Арина

Вадим снимает с головы ободок со светящимися рожками демона. Заторможенно проводит рукой по взъерошенным волосам, присыпанным разноцветной дымкой. Будто бы пребывая в какой-то растерянности, произносит:

– Значит, как сотрется эта ласточка, нарисуем тебе другую, – слабо, но искренне улыбается сестре.

Облегченно выдыхаю про себя, пряча лицо за сиренью, лишь глазами оценивая обстановку.

Вера разворачивается спиной к Максиму, демонстрируя татуировку. Тот с неподдельным интересом ее рассматривает, касается пальцами контура. Вера смеется, так как ей и щекотно, и (я уверена) приятно.

Я разделяю с Верой ее эмоции и ощущения. Знаю: когда тот, кто симпатичен, тебя касается – это о-о-очень приятно.

Чехомов, к моему удивлению, не заламывает Максиму руки за несанкционированный телесный контакт с сестрой. Видимо, его мысли заняты чем-то другим.

А я, глядя на него, вспоминаю, как расспрашивала его в бассейне во время нашего вынужденного свидания про татуировки. И то, как он с непроизвольной нежностью, с которой на тот момент совершенно не готов был со мной делиться, объяснял их значение.

Их мама… О таком повороте событий в прошлом в семье Чехомовых я и подумать не могла… Теперь это многое объясняет.

Но я не буду закидывать вопросами и заставлять ковыряться в воспоминаниях. Он мне сам все расскажет, если посчитает нужным. Как Вера.

Рассматривая сквозь веточки сирени ее брата, прихожу к выводу, что на меня сейчас смотрит немного потерянный маленький мальчик Вадим в теле взрослого татуированного парня по прозвищу Панк. Его взгляд не надменный, не убийственный, как обычно. А скорее откровенный, чистый, без примеси поддельных эмоций. Даже цвет глаз в данный момент описать одним словом трудно. Если только «завораживающий». И то это не цвет, а сочетание самых разных оттенков.

Не знаю, что мной движет, но мне так хочется стереть с его лица застывшее замешательство. Хочется вернуть озорство в глазах и бесячую ухмылку на этих красивых губах.

А значит, надо снова пустить в ход флирт. Прикрытый, неприкрытый – как получится. Осторожно подхожу к Вадиму по притоптанной траве.

– Я действительно плохая девочка. Не поблагодарила тебя за букет, – робко стираю зеленый порошок краски с его четко очерченной скулы. Затем смахиваю красную пыль с металла сережки в ухе.

Вадим мягко перехватывает мою руку. Ведет пальцем по цветочному узору из хны.

Мне тоже щекотно и так приятно.

Разворачивает ладонью вверх и продолжает что-то невидимо рисовать на моем запястье. Там, где бешено начинает биться пульс.

– Значит, тебя ждет наказание, – говорит тихо и завораживающе.

– Какое? – Слежу за движением его пальцев.

– Я тебе тут задолжал поцелуй.

– Французский? – Я поднимаю на него глаза.

– Нет. Но этот поцелуй тоже с языком, – вот уже и хитреца проявляется в его взгляде.

Непонимающе отстраняюсь. Вадим отпускает руку, надевает на мою голову ободок с рожками. Расправляет волосы.

– Буду действовать согласно инструкции, написанной на твоем нижнем белье.

«Целуй».

– Ты про… – чувствую, как загораются смущением мои щеки. Теперь они так же пылают, как рожки на ободке.

Оборачиваюсь на Веру с Максимом. Они отошли в сторону палатки с шариками и о чем-то мило шепчутся, собственно, как и мы с Чехомовым.

– Мне назвать вещи своими именами? – Вадим ухмыляется.

– Попробуй, – чтоб не смотреть ему в глаза, рассматриваю многочисленные пурпурные цветки сирени в букете.

– Ку… – дразняще произносит первый слог.

– О, – резко перебиваю, – пять лепестков! Можно загадать желание!

– Цыц, ты такая милая, я не могу, – Вадим в улыбке сверкает белоснежными ровными зубами. – То трусы мне при всех показываешь, на что-то явно намекая, то…

– Ни на что я тебе не намекала.

Ну если прям совсем-совсем чуть-чуть.

– Давай сюда свои пять лепестков, застенчивая ты моя. Я загадаю желание, – отрывает цветочек и укладывает его себе на язык.

Когда же я познакомлюсь с его языком? Может, все-таки согласиться на «наказание»? Тогда хоть в такой форме получится.

– Хочешь узнать, что я загадал? – спрашивает после пережевывания и проглатывания.

– Так не сбудется же.

– Осуществится мое желание или нет, будет напрямую зависеть от тебя. А не от магических свойств пяти лепестков сирени или от того, что я произнес загаданное вслух, – дергает меня за подол платья. – Ну так что, рассказать?

– Наверняка что-нибудь пошлое?

– Не пошлое, а естественное. А что естественно, то не без оргазма, – подмигивает голубым, как небо над головой, глазом. Приобнимает за талию.

Через все тело пробегает жаркая волна, и Чехомов может заметить ее по проступившим на моей коже мурашкам.

– Нам сегодня уже расставаться, так что ничего не получится, – наигранно вздыхаю, переводя взгляд вниз на нашу обувь, такую же перепачканную краской, как и одежда.

– А как же прощальный секс? – томно. – Поговаривают, что он бывает очень горячим.

Он меня просто касается, а мне уже горячо, хоть платье срывай…

– Я не могу этого знать. Когда у меня был последний секс, я никак не предполагала, что он будет прощальным.

– Не надо вспоминать бывшего парня при действующем.

– Так ты же ненастоящий.

– А желание врезать этому недоумку у меня может возникнуть вполне настоящее.

Закрыв рот и прикусив губу, снова смотрю на сирень.

– Вот, держи, – Вадим срывает с букета еще один пятилистный цветочек, – это твой. Загадай что хочешь. Обещаю, исполню.

– Прям все-все?

– В рамках Уголовного кодекса РФ, – снова повторяет эту многозначительную фразу.

Как он там сказал? «Что естественно, то не без оргазма?»

Поправляю ободок на голове. Аккуратно беру маленький цветочек сирени с раскрытой ладони Чехомова. Под его пристальным взглядом кладу себе на язык.

В этот день, видимо, суждено исполниться не только Вериным желаниям, но и моим. Вот только что же мне загадать?

Что, что… Вадим предлагает мне услуги доброго волшебника, исполняющего этим вечером любую мою хотелку.

И вот он передо мной – настоящая татуированная хотелка. Стоит сейчас взлохмаченный, испачканный где только можно и нельзя цветной красочной пылью, так сексуально вспотевший. В грязных (о боже, где это видано?!) кроссовках. В мятой футболке и шортах (и под всем этим, к моему сожалению, или радости, я прекрасно осознаю и представляю, что скрывается).

Чехомов. Что б тебя. Ты. Просто. Какой-то. Чертов. Ходячий. Оргазм.

И спасибо тебе. Теперь я знаю, что это такое. И очень. Очень хочу повторить свои ощущения. Так что, может, пусть мои желания будут совпадать с твоими желаниями? Чего я теряю?

Вглядываюсь в хитрющие глаза Вадима, в которых отражаются бегущие облака.

– Что-то ты долго думаешь, – отмечает затянувшуюся паузу.

– А ты что-то долго меня обнимаешь.

– Так имею на это право. Ты моя девушка. Пока еще.

– Тогда поцелуй меня. Как пока еще свою девушку, – с намеком закидываю руку с букетом ему на плечо, а пальцами другой руки провожу по ключицам, выглянувшим в вырезе футболки.

– «Поцелуй» – и есть твое желание? – Обжигающе гладит мою поясницу.

– Нет, просто Вера с Максимом смотрят в нашу сторону.

Им самим при нас неудобно нарушать дистанцию. Разве что касаются друг друга плечами и притоптывают траву в нерешительности. Максим из руки в руку перебрасывает бутылку с газировкой, а Вера то и дело приглаживает волосы.

Вадим, быстро обернувшись, проверяет правдивость моих слов:

– Хорошо. Только не забывай, – его губы приближаются к моим: – За мной еще другой поцелуй, – напоминает. – У нас же с тобой типа высокие чувства?

– Типа… – не выдерживая его близости, закрываю глаза. Слышу жаркое сбитое дыхание. Чувствую мозгоотключительный и мурашковключительный запах.

– А чем «выше любовь, тем ниже поцелуи», – а вот теперь ощущаю неторопливые, смакующие прикосновения его губ к моим, покалывающим от нетерпения.

– Опять дрожишь, – отстраняется.

– Это все прохладный ветер, – подергиваю плечами. Открываю глаза.

Нет. Это все ты.

Мягко улыбнувшись, Вадим стучит пальцем по светящимся рожкам ободка на моей голове. Целует меня в кончик носа, затем в губы, и снова в нос.

– Грейся, демоненок, – крепко обнимает.

Стиснутая в объятиях сильных рук, в растерянности прижимаюсь щекой к его груди.

– Скажешь, как согреешься. Крикну птенчикам-школьникам, что мы закругляемся, – целует меня в макушку.

И тут у меня неожиданно появляется желание погреться подольше…

* * *

Домой возвращаемся также на автобусе. Вера с Максимом на этот раз занимают места в конце салона. А мы с Чехомовым – в середине. Несмотря на наличие одиночных свободных мест, Вадим снова усаживает меня к себе на колени. Внешним видом нашей компании здесь никого не удивишь и не испугаешь, так как почти весь автобус занят участниками фестиваля.

– Вот че они уселись сзади? – Вадим с завидной периодичностью дергано оборачивается.

– Чтобы ты их затылки не сверлил взглядом.

– Еще бы мне не сверлить. Ишь, чего захотел. В кафе он Веру завтра приглашает. А больше ничего ему в газетку не завернуть?

– Когда Максим не делает никаких шагов в сторону Веры, мы все дружно его ругаем за тормознутость и бездействие. Когда, вот же, приглашает Веру в кафе, все опять не так. Ты уж определись, как ему поступать, чтобы ты одобрил.

– Хочешь сказать, что за один вечер он вдруг воспылал к моей сестре трепетной любовью? Я должен ему поверить? Ха.

– Не любовью, конечно. Она редко когда возникает по щелчку пальцев. Скорее, симпатией. Они же первый раз провели время в такой неформальной обстановке. Их не окружал никто из школы, никто не встревал в их разговоры. Они были предоставлены друг другу. В такие моменты как будто заново раскрываешься и ведешь себя более естественно, не играешь на публику.

– Все равно он мне не нравится, – выдает по-детски недовольно.

– Ну знаешь, ты мне тоже не нравишься, но я же сижу у тебя на коленях. – В отместку за сказанное Чехомов меня щипает в бок. – Ай, – подпрыгивая, пихаю его локтем. – А с Максимом тебя никто и не заставляет дружить. Но хотя бы дай ему шанс. Ты же видел лицо Веры. Она так готовилась к этому дню, а сейчас как лампочка освещает эмоциями весь автобус. Мне кажется, она даже про нас с тобой забыла.

– Вот это меня и настораживает. – Видимо, чтобы как-то справиться с нервами, выдергивает из моих пальцев рекламный флаер, который мне вручили на автобусной остановке. – Ручка есть?

Достаю из сумки ручку, передаю ему. Чехомов начинает что-то рисовать на обратной стороне флаера, предварительно уложив его мне на бедро. А я утыкаюсь взглядом в окно, разглядывая пробегающий за ним город.

– Ты ревнуешь Веру к Максиму?

– Не знаю, – бурчащий ответ Чехомова звучит неубедительно, – но я не хочу, чтобы она наделала глупостей.

– А на чьих же глупостях она, по-твоему, должна учиться, как не на своих? Может, на твоих?

– Нет, на моих точно не надо… И что ты предлагаешь? Спокойно смотреть на то, как она в случае чего снова прибежит вся в слезах и запрется в своей комнате?

– Нет, я предлагаю тебе поступать так, чтобы Вера, что бы ни случилось, без какого-либо чувства стыда, вины или неловкости первым делом могла подумать о тебе. Что именно ты, как старший брат, ей точно поможешь. Что она всегда может на тебя положиться. Что ты не осудишь и не будешь читать нотации в духе: «А я же тебе говорил». Всегда выслушаешь и пожалеешь. Потому что, когда есть такой надежный тыл, наверное, ничего в жизни не страшно.

– А у тебя был такой тыл?

– Старшего брата, как ты знаешь, у меня нет. Что касается отца… Скорее нет, чем да. Я не могла доверить ему какие-то свои девичьи секреты, переживания. Мне всегда было слегка неудобно вываливать на него свои проблемы. Не хотелось его подвести или не оправдать ожиданий. Это часто меня удерживало от того, чтобы с отцом чем-то делиться, – перевожу взгляд на букет сирени и предаюсь воспоминаниям: – У меня была одна подруга в школе, которая гордо заявляла парням: «Обидишь меня – мой отец тебя из-под земли достанет и голову на хрен оторвет». Я ей по-доброму завидовала, так как не могла похвастаться тем же. А для девочки такая мужская поддержка от родного человека очень важна. Так будь для Веры этой поддержкой. Даже если она сделает что-то не так. В том числе – выберет не того, по твоему мнению, парня.

– А если Максимка опять ее расстроит своими поступками?

– Достанешь его из-под земли и оторвешь ему на хрен голову.

– Это я запросто. Это я с радостью… То есть Веру все-таки отпустить завтра в кафе?

– Извини, может, я скажу тебе то, что абсолютно меня не касается…

– Говори.

– Не превращайся в вашего отца или мачеху. Вера умная девочка. С головой на плечах. Своими запретами ты не огородишь ее от ошибок, а только искоренишь все доверие между вами.

– Как с вами, девушками, сложно…

– К нам, как и к вам, нужен особый подход. Вот и все.

– Да уж. Настолько особый, что порой закипает мозг.

Обращаю внимание на его рисунок.

– Красивые бабочки.

– Ты считаешь? – Стучит ручкой по флаеру.

– Да. Почему именно их нарисовал?

– О-о-о, готова, чтобы в твои уши сейчас полилась ваниль?

– Ваниль от тебя? Это редкое явление. Но я готова послушать, – чуть поворачиваю к нему лицо.

– Эти бабочки скоро будут порхать у тебя в животе.

– От самого величества Панка, я так полагаю? – усмехаюсь.

– От кого ж еще.

– Как самонадеянно. Но спасибо, – боковым зрением вижу, что Чехомов улыбается. – Разреши оставить рисунок себе? Чтоб бабочки никуда не улетели.

– Забирай. И рисунок, и бабочки теперь твои, – гладит мои колени.

От его таких простых, но очень приятных прикосновений щекочущее тепло разливается у меня там, где не следовало бы в данную секунду.

Тише, тише, бабочки. Еще рано…

* * *

Поздним вечером, перед тем как за мной должен был заехать Чехомов, гуляю по парку с Байком. Странно, но не ощущаю какого-то мандража. Как будто то, что у меня (вроде как) намечается секс!!! С Чехомовым!!! – это само собой разумеющееся и вполне обыденное дело. Как тарелка каши на завтрак.

Конечно, я могла бы и отказать Вадиму. Послать его. Перевести все в шутку. Но, может, пора уже прекращать париться, кто там чего подумает, в том числе и сам Вадим, а в кои-то веки следовать своим желаниям? Как однажды мне сказала Жанна: «Все мы люди, все мы трахаемся». Так ведь оно и есть. Это естественно – испытывать физическое влечение к привлекательному парню, который однажды уже показал мне, какое я, оказывается, могу получать удовольствие. Словами неописуемое.

Вспоминаю наши шалости с Вадимом в джакузи и не доведенные до логического конца обнимашки с ним у меня дома… Честно? Нестерпимо хочется почувствовать себя прижатой его татуированным телом или усесться на него сверху. Смешаться с ним запахами, стонами, испариной, мурашками. Оставить в порыве страсти на его спине или ягодицах борозды от ногтей или следы от поцелуев-укусов на его шее. Разрешить Вадиму оставить на мне отметины, там, где ему только вздумается…

Пребывая в своих мыслях, следуя за натянутым поводком Байка, спотыкаюсь о какую-то корягу, торчащую из земли. Чертыхаюсь и на себя, и на так некстати пиликнувший уведомлением телефон.

Открываю входящее сообщение. «Чебурашкин» прислал видео. Короткое. Буквально секунд на десять. В кадре темнота. Лишь чем-то магическим подсвечивается его обнаженный татуированный торс, по которому от живота до поднятого подбородка он медленно ведет рукой по перекатывающимся буграм мышц. И ведь специально так глубоко дышит, чтоб все эротично вздымалось, а татуировки на его теле будто оживали.

С приоткрытым ртом ставлю на повтор это видео несколько раз. Чувствую, как внутри меня пробуждаются порхающие бабочки.

Будь неладен Чехомов, со своим рисунком на флаере. Ведь все сбывается, как он напророчил.

Арина

Это что за самолюбование?

Печатаю ему, стараясь снова не споткнуться в полумраке парка.

Чебурашкин

Это не самолюбование, а разогрев для тебя. Не что иное, как визуальная прелюдия.

Арина

А я тебя могу разогреть разве что видом растянутой футболки в собачьей шерсти.

Печатая, врезаюсь в так не вовремя тормознувшего посреди тропинки Байка. Снова чертыхаюсь.

Чебурашкин

Твою растянутую футболку я с превеликим удовольствием с тебя стяну… А вообще я уже стою около твоего подъезда. Жду.

Быстро сворачиваю переписку и, ускоряя шаг, направляюсь с Байком в сторону дома.

Переодеваюсь, кружась перед зеркалом возле кровати. Затем глажу Байка, который сидит у входной двери, провожая меня, и выхожу из квартиры.

– Обязательно так громко тарахтеть в жилом дворе? Может, кто-то уже собирается спать? – вместо приветствия кидаю претензию приехавшему на мотоцикле Чехомову.

– Есть такая англоязычная поговорка, которая дословно переводится как «Громкие трубы спасают жизни». На трассе мотоцикл часто не успевают заметить. Например, при перестроении. А вот его громкий мотор автомобилист наверняка услышит, – Чехомов протягивает куртку, шлем и балаклаву.

– Так мы же сейчас не на трассе, – упаковываюсь в защиту.

– А я хочу, чтобы все услышали, с кем ты в этот вечер уехала. В особенности тот дед, который снова курит на балконе первого этажа и пялится на нас.

– Вообще-то, как оказалось, это не дед. А мужчина лет пятидесяти. Он сегодня со мной поздоровался и придержал мне дверь, – залезаю на мотоцикл, обхватываю Вадима со спины.

– Пусть этот старый конь еще кое-что у себя попридержит. Будет знать, как подкатывать к моей девушке, – со щелчком закрывает визор шлема.

– Чехо-о-омов, – мое к нему обращение со вздохом отчаяния заглушается громким ревом приходящей в движение «Хонды».