Жду Чехомова у ворот Вериной школы. Невольно вслушиваюсь в раскрепощенные разговоры нагловатых, разодетых в брендовые шмотки школьников. А раскрепощенными их разговоры можно назвать потому, что через каждые три слова – щедро сдобренный мат. Но, видимо, им кажется, что так они в глазах одноклассниц выглядят круче и старше. А может быть, передо мной рисуются? Но ответное стеснительное хихиканье девочек и взгляды в их сторону, полные тайного обожания и восхищения, подкрепляют мальчишескую уверенность в своей теории.
Солнце слепит глаза. Мошки надоедливо кружатся, покусывая кожу в самых труднодоступных местах. Ветер играет моими волосами и подолом платья. А мне только и остается, что тормозить его попытки оголить перед всеми желающими и нежелающими мои бедра и попу. А делать это с каждым порывом теплого воздуха все труднее, так как в моих руках два небольших букета белых хризантем, больше напоминающих ромашки. Белые хризантемы – одни из любимых цветов Веры. Эту информацию я у нее как бы невзначай выудила во время вчерашней прогулки, совмещенной с выгулом собак фонда. Со мной Вера делилась разным. В том числе и переживаниями, что не удается пристроить восьмерых щенков, которых пару недель назад рабочие нашли под бетонной плитой на стройке. Ни объявления, ни репосты, один из которых сделала я, не помогают. Телефоны молчат. Щенки растут. А ведь чем взрослее они становятся, тем тяжелее будет найти для них хозяев.
Я в очередной раз убедилась, какая же Вера хорошая и правильная девочка. Глупо отрицать тот факт, что ее семья – достаточно обеспеченная. Но несмотря на это, в Вере ни на грамм не чувствуется какого-то превосходства и снобизма, которые свойственны детям богатых родителей. Кстати, и ее старший братец при мне никогда не козырял своим положением и деньгами отца. А отец у них, как я поняла, не простой смертный работяга. Про маму пока ничего не понятно. Вера этот вопрос не поднимала, а я не решалась спросить. Несколько раз в разговоре всплывало имя «Милена». Логично было бы предположить, что это их мачеха. Та самая, которую я видела на кухне в их доме. Тогда, стало быть, родители Веры и Вадима в разводе?
Вера так же разоткровенничалась со мной по поводу Чехомова. Немного приоткрыла завесу тайны его взаимоотношений с бывшей девушкой Ульяной. Со слов Веры, Ульяна была, на первый взгляд, домашней и кроткой, но довольно требовательной. Она пыталась незаметно перетягивать все внимание Вадима на себя. Ограничивала его общение с другими. Запирала его в четырех стенах под предлогом: «Давай лучше дома вдвоем посидим». Мучила необоснованными тихими претензиями, завуалированной ревностью как к девушкам, так и к мотоциклам. Практически не контактировала с Верой, считала ее маленькой, глупенькой и недостойной ее общества. В то время, когда Вадим и Ульяна встречались, Вере очень не хватало старшего брата, который от нее по непонятным причинам будто отдалялся.
Вера искренне призналась, что боится момента, когда Вадиму может понравиться какая-нибудь девушка, похожая на Ульяну, на которой он рано или поздно женится. Что с его женой, так же как с Ульяной, ей не удастся поладить, как бы она ни старалась. И что тесная связь с братом потеряется раз и навсегда, потому что у него будут другие приоритеты и расстановки…
А вот и прибыл предмет наших с Верой вчерашних разговоров и моих в данную минуту размышлений. Он паркует машину у школы вдоль дороги. Выходит из салона. Его красивые глаза скрыты за солнцезащитными очками-авиаторами. Небрежная прическа лишь добавляет образу пофигизма. Приоткрытый рот совершает повторяющиеся жевательные движения.
Значит, как жвачку жевать – губы у него работают, а как мне на поцелуй ответить, так старайся, Арина, в одиночку. Ну ничего, я уже знаю, как он мне за это ответит, статуя гранитная. А то уж как разрекламировала Жанна его поцелуи с языком… Как полет на луну: туда и обратно. Вот только какая там луна. Какой там язык… Он им может только воспроизводить в мою сторону пошлости и пудрить мозги, не более.
Разглядывая приближающегося расслабленного Чехомова, отмечаю, что для жары он одет непривычно закрыто: в светлую рубашку с длинным рукавом и джинсы. На его ногах (кто бы сомневался) – белые кроссовки. Но таких я на нем еще не видела.
Держитесь за юбочки, девочки. Сейчас взрослый мальчик, жгучий брюнет, голубоглазый мачо, покоритель сердец (нужное подчеркнуть) Панкушка-Вадюшка снесет вас цунами харизмы и парфюма.
Старшеклассники, можете выпрыгивать из дорогущих модных штанов и ругаться матом как можно громче, привлекая к себе внимание. Но, боюсь вас огорчить, сейчас все девочки смотрят на Чехомова. Я и сама на него смотрю, что уж там…
– Хэллоу, мир, – здоровается со мной, снимая очки. – Откуда цветы?
