Арина

– Это то, о чем я подумала? – Складывая в уме два плюс два, таращусь на черно-белую вывеску «Тату-салон» во всю кирпичную стену двухэтажного здания.

Чехомов, заехавший за мной в универ и лично доставивший меня на встречу с Эдиком, молчит и улыбается, подталкивая к входной двери.

– Ты хочешь, чтобы я сделала татуировку? Не временную, как на моей руке, а настоящую?! – Все еще не верю, что это вообще ему пришло в голову.

– Нет, этого должен хотеть не я, а ты. Я всего лишь предлагаю тебе избавиться от дурацких комплексов. Вместе с тем устранить еще один пункт, который ты «никогда не…»

Это он про «никогда не делала татуировку»?

– Какая у тебя феноменальная память, – разворачиваюсь к нему лицом. – Тогда давай уж и «я никогда не занималась сексом в машине» исправим.

Чехомов вполне серьезно смотрит на свою машину, затем на цифры часов на дисплее телефона:

– Боюсь, не успеем, – с трудом засовывает телефон обратно в задний карман. – Эдик нас уже ждет. В плане работы он очень пунктуальный. Пошли.

– Да никуда я не пойду, – все еще сопротивляюсь.

– Хорошо подумай. Эдик – отличный мастер.

– Не-не-не, – упираюсь ладонями в грудь Чехомова.

– Эдик не кусается.

– Галя, у нас отмена! – кричу Вадиму в ухо, пытаясь вывернуться из его крепких, но очень приятных объятий.

– Да успокойся ты, трусиха. Мы просто зайдем. Проконсультируемся. Тебя насильно никто не заставит.

– Ты бы еще предложил проколоть мне соски. Эх, меняться так меняться.

– Не, соски твои мы трогать не будем, они и без пирсинга великолепны.

Приятно это слышать. Столь интимные комплименты от самого Панка, опытного, умелого, с лазурной теплотой смотрящего сейчас мне прямо в глаза, мгновенно расслабляют.

– Не бойся, я с тобой, – окончательно обезоруживает искренней улыбкой.

И я уже не замечаю, как Вадим открывает мне входную дверь, поднимается вместе со мной по лестнице.

И вот мы с Чехомовым оказываемся в кабинете Эдика. Атмосферненько. Зеленые стены, увешанные картинами и масками мифологических существ. Огромное зеркало в золотистой массивной раме. Дверь, завешенная эскизами татуировок. В центре кабинета – кушетка, левее от нее – кожаное кресло с подставкой для ног. На табурете на колесиках к нам спиной сидит Эдик, заканчивающий приготовление рабочего места. Стол, лампа, оборудование – все обклеено пищевой пленкой. Кушетка – тоже, но поверх пленки постелена еще и одноразовая простыня.

– Какие люди, – Эдик замечает наше появление.

– Мастер, ты помыл руки? – вместо приветствия Чехомов без спроса берет с полки антисептик и начинает обрабатывать им свои руки.

– Два раза, – Эдик, гримасничая, отвечает другу, а мне кивком указывает на кожаное кресло.

– А кушетку протер? – Чехомов включает «Ревизорро». – А то может вы на ней с Сонькой снова шалили.

– Панк, ты в шары, что ли, долбишься? Кушетка протерта и застелена.

– Я просто беспокоюсь о безопасности Арины.

– Слушай, будешь душнить, я тебя попрошу остаться за дверью. Мне тут аниматоры не нужны. Без тебя справимся.

– А я не для развлечения, а для моральной поддержки.

– Определилась с тем, что будешь бить? – Эдик обращается ко мне, а я от подступающей паники хочу слиться с кожаным креслом.

– А как ты думаешь, если я только десять минут назад узнала, что попала к тебе на тату-сеанс? Я не уверена, что вообще на это решусь.

– Арин, Панк мне вкратце описал всю ситуацию. Позволишь взглянуть?

– Взглянуть на что?

– На твой живот. На животе ведь будем бить? – оглядывается на Чехомова. Тот кивает.

Вот какой! Все за меня решил.

Прожигая голубоглазого взглядом, несмело приподнимаю футболку. Оголяться перед Эдиком немного неловко.

– Я-то думал, здесь масштабы посолиднее, – Эдик выносит свой вердикт.

– Что ты имеешь в виду?

– Думал, родинки гораздо крупнее и что их больше. А они вполне себе аккуратненькие. Маленькие. Да их и не так много.

– Вот и я не знаю, чего она стесняется, – Чехомов, пытаясь меня приободрить, подмигивает. – Как по мне, они прекрасны.

– Девочки такие девочки, сам знаешь. В моей практике я девчонкам чего только не перекрывал: и старые татуировки, и шрамы, и ожоги. Но у Арины – родинки. По ним мы бить не будем. Сами понимаете – нельзя. Но обыграть их красиво можно. Контуром, без плотной заливки.

– А давай забабахаем фрихендом?

– Мне-то без разницы, как работать. Главное, Арине определиться, что будем бить. И будем ли вообще.

По моему лицу Эдик считывает, что я до сих пор не нахожу татуировку на моем теле хорошей идеей, поэтому, уступая табурет Чехомову, объявляет:

– Вы тут думайте, а я пока позвоню Соне, с вашего позволения.

– Ты на меня злишься? – Чехомов вмешивается в мои мысли, когда мы остаемся наедине.

– Немного.

– Но я же хочу как лучше.

– Знаю… Поэтому и злюсь, – нервно усмехаюсь.

– Послушай меня. Мы можем уйти. Прямо сейчас. Но ты выйдешь из этого кабинета, и ничего не изменится. Ты все так же будешь париться насчет родинок, стесняться их, прятать под слитным купальником. А я всего лишь предлагаю что-то поменять. Возможно, ты станешь чуточку увереннее и наконец полюбишь свое тело, которое у тебя и так охуительное. Со всеми родинками. Это я тебе говорю как парень. Но в любом случае решать тебе.

– Но если мы уйдем, то… Эдик ведь на меня выделил свое рабочее время. Некрасиво как-то получится.

– Вот это тебя должно меньше всего волновать. Тем более за сеанс я ему уже заплатил. В минусе он не останется.

– Как заплатил?

– Ручками, – шевелит перед моим лицом пальцами. – Ты можешь хотя бы насчет этого не беспокоиться? Окей? – Наклонившись немного вперед, берет меня за руку, расписанную хной. Рассматривает узор из завитков и точек.

Его близость, прикосновения, размеренное дыхание и чумовой запах успокаивают.

– Скажи, а ты почему забил половину тела? Не похоже, что ты тоже чего-то стеснялся.

– Татуировки – это моя защита, – Вадим поднимает на меня голубые глаза.

– От кого?

– От того, кто оценивает людей только по внешности.

– Но ты, как я поняла, не очень-то и любишь их демонстрировать. Была бы возможность, ты бы все свои татуировки всегда скрывал под рубашкой.

– Мои татуировки – они только мои. Многие из них очень личные. Значение и смысл некоторых ты уже знаешь.

Язык так и чешется спросить его про лавровую ветвь на ключицах, но Вадим неожиданно сам начинает делиться:

– А вот, кстати, лавровой веткой, – моей рукой, которую продолжает крепко держать, касается своих ключиц, – мне Эдик перекрывал шрам, который я заработал, когда меня в пятнадцать лет сбила машина. Меня этот шрам долгое время жутко нервировал, так как напоминал мне об… – сглатывает, опуская взгляд. Боль пронизывает его лицо.

Я, будто перенимая эту боль, чувствую, как она растекается внутри меня чем-то сдавливающим и удушающим. Прикрываю глаза. Не дышу. Касаюсь своим лбом лба Вадима.

– Знаешь, что я почувствовал тогда? – шепчет.

– Что? – Готовлюсь услышать от него все что угодно. О процессе нанесения татуировки, например. А, оказывается, совсем не о том он хочет мне рассказать.

– Она держала меня за руку… Потом этот противный скрип тормозов… А я по инерции продолжал шагать вперед. И тут, я не знаю, как это объяснить, меня как будто кто-то подхватил под руки и унес с дороги. Я понимаю, я не сумасшедший, я не птица и летать не могу. Но, клянусь тебе, так оно и было. Если бы не этот мой секундный полет, я б не только травмой мозгов отделался и шрамом на ключицах, – гладит мое колено. – Ты спросишь меня: «Почему именно лавровая ветвь?» А я тебе отвечу: «Она напоминает мне крылья ангела…»

На его откровения я боюсь сказать или сделать что-то не то. Ведь Вадим впервые сам мне говорит о том, что случилось с ним и его мамой десять лет назад. Он сейчас физически так близко от меня, буквально на расстоянии взмаха ресниц. И, что самое главное, эмоционально он тоже рядом. Это необъяснимо и неописуемо. Но это ощущаемо.

– Пойду скажу Эдику, что мы уходим, – не вставая с табурета, Вадим отъезжает назад и только потом, громко выдыхая, поднимается с места.

– Подожди, – останавливаю его. – Я… решилась…

– На что? – Часто моргает, будто сдерживает себя от какой-то непозволительной эмоции.

– На татуировку.

– Точно?

– Точно… Зови Эдика, пусть сделает мне красоту.

Вадим, слабо улыбнувшись, выходит за дверь. А я, нервно кусая губы, прикидываю в голове, какое изображение хотела бы видеть на животе. Но мои размышления перебиваются всплывающими мыслями: а как на татуировку отреагируют мои родители? Отец, как человек консервативный, вообще считает, что тату себе набивают только зэки и проститутки. Но никак не приличные девушки. И еще. Вот если бы только представить, что Чехомов был бы моим реальным парнем. И я его рано или поздно привела бы знакомить с родителями, отца бы точно инфаркт схватил на месте при виде Вадима без рубашки.

С другой стороны, а с чего бы Вадиму перед отцом без рубашки расхаживать при знакомстве? Ладно, окей, не в рубашке, а в футболке. В таком случае татуировки же видно.

Так, а чего это я тут себе нафантазировала? Какое еще знакомство с моими родителями? Мы с Чехомовым и пара-то ненастоящая. Я бы еще начала примерять себе его фамилию и придумывать имена будущих детей. Бред бредовый.

– Ну что, пациент, – раздается бодрый голос Эдика, ловко натягивающего на ходу медицинские перчатки, словно хирург перед операцией, – укладывайтесь поудобнее на кушетку. Будем творить волшебство.

Следом за ним шагает Чехомов, повторяющий за Эдиком те же самые действия.

– А тебе это зачем? – Разуваясь, присаживаюсь на кушетку и не свожу глаз с перчаток на руках Вадима.

– У меня тут родилась одна гениальная мысль, – забирает маркер, который передает ему Эдик. – Ты же еще не придумала эскиз?

Мотаю головой.

– А я придумал. Снимай футболку.

– Твоя мысль действительно гениальная, – настороженно на него смотрю.

Чехомов подкатывает под свою попу табурет. Садится напротив меня:

– Ткань нам может мешать. А Эдика не стесняйся, он сейчас в первую очередь – твой мастер.

Перевожу взгляд на Эдика.

– Ты для меня сейчас не девушка моего друга, а клиент. Безликий и бесполый. И выше зоны моей работы – твоего живота – я ничего замечать не буду.

– Еще б ты замечал, – Чехомов поворачивается в его сторону. – У Соньки своей будешь замечать. А это все мое, – просовывает левую руку под мою футболку. – И то, что выше, и то, что ниже живота, – гладит большим пальцем покрывшуюся мурашками кожу.

– Что все-таки в твоей руке делает маркер? – перевожу тему, пока окончательно не поплыла от его слов, но в большей степени от его прикосновений.

– Буду рисовать тебе эскиз, – наблюдает, не отрываясь, за тем, как я немного заторможенно снимаю с себя футболку.

– Ты предлагаешь доверить тебе татуировку, которая останется со мной на всю жизнь?

– Уверен, ты оценишь, – выражение его лица меняется с игривого на сосредоточенное, когда без моего окончательного разрешения он приступает к эскизу.

Слежу за кончиком маркера, аккуратно скользящего по моей коже и оставляющего на ней красные линии.

Что же он задумал?

Линии постепенно складываются в узнаваемый контур. Три небольшие бабочки, очень похожие на те, что он изобразил для меня на флаере.

– Почему именно бабочки? – задаю ему тот же вопрос, что и тогда, в автобусе, когда я сидела у него на коленях.

– Не знаю, – жмет плечами, – пусть они будут тебе напоминанием о том, с каким классным парнем ты встречалась, – с теплым озорством стреляет в меня голубыми глазами.

– От которого у меня порхали бабочки? – усмехаясь, цитирую его.

– Ну ведь порхали же?

Порхали.

– Если ты хотел, чтобы мое тату ассоциировалась именно с тобой, то мог бы сразу лепить Чебурашку в полный рост.

– Спасибо, что не крокодила Гену. Говорят, что я вроде как симпатичный и на крокодила не похож.

– Не, ты скорее старуха Шапокляк.

– Такой же старый?

– Такой же вредный.

– Я, вредный? В каком месте? – наигранно удивляется.

– Так, котятки, вредные места друг другу покажете позже, – Эдик меняется с Вадимом местами и забирает у него маркер. – А мне надо все прорисовать и добавить элементов, чтобы картинка была топчик.

В руках мастера бабочки приобретают более реалистичные очертания. Но для меня пока загадка, как же они будут выглядеть по окончании сеанса.

– Будем стараться работать без перерывов, в один заход, – Эдик готовит инструменты. – Потому что тело в таком случае еще не успевает избавиться от стресса, и тебе может быть не так больно, чем если постоянно останавливаться. Обезбол тоже не предлагаю, так как тату у тебя будет не гигантских размеров. А отходосы от заморозки бывают хуже, чем сам процесс. Тут лучше потерпеть. Плюс обезбол делает кожу дубовой, и пигмент может плохо под нее залетать.

– Как скажете, мастер, – принимаю полулежачее положение. Для удобства мне регулируют подголовник кушетки.

– Погнали? – Эдик надевает черную медицинскую маску на лицо.

Чувствую, как кожу живота чем-то обрабатывают. Немного растягивают пальцами и приступают непосредственно к работе.

Мои ощущения? Не самые приятные. Точно не касания перышка.

– Ну как? – Вадим сверху смотрит на меня обеспокоенно.

– Как будто мне сразу несколькими пинцетами выдирают волосы на теле. Причем одновременно.

– Мой дед любил цитировать Тараса Бульбу в подобные моменты: «Терпи, казак, атаманом будешь», – приободряюще-нежно гладит меня по плечу.

– Да куда я уже денусь. Дело начато, – немного морщусь. – Но ты будешь мне должен за то, что втянул меня во все это, – снова морщусь. Но понимаю, что красота требует жертв, поэтому терплю и смотрю на Чехомова, чтобы абстрагироваться.

– Готов разделить с тобой боль.

– Каким образом?

– Любым образом.

Не знаю, сколько я вот так лежу, но Чехомов все это время меня развлекает. Показывает на телефоне женское сумо. Колко его комментирует, веселя и отвлекая от болезненных ощущений, из-за чего Эдик частенько на нас шикает, так как от смеха начинает содрогаться мой живот.

– Ну вот и все. Ты молодец. Вела себя как боец. Не вгрызалась в кушетку зубами и не клялась меня убить после сеанса, – произносит Эдик, когда заканчивает работу. – Можешь смотреть, прежде чем я обработаю тату пенкой и заклею заживляющей пленкой.

За весь сеанс я ни разу не посмотрела, как под татуировкой исчезали мои родинки. Но пришло время взглянуть на то, что стоило моих страданий.

Три прелестные бабочки. Чисто контур. По краям немного коричневого цвета, а в середине – оранжевого. И мои ненавистные родинки так удачно замаскировались в точечном рисунке крыльев. Их даже не найдешь, если не знать, что они там есть.

– Нравится? – Вадим, кажется, любуется бабочками вместе со мной.

Ничего не говорю, лишь улыбаюсь. Не могу выразить словами эмоции.

Арина Цейц и татуировки. Вещи, казалось, несовместимые. А тут разрыв шаблона.

– Три бабочки – символ трансформации, возрождения и свободы, – Вадим с таким восхищением рассматривает мое тату, которое уже обрабатывают охлаждающей пенкой и заклеивают пленкой.

– Пленку не снимай дня три. Мочить можешь, – Эдик инструктирует. – Я видел, Панк для дальнейшей обработки тебе все купил. Думаю, ты справишься. Но на всякий случай дам тебе памятку, как ухаживать.

– Я проконтролирую. – Вадим помогает мне надеть футболку.

По пути домой в машине Чехомова скидываю Жанне фотографию татуировки. Таких перемен от меня подруга точно не ожидала. Я же ей так и не рассказала, куда сорвалась с Вадимом посреди учебного дня.

Ответ Жанны:

Жанна

как же плохо Панк на тебя влияет

«Влияет… – засматриваюсь на его сосредоточенный профиль. – Вот как мне его бросить, когда он навсегда поселил бабочек у меня в животе?»

– Не можешь придумать предлог, чтобы порвать со мной? – Вадим улыбается, продолжая смотреть на дорогу и в зеркала.

– Что-то ничего в голову не лезет.

– Как тебе такая душещипательная версия: я доставил тебе слишком много боли.

– Если ты о тату, то прибить тебя, конечно, хотелось пару раз во время сеанса, но чтобы бросить из-за этого, – нет.

– О! У Эдика в кабинете ты мне сказала, что я тебе должен. Каким будет мое наказание?

– Думаю… – открываю диалоговое окно сообщений и спрашиваю мнение «знатока» Жанны. – Ты все еще готов разделить со мной боль? – задаю вопрос Чехомову, когда он, провожая, курит около моего подъезда.

– Я от своих слов не отказываюсь.

– Тогда поднимайся ко мне.

– Что ты собралась со мной делать? – давится сигаретным дымом. – Пытать? Бить плеткой? Капать на меня горячий воск?

– Такой роскоши не имеется. Зато есть кое-что другое. Сейчас узнаешь.

Когда заходим в квартиру, я отправляюсь на поиски нужной мне вещи, а Вадим, усаживаясь на диван, сразу попадает в объятия Байка.

– Старенький, конечно, – верчу в руках прибор. – Я им уже сто лет не пользовалась. Но работает исправно, – переключаю в положение «оn». – О, жужжит.

– Это же не секс-игрушка?

– Нет. Это эпилятор. Слышал о таком устройстве?

– Ты мне хочешь его подарить? Только зачем он мне? Или ты намекаешь на какие-то определенные места на моем теле, требующие особого внимания? Так у меня там вроде как все аккуратно.

Аккуратно. Даже более чем.

– Я же не изверг, чтобы заставлять тебя трудиться над деликатными, особо чувствительными зонами. Ты всего-навсего побреешь эпилятором небольшой участок на ноге.

– Чего?

– А что ты на меня так смотришь? Ты же был готов со мной разделить боль. Так вот, разделяй. Смелее, – щелкаю перед его лицом кнопкой включения.

Эпилятор приободряется: «Вж-ж, вж-ж». А вот Чехомов напрягается:

– Может, не надо?

– Мы же, девушки, как-то терпим подобные муки.

– Это же адски больно.

– А кто мне говорил, что боль граничит с удовольствием? Сейчас я тебе подарю удовольствие.

– Ладно, – не теряя сомнений, соглашается. – Что я, не мужик, что ли? – снимает с себя джинсы.

На какие только уловки не пойдешь, чтобы снова увидеть Чехомова без штанов.

– Брей… – вытягивает ногу на диване.

– «Терпи, казак, атаманом будешь», – касаюсь насадкой его бедра.

Не прохожу и пары сантиметров, как, закрывая рот рукой, Чехомов успевает прореветь на всю квартиру: «Твою ж!!!»

Вот так-то, Чебурашкин…