«Я ее парень», – звучит раскатисто в уличной вечерней суете, будто специально стихнувшей в эти секунды. Чтоб все те, кто кучкуется у клуба, могли отчетливо слышать весомый и о-о-очень для меня неожиданный аргумент Чехомова, закатывающий в асфальт моего бывшего по самую его блондинистую макушку.
– К-кто? – Ковердяев закашливается скорее от изумления, чем от сигаретного дыма, надменно выпускающегося в его сторону.
– Парень, друг, любовник. – Чехомов уверенно берет меня за руку и переплетает наши пальцы. – А вот кто ты? И какого хрена ты портишь настроение моей девушке?
Молчание.
– Вадим, пойдем… – с осторожностью избавляю остолбеневшего Ковердяева от необходимости что-либо отвечать грозно настроенному Чехомову, а саму себя – продолжать испытывать офигевание от происходящего.
Я-то прекрасно понимаю, что Вадим догадался, кто перед нами стоит. Его уходящие в зелень глаза с презрительным прищуром, направленные на Ковердяева, говорят красноречивее любых слов.
Ковердяев. Какой же он сейчас жалкий… Что, услышал, как внешне суровый, визуально крупнее его Чехомов назвал меня во всеуслышание своей девушкой и взял за руку, так интерес ко мне снова увял? Как я перестала быть в его понимании свободной, уязвимой и, тем самым, легко уговариваемой, можно дальше не тратить время на лестные слова, лживые улыбки и будто еще связывающие нас какие-то воспоминания?
– Пошли, – Чехомов, соглашаясь со мной, решительным тоном окончательно подводит жирную черту разговору под названием «кто есть кто?» и интонационно закрывает рот Ковердяеву, который и так, выпучив глаза, молчит, словно разучился изъясняться словами.
– Как это понимать? – обращаюсь к моему татуированному спасителю и по совместительству провозглашенному парню.
Ощущаю спиной ошалелый взгляд бывшего, который своим нежданным появлением на рок-вечеринке для студентов нашего универа после стольких месяцев затишья вновь вызвал во мне душевный дисбаланс.
– Сегодня вечером на глазах у этого хлюпика мы изображаем пару. – Чехомов останавливается, перекрывая мне дорогу к клубу своим телом. Слова произносит негромко, чтоб слышала только я. – Можешь не беспокоиться, что он к тебе еще раз подойдет или когда-нибудь заговорит. По нему видно, что он из тех слабаков, которые, если видят преграду, сразу забивают на цель и переключаются на более доступную.
– А преграда – это ты?
– Да. И, заметь, он даже не стал за тебя бороться. Засунул язык в одно место и преспокойно смотрел, как ты уходишь со мной. Не буду лишать его возможности окончательно удостовериться, что он тебя похерил.
– Чего это с твоей стороны такое великодушие?
– Я тебе в начале вечера подаренными трусами настроение для чего поднимал? Чтоб ты улыбалась. А тут появляется этот дохлый призрак из прошлого, втихушку уводит тебя на улицу и эмоционально давит бредом сумасшедшего: «я все осознал», «я оступился», «давай начнем все сначала». А не пойти ли ему на ху… – слегка повышает голос в попытке матюкнуться. Но вовремя исправляется: – На хутор бабочек ловить?
– А тебя не смущает, что твое заявление по поводу того, что являешься моим парнем, слышали не только ты, я и Ковердяев?
– И че?
– Ты как бы не самый незаметный парень в универе, – обвожу взглядом внаглую наблюдающих за нашим разговором студентов. – На нас уже все смотрят и, возможно, обсуждают.
– Цыц, расслабься, – тушит сигарету. – Ты слишком заморачиваешься. Тебе не все ли равно, кто там что думает?
– То есть сегодня мы пара, а завтра что? Карета превратится в тыкву?
– А ты уже желаешь продлить наши отношения на подольше? – Губы Вадима медленно растягиваются в улыбке.
– Ничего я не желаю. Просто…
Чехомов смотрит куда-то за мою спину:
– Он все еще нас пасет. А со стороны может показаться, будто мы ссоримся. Давай не будем подкидывать ему греющих душу эмоций. Так что иди сюда, – притягивает меня к себе за передние карманы моих джинсов. Руки кладет на талию, большими пальцами касаясь кожи под футболкой. – И перестань уже дрожать, – растапливает мои застывшие мурашки теплом горьковатого дыхания.
А почему я дрожу? Мне холодно? Или, может, это реакция на горячую, внезапную близость Чехомова в качестве моего… парня?
– На нас еще Жанна смотрит, – пытаюсь сконцентрироваться на его глазах, но почему-то постоянно возвращаюсь к губам.
– Жанна – свой человек. Ей вообще можно ничего не объяснять, – перемещает руки мне на поясницу. – Ты лучше меня обними, так будет выглядеть правдоподобнее. А то стоишь, как будто не любишь меня безумно.
– А я, значит, люблю тебя безумно? – Все-таки укладываю ладони на его плечи.
– Понарошку – да.
– А ты?
– Еще сильнее, чем ты меня, – с усмешкой. – Вы же такое любите в ответ слышать? – гладит под футболкой мою спину.
Как же мне приятны его касания и взгляд. Хотя понимаю, что все это делается на публику и для одного конкретного зрителя.
– А твои слова как-то могут подтверждаться действиями? – обхватываю руками широкую шею.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал?
Не могу же я ему вслух произнести: «Поцелуй»? Или в качестве его фиктивной девушки на один вечер у меня есть такая привилегия?
Чехомов решает сам ответить на свой вопрос. Делает он это в свойственной ему манере – нагловато-обольстительно:
– Если бы я был твоим реальным парнем, я бы сделал так, – приподнимая мое лицо за подбородок, нежно целует меня в кончик носа, затем невинно в губы, чуть задержавшись, и снова в нос. Завершает все крепким, согревающим объятием.
У Чехомова что сестра – актриса, что он сам недалеко от нее ушел по степени актерского мастерства.
В смятении выглядываю из-за его плеча. Жанны у входа в клуб уже не видно. Зато туда переместился Ковердяев: далекий, чужой и, вот тут стопроцентно прав Чехомов, не стремящийся меня вернуть, так, чтоб насовсем. Все его слова были лишь уловкой, чтобы нащупать слабое место и ударить в него посильнее, удостовериться, что можно меня иметь в виду, когда нет других вариантов.
Что-то неприятное внутри все еще растекается при виде его. Я не знаю, чем заклеить эту дыру, чтоб перестало сквозить.
«Тебе надо перекрыть негативные эмоции чем-то спонтанным», – вспоминаю бесплатный совет Панка, которому я однажды уже последовала.
Отстраняюсь от приятного источника мужского тепла:
– Если ты и сейчас не будешь двигать губами, я тебе наступлю на кроссовки, – вполне серьезно угрожаю.
– Это намек на поцелуй?
– Он самый.
– Тогда я согласен сегодня побыть для тебя подорожником.
– Это как?
Кидаю быстрый взгляд к входной двери. Ковердяев все еще стоит и смотрит.
– Согласен прикрыть твои душевные раны.
Не знаю, что там насчет душевных ран, но рот он мой сейчас точно затыкает.
Мягкие настойчивые губы Чехомова дарят мне терпкий, дразнящий, мозгоотключающий поцелуй, от которого мурашки, подобно зарядам тока, перебегают от вспыхнувших щек куда-то на затылок.
Как давно меня не целовали… Это такая нега… Закрыв глаза, полностью отдаюсь процессу. Тело будто обретает невесомость, а в голове зарождаются непристойные желания.
Сейчас бы остаться с Вадимом наедине. Толкнуть его на диван или кровать. Сесть на него верхом. Стянуть мешающую нам мужскую футболку. Пройтись кончиками пальцев по разгоряченному татуированному рельефу, который бы перекатывался от учащенного дыхания его обладателя и моего с ним осязательного флирта. Обвести щекотливым касанием область вокруг слегка выпуклого пупка (вот же Чехомов, будь он неладен, никогда раньше не обращала внимания на это пикантное место у парней). Дальше – тактильно подняться по чернильным лабиринтам до цифры «21» на его ребрах. Чуть выше – губами уделить внимание заманчиво сверкающей штанге пирсинга. Поиграться с ней языком. Услышать глубокий вдох Чехомова, подтверждающий правильность моих намерений. Почувствовать под собой боевую готовность «красавчика» (уж я-то теперь точно знаю, что там – красавчик: трогала, видела), призывающую скорее освободить его из тесных джинсов. Затем неспешным скольжением губ добраться до лавровой ветви на ключицах. Невесомыми поцелуями пометить каждый листочек. Крепче обхватить бедрами торс Чехомова и ощутить, как его руки собственнически сжимают мои ягодицы…
Руки Чехомова собственнически сжимают мои ягодицы. Это происходит уже не в моем воображении, а наяву. Целуясь, он увлекается, как и я. Мысленно купаясь в наслаждении, открывая губы навстречу проявляющим инициативу, расслабленным губам, хватаю Вадима за короткостриженный колючий затылок.
– Без языка, хорошо? – прерывается жарким шепотом.
– Ладно… – вглядываюсь в смазанные очертания его лица сквозь подрагивающие, полуприкрытые ресницы. – Продолжай, давай…
Выдох со смешком, и Чехомов возобновляет нечто восхитительно-хотетельное. А хотетельным это можно назвать потому, что мне хочется, чтобы это не останавливалось. Ведь я только начала входить в пленительный кураж.
«Я даже не могу представить, что почувствует девушка, с которой Чехомов будет целоваться искренне и с желанием. Трусы, наверное, сразу слетят», – слова Жанны всплывают где-то в моем подсознании.
Лично мои трусы сбежали и потерялись, когда он меня даже не целовал…
Но в данную секунду его поцелуй, пусть и не совсем искренний, но настолько нежный и возбуждающий, что вообще не хочется анализировать. Лишь наслаждаться губами Вадима и теплом его рук, собирающих прибалдевших мурашек с моей кожи под футболкой.
Хоть я всегда скептически относилась к парочкам, распутно проявляющим чувства в общественных местах, сейчас, постановочно целуясь у всех на виду, да еще и на глазах у своего бывшего, ощущаю некий адреналин.
Это не месть ему, типа вот смотри, как мне хорошо без тебя. Нет. Это, скорее, еще одно доказательство самой себе, что я не эмоционально недоверчивая ледышка, в которую меня превратили после множества измен. Что, оказывается, мою чувственность можно разжечь. Чем и занимается «мой личный подорожник на один вечер» Чехомов. Он-то меня вообще две недели назад в джакузи не то что разжег, до взрыва довел… Одними только руками…
Так что не Ковердяевым единым мир полнится.
– Ну что, – Вадим отрывается от моих горящих и пульсирующих губ, – я наконец забрал пальму первенства у неспелого помидора? – поджимает губы, одновременно с этим их облизывая.
– Вот если бы перед поцелуем ты еще пожевал мятную жвачечку … – теперь я включаю актрису, пытаясь изобразить, что были кое-какие недочеты.
– Сорри, – разводит руками, затем убирает их в карманы джинсов. – Меня никто не предупреждал, что после того, как покурю, надо будет целоваться с тобой. У меня не было времени на подготовку.
Фиг с ней, с жвачкой! Все было просто божественно. Но я ему об этом не скажу.
– Как там самец оленя с труднопроговариваемой фамилией? Насмотрелся на проявление нашей безудержной страсти? – Чтобы не показывать, что мы ждали чьей-то конкретной реакции, Вадим продолжает стоять к входу в клуб спиной.
– Ушел, видимо.
Ковердяев вряд ли сейчас ревет в три ручья и кусает при этом локти где-нибудь за углом, сокрушаясь, какую девушку он потерял. Но в любом случае его напряженного силуэта не видно. Значит, он куда-то испарился. Да и пес с ним.
– Вот и мы пойдем, а то всю движуху пропустим. – Чехомов, не обращая внимания на засматривающихся на него и одновременно оценивающих мою персону девчонок, пропускает меня вперед и, легонько подталкивая к входной двери, погружается вместе со мной в атмосферу рок-драйва.
Жанна без нас не скучает, отрывается около самой сцены с парнем из параллельной группы под «Короля и шута». На танцполе яблоку негде упасть, и я опознаю ее по объемной кудрявой шевелюре среди поднятых рук и в экстазе дергающихся голов.
А вот кто точно был рад нашему возвращению, так это плюшевый Чебурашка, охраняющий наш столик и смотрящий на нас огромными добрыми глазами. Непривычно добрый сегодня и Чехомов. Его щедрость продолжает литься рекой. Проявляется она в виде оплаченных в баре разноцветных, слоистых коктейлей-шотов, с помощью которых он решает повысить свой и мой градус веселья и раскрепощения.
В перерывах между шотами, песнями и танцами (в которых Чехомов почему-то не принимает участия, предпочитая сидеть за столом в компании Чебурашки. Чебурашкин и Чебурашка, ха-ха) мы успеваем с ним вести разговоры, больше похожие на откровения:
– Что ты почувствовала, когда увидела его спустя столько времени? – выглядящий вполне себе трезвым Чехомов подпирает лицо рукой. По его глазам вообще не поймешь, что он вкатил определенную дозу алкоголя.
А я вот, такая размякшая, телом и мыслями, смотрю на него и чего-то хочу, а вот чего, пока не знаю. Но для начала мне надо ответить на его вопрос:
– Такое ослабляющее, противное, тошнотное ощущение от понимания того, что человек был настолько близок тебе, насколько сейчас он от тебя далек. Как будто не было всех этих лет, когда мне казалось, что я была с ним счастлива. Я могу сколько угодно обзывать его последними словами, но я сама его выбрала когда-то. Сама не замечала всего того, что творилось у меня за спиной…
– Все, что мы получаем от взаимоотношений, – это опыт, неважно какой: положительный или отрицательный. На этом опыте не надо зацикливаться, надо грамотно уметь им пользоваться в дальнейшем. Как говорил мой дед: «Не нужно грустить по прошлому, а то можно упустить настоящее».
А ведь действительно…
– Арин, – запыхавшаяся, взмокшая, но довольная Жанна подбегает к нашему столику, – пошли танцевать. Сейчас будут исполнять песни «Сектора Газа».
Вадим улыбается одними губами, словно благословляет нас на удачный отрыв. Я, следуя за Жанной, протискиваюсь к краю сцены. Первая пара композиций заряжает драйвовой энергетикой выступающей кавер-группы. Душно. Тесно. Но это компенсируется тем, что в грудной клетке ощущается чувство полета и эмоциональной встряски.
Вот музыка затихает, и лысый полноватый солист в джинсовой жилетке с заклепками произносит со сцены в микрофон:
– С песней, которую мы сейчас для вас исполним, у меня связаны особые воспоминания. Когда-то давным-давно я сыграл ее на гитаре девчонке, которая мне тогда очень сильно нравилась. То ли эта песня произвела на нее неизгладимое впечатление, то ли мое обаяние, но через полгода, когда мы окончили школу, эта девчонка стала моей женой. И вот уже тридцать лет она все еще моя жена…
По танцполу, который немного опустел, раздаются одобрительные свисты вперемешку с аплодисментами. Музыканты тем временем начинают знакомить нас с медленной композицией.
– Вот козел, – Жанна, так же, как и я, замечает откуда-то внезапно нарисовавшегося Ковердяева.
Где все это время он был? Я думала, свалил давно.
Он приглашает на танец не меня, слава тебе господи, а какую-то рыжую девчонку в коротких кожаных шортах и белой блузке, сквозь которую просвечивает лифчик. Отворачиваюсь. Снова тошнота подступает к горлу.
Парень из параллельной группы подходит к Жанне. Она тут же обвивает его шею. А я, чтобы не любоваться Ковердяевым, как раздражающим пятном, и с глупым видом не стоять среди прижимающихся друг к другу парней и девчонок, решаю покинуть танцпол. Но кто-то внезапно берет меня за руку. Разворачивает к себе.
– Не смотри на него, смотри на меня. Поняла? Больше ни на кого.
Лазурные глаза Чехомова, которые источают абсолютную уверенность и в которых прыгают яркие огоньки стробоскопа, заставляют подчиниться. Вадим за талию крепко прижимает меня к себе, а я без слов укладываю голову ему на плечо, служащее для меня сейчас больше эмоциональной опорой, чем физической.
Объятия Вадима такие успокаивающие. Его запах пьянит похлеще выпитого алкоголя. В висках отдаются учащенное сердцебиение и удары барабанной установки, над которой на сцене так виртуозно колдует длинноволосый музыкант с черной банданой на голове.
Не задумываясь о том, что могу случайно в танце наступить Вадиму на дорогие его сердцу кроссовки, медленно двигаюсь с ним в такт музыке.
В этот вечер он для меня не просто подорожник, а целая аптечка. Вот только завтра уже наступило. Через пару часов я окажусь в своей квартире в статусе вновь официально свободной девушки, и со своими переживаниями мне снова придется разбираться в одиночку.
Но, может, я подумаю об этом потом? Пока медляк не закончился. Пока я ощущаю мятное дыхание Чехомова на моей щеке (воспользовался все-таки жвачкой). Пока моя рука в его руке. Пока мы, плавно покачиваясь, касаемся друг друга бедрами. Пока нас окутывают интимный полумрак, живая рок-музыка и охлаждающий сухой дым. Пока я смотрю на него, а он на меня. Пока мои мысли в западне собственных ощущений, ведь думаю я сейчас только об одном: чтобы он меня поцеловал. Но не с целью кого-то позлить, а просто… потому что захотел.
Но меня не целуют. Я, чтобы переключиться на что-то с промелькнувшей досады, осмеливаюсь пошутить:
– Мне почему-то так грустно стало… – произношу слова ему прямо в ухо, иначе из-за громкой музыки он меня может не услышать.
– Что так?
– Вот здесь строчка прозвучала: «Гру́ди плавно качнутся в ночи»[1]. А ведь я такого никогда не испытаю.
– Почему?
– Потому что у меня нечему качаться…
Вадим с непонимающим видом чуть отстраняется:
– Дурочка ты. Нормальная у тебя грудь. Я уверен, что она может неплохо так качаться.
Ладно, принимается. Не поцеловал, зато хоть комплимент моей груди сделал.
– Если, конечно, хорошенько раскачать, – добавляет, сдерживая улыбку.
Он бы раскачал, не сомневаюсь…
Продолжаем танцевать и смотреть друг другу в глаза. Вот говорят: «Раздевает взглядом», да только у Вадима такой взгляд, что раздеться хочется самой.
Решаюсь окончательно обрубить все нити, эмоционально связывающие меня с Ковердяевым, и попробовать воплотить свои желания во время уличного поцелуя с Чехомовым в жизнь.
– Не хочешь зайти после клуба ко мне… на чай?
Вот тут Чехомов улыбку не сдерживает:
– Только на чай?
Не только…