– Подарили. От тебя ведь не дождешься.
Перестает жевать жвачку. Сводит широкие брови к переносице.
– Это для Веры, – вздохнув, поясняю для неврубающихся. – Если не забыл, у нее сегодня премьера. Вот один букет после спектакля подарю ей я, другой – ты, – вручаю ему хризантемы.
– А я вот не догадался… – растерянно.
– Не догадываться – твой конек. Как и губами не шевелить, когда того требует действие… – оборвав мысль, разворачиваюсь и прохожу в открытые школьные ворота.
За моей спиной слышится понимающее прицыкивание Чехомова. Он меня догоняет.
– Скажи, а что это был за чел, с которым ты вчера выходила из подъезда?
Останавливаюсь на ступеньках, ведущих к центральному входу, чуть не оступившись на невысоких шпильках. Свободная от букета крепкая рука тут же спасает меня, помогая восстановить равновесие.
– Это мой новый парень, – опускаю взгляд на талию: на то, как Чехомов меня придерживает.
– Парень? – Из-за моего плеча показывается его удивленное лицо. В нос проникает мятный запах жвачки, а тело обдает мурашечным жаром от приятной близости. – А этот парень не староват для тебя?
– В самый раз.
Бедное мое платье. На месте прикосновения ладони Чехомова того гляди прожжется дыра, как от забытого на ткани утюга.
– Он в курсе, что за его спиной ты целуешь других парней?
– У нас с ним свободные отношения. Мы друг друга не ограничиваем в своих желаниях.
– Давно он у тебя появился?
Оборачиваюсь. Чехомов медленно убирает руку. Смотрит пристально, не моргая. Серьезный такой. Аккуратно прихлопываю на его виске мошку.
Во, моргнул сразу.
– Чехомов, расслабься. Это был мой отец.
– Отец? – подозрительно прищуривается.
– Когда я вернулась домой после покатушек с тобой, Байк меня встретил заблеванными полами, которые я потом отмывала, вместо того, чтобы ложиться спать. А с утра отец помог мне отвезти Байка в ветеринарку. Не на себе же мне его нужно было тащить.
– Логично, – осторожно, почти не касаясь тела, возвращает на место подол моего взметнувшегося от ветра платья.
– Все? Допрос окончен? Можем идти?
– Идем…
Вместе с другими желающими посмотреть спектакль проходим пост охраны. Записав наши паспортные данные и взглянув на пригласительные билеты, нас пропускают в фойе.
Отмечаю про себя, какой Чехомов милый на фотографии в паспорте. Даже там он умудрился получиться симпатичным.
Вливаясь в жужжащий поток учителей, учеников и их родственников, направляемся к лестнице, ведущей на второй этаж. Именно там располагается актовый зал, в котором будет идти музыкальный спектакль «Д'Артаньян и три мушкетера».
Занимаем свои козырные места в первом ряду. Со сцены, погружающей нас декорациями в атмосферу семнадцатого века, звучит фоном бодренькая музыка. Из-за кулис периодически выглядывает кто-то из актеров. В воздухе витают предвкушение и волнение. Чехомов по-мужски широко разваливается в кресле, а я усаживаюсь поскромнее и покомпактнее – закинув ногу на ногу.
– Ты в платье и на шпильках – прям другой уровень женственности, – разглядывая мои голые колени, неожиданно отвешивает мне… комплимент?
– Как-никак культурное мероприятие, – немного смущаюсь, крепче сжимая в руках ножку букета.
– Вот если ты открылась, то мне, наоборот, пришлось прикрыться, – усмехается. – Не хотел из-за татуировок привлекать лишнее внимание и ловить на себе неодобрительные взгляды учителей и родителей.
– А тебе есть дело до мнения окружающих?
– Здесь учится моя сестра. А до нее мне есть дело. Всегда, – переводит взгляд на хризантемы, лежащие на его бедре. Аккуратно перебирает пальцами крохотные лепестки.
Развлекательная фоновая музыка заглушается. Первым на сцене появляется режиссер. Произносит приветственные слова и озвучивает название спектакля. Под пока еще робкие аплодисменты удаляется. Свет в зале гаснет, и внимание зрителей приковывается к выходящему на середину сцены молодому человеку в шляпе с полями и шпагой. Он представляется как Д'Артаньян.
Поворачиваюсь к Чехомову. Даже сквозь полумрак зала разглядывается его напряженный профиль. Взгляд исподлобья доказывает его враждебность не столько к Д'Артаньяну, сколько к Максиму, играющего его.
Что ж, пришло время оценить этого самого Максимку.
Высокий. Смазливый. Харизматичный. Чем-то мне Чехомова напоминает. Может, потому, что брюнет (когда здоровался со зрителями, снимал шляпу). Только у Максима глаза не такие красивые. И в силу возраста он еще не приобрел выраженной брутальности. Будь я на месте Веры, и будь мне пятнадцать лет, возможно, я бы тоже заинтересовалась Максимом. Чисто внешне он привлекательный.
Вот Максим берет в руки микрофон, оправдывая описание спектакля как «музