Соня. Если Геля и Сонин племянник Дима резвятся, смеются, играют в догонялки, с детской непосредственностью держатся за ручки, выбирая, на какую следующую горку им залезть, то мы с Чехомовым ведем себя хуже маленьких детей: дуемся друг на друга, не разговариваем. Я понимаю весь тупизм ситуации: прошло уже несколько дней, а этот татуированный обижулькин-не-пойми-на-что, кажется, не особо рад моей компании.
Хотя он в ежедневных сообщениях сухо интересовался у меня по поводу моего тату. Поэтому я думала, что он перебесился. Но, видимо, ошибалась.
Эдик с Соней, переглядываясь между собой, пытаются как-то вывести нас на диалог. Мы же, если и отвечаем, то будто без какой-либо вовлеченности в разговор.
В очередной раз убеждаюсь, какой Чехомов мастер «заварить кашу». Только лучше бы он меня кормил настоящей кашей (она у него реально вкусная), чем вот этим напускным равнодушием. И при таком раскладе предположение Жанны о настроении и поведении Чехомова, которыми он меня «радует» с момента его неожиданного появления у моего корпуса, уже не кажется мне таким убедительным.
Украдкой наблюдаю за Эдиком и Соней. Как между ними все естественно и нежно, аж завидно. А рядом со мной стоит Чехомов. Близкий, но такой далекий. Хотя бы приобнял меня на людях. А то как-будто его на эту прогулку затащили под дулом пистолета. Сухарь.
Может, он уже жалеет, что связался со мной? Но ведь от наших «отношений» не только я имею выгоду, но и он.
Соня уводит племянника Диму, явно подающего соответствующие сигналы, в туалет. А Геля, оставшись без друга, не знает, чем себя занять. Замечает меня и Чехомова, по ее мнению, явно скучающих в тени большого деревянного автобуса. С сачком в руке подбегает к нам. Внимательно рассматривает. Хмурится. Внезапно передает сачок мне. Берет нас с Чехомовым за руки и ведет куда-то. Я оборачиваюсь на Эдика. Тот, улыбаясь, лишь жмет плечами.
Пока мы направляемся к конечной цели, известной только заметно повеселевшей Геле, продолжаем молчать. Она же, подскакивая на каждом шагу, играючи, сталкивает перед своим улыбающимся лицом наши с Чехомовым руки, которые продолжает крепко держать.
Наконец мы друг друга касаемся, пусть и в такой игровой форме.
Как оказалось, Геля приводит нас к раскрашенной яркими красками лавочке, над которой возвышается надпись: «Лавочка дружбы». Она необычной конструкции: ее сиденье изогнутой вниз формы. Поэтому, когда Геля по очереди обходительно усаживает нас на лавку, вовлекая в какую-то свою детскую игру, мы с Чехомовым, хочешь не хочешь, скатываемся в середину, соприкасаясь плечами и бедрами. А по-другому сидеть на ней не получается. Геля, довольная затеей, забирает у меня сачок и убегает к цветочной клумбе ловить бабочек.
Боясь обидеть дочку Эдика, нарушив правила придуманной ей игры, согласно которой нам с Чехомовым надо сидеть на лавке и «дружить», мы, так как ничего другого не остается, сидим и «дружим».
Интересно получается. Встречаемся мы с ним понарошку. «Дружим» сейчас тоже понарошку. И все из-за того, что постоянно пытаемся беречь чьи-то чувства. А вот свои чувства при этом почему-то не бережем.
Перед нашими глазами Геля безуспешно рассекает воздух сачком.
– Ди-ди, – расстроенно топнув ножкой, смотрит на Вадима, как будто это не она, а он их всех распугал: – Де се баботи?
– Где все бабочки? – Чехомов переспрашивает.
– Дя, – нижняя губка Гели начинает дрожать.
Удивляясь, с какой легкостью он распознает немного коверканный детский язык, поворачиваю лицо в его сторону. Встречаюсь с ним взглядом.
Он такой волнующий и горячий.
Мурашки приятно рассыпаются по всему телу. Еще от Чехомова так вкусно пахнет. Мне так хочется, наплевав на его игнор, уткнуться в изгиб шеи и вдыхать, вдыхать этот запах, пока не закружится голова.
Но Чехомов, как мне кажется, не настроен сейчас на нежность. Опять в оболочку Панка застегнулся под самую завязку. Невозможный до безобразия.
– Хочешь покажу, где все бабочки? – вспомнив про еле сдерживающую слезы Гелю, подзываю ее рукой.
Геля, шмыгая носом, несмело подходит к нам, волоча за собой по земле бесполезный сачок.
– Все бабочки у меня в животе, – словно показывая фокус, приподнимаю майку левой рукой, так как плечом правой все еще уютно касаюсь Чехомова.
У Гели моментально округляются глаза. Будто боясь спугнуть поселившихся на моей коже крылатых насекомых, она осторожно трогает их пальчиками.
– Не бойся, эти бабочки не улетят, – ласково произносит мой серьезный сосед по лавочке.
Нет ничего прекраснее, чем улыбающийся ребенок и взгляд Чехомова, с нежностью смотрящего на него. Он как будто расцветает.
– Может, и ты хочешь потрогать? – предлагаю Чехомову в надежде, что он и ко мне эмоционально размякнет.
– Пожалуй, откажусь, – подумав немного, обрубает все мои ожидания.
Вдалеке виднеются фигуры Сони, Эдика и Димы. Геля, забыв про все на свете, мигом переключает внимание на них. Убегает, изображая руками взмахи крыльев.
Неловкое молчание. Первая встаю с лавочки.
– Не знаю, чем я заслужила такое отношение, но если ты себя со всеми своими девушками так ведешь, то мне их искренне жаль.
– Нет, я далеко не со всеми так себя веду, – тоже поднимается на ноги. Серьезность на его лице сменяется растерянностью.
– А сдается мне, что у тебя аллергия на человеческие чувства. Иначе по-другому я не могу объяснить, зачем ты меня намеренно обижаешь.
– Я не хотел, – проводит рукой по небрежно уложенным волосам. – Но раз все-таки обидел, можешь выполнить одну мою просьбу?
– Какую?
– Обидь меня в ответ.
– Зачем?
– Хочу кое-что для себя понять.
Его растерянность действует на меня обезоруживающе. Смотрю по сторонам. Пытаюсь на ходу что-то придумать. В итоге выдаю полнейшую глупость:
– Ты мне не нравишься.
– Я это уже слышал.
– Так вот услышь наконец.
Наш с Чехомовым пинг-понг под названием «Брось в собеседника обидой» прерывается тем, что с противоположной стороны площадки нас зовет к себе Эдик, еле прорываясь сквозь детский шум и гам.
В этот день мне так и не удалось выяснить, что же между нами происходит. Даже лавочка дружбы не помогла.
Еще больше у меня возникает вопросов, когда Чехомов вдруг звонит мне на следующее утро в воскресенье. Сообщает, что заедет за мной через час. И на мое: «Зачем и куда мы поедем?» – отвечает: «Я снова передумал. Я все-таки хочу, чтобы ты составила мне компанию».
Такое непостоянство Вадима и некая неизвестность меня откровенно радуют и интригуют. Не знаю почему, но у меня вдруг появляется стойкое ощущение, что должно что-то произойти. Что-то особенное.
Чехомов мог бы с легкостью игнорить меня еще неделю, до Вериного последнего звонка. Но он позвонил. Первый. Поэтому я даю ему шанс реабилитироваться в моих глазах.
В машине он по-прежнему ведет себя сдержанно и немногословно. Этим он немного гасит мою надежду на то, что я снова смогу увидеть нежного и чуткого по отношению ко мне Вадима Чехомова. Не Панка. А именно Вадима.
Он зачем-то привозит меня в свой гараж. Паркует в нем машину. Я вопросов не задаю, просто жду, когда Вадим перестанет ковыряться в мотоцикле.
Понимаю, что неосознанно задерживаю взгляд на Чехомове.
Почему я не могу перестать на него смотреть?
Ведь его внешний вид – это совсем не то, что меня обычно привлекало в парнях. Пытаясь убедить себя, мысленно повторяю как мантру: «Он мне не нравится. Он – не мой типаж вообще». Подумаешь, жгучий брюнет со скверным характером. Зато с глазами как небесная бездна. С такими столкнешься и тут же потеряешь дар речи и остатки здравого смысла. Гипнотизер, чтоб его…
К счастью, сейчас Вадим не обращает на меня внимания, занят своим делом. А я слежу за его движениями: уверенными, завораживающими и как будто кричащими о его каком-то необъяснимом мужском магнетизме. Тишину, застывшую между нами, начинаю не только слышать, но и будто ощущать кожей. Дышу в такт затянувшихся секунд.
Мое пристальное разглядывание не остается незамеченным. Вадим, почувствовав, что я на него пялюсь, поворачивается. Откладывает инструменты в сторону. Медленно, но уверенно направляется ко мне. Нервно сглатывая, быстро опускаю глаза в пол.
Подходит ближе. Еще ближе. Остановка. Меньше, чем на расстоянии вытянутой руки. Чувствую его запах. Обволакивающий. Опасный. Как и сам Чехомов в этот момент. Не понимая, что от него ожидать, настораживаюсь. Замираю.
Только не смотреть ему в глаза. А то как в воронку затянут.
Воздух, перемешанный с витающими в нем неозвученными и запретными мыслями, будто сгущается. Тусклое желтоватое освещение гаража затуманивает рассудок. Такое ощущение, что весь кислород в замкнутом пространстве поглощается Чехомовым, лишая возможности вдохнуть полной грудью.
Медленно скользя взглядом его по торсу снизу вверх, я останавливаюсь на уровне четко очерченной линии скул. Замечаю, что Чехомов мне начинает улыбаться. Одними губами. Тепло и искренне.
Неужели оттаял?
Перехватываю сверлящий меня магический взгляд. Его глаза… Как океан. Северный Ледовитый. От которого мороз колких мурашек по коже. Бездонные. И, кажется, я начинаю в них тонуть.
– Что смотришь? Прониклась симпатией? – врывается в тишину его вкрадчивый голос.
Даже не хочу задумываться над этим вопросом.
– Хорошо, – продолжает, не дождавшись моего ответа. – Согласно гребаным стереотипам, вы, девочки, предпочитаете отвечать на признание. Поэтому, так и быть, я выскажусь первым.
Зависаю, мысленно накидывая варианты, что бы это могло значить.
– Арина, – вот теперь мои взбесившиеся мурашки следуют за движением его холодных пальцев по моей зардевшейся румянцем щеке. – Как ты думаешь, почему я тебя сюда привел?
– Потому что я типа твоя девушка? – наигранно усмехаюсь.
– Не совсем. Мне захотелось, чтобы ты сегодня была рядом со мной.
– Что это значит?
Качает головой:
– Не анализируй. Просто прими как факт.
– Хорошо. Не анализирую. Просто принимаю.
– Умница, хвалю, – вроде и произносит с ноткой сарказма, только эта его словесная ирония играет со мной злую шутку, так как звучит весьма сексуально. – Вот тебе еще один факт: ты меня сейчас чертовски заводишь.
Он обрисовывает меня обжигающим взглядом, а меня штормит от контраста ощущений.
– Другими словами, снова бешу и раздражаю? – пытаюсь разъяснить для самой себя смысл его слов.
– Другими словами, возбуждаешь и отключаешь мозги.
– Эту информацию мне тоже просто принять?
– Нет, тут уже надо что-то делать.
– Какие же твои действия? – инстинктивно шагаю назад, но во что-то врезаюсь. Как оказывается, в капот машины.
– А здесь не только я должен действовать, но и ты.
Шаг в мою сторону. Близко. Мои губы пересыхают от его горячего дыхания.
Он тестостерон выдыхает, что ли?
Учащенное сердцебиение и легкое головокружение путают мысли. Поддаваясь какому-то необъяснимому порыву, хрипло произношу то, что произносить, наверное, не стоило:
– Тогда поцелуй меня.
– Так, как всегда? – намекает на обычно притворное проявление чувств между нами. – Или по-настоящему?
– Здесь, кроме нас, никого нет. Так что как чувствуешь, так и поцелуй.
– Ты же не раз говорила, что я веду себя как бесчувственный сухарь.
– Так опровергни мои слова. Докажи обратное.
– Что доказать? Способен ли Панк на чувства?
– Панк меня не интересует. Сними эту маску. Со мной можно не притворяться и просто быть самим собой.
– Тогда и ты будь сама собой. Не нужно мне врать.
– А я не пожалею?
– Как бы я не пожалел… – громко выдыхает, приподнимает меня за бедра и усаживает на капот. Медленно разводит мои ноги коленом.
Не успеваю опомниться, как он, обжигая дыханием, жадно меня целует. Нагло, без предупреждения врываясь в мой рот языком.
От неожиданности действий его бесстыжих губ я умираю и воскресаю одновременно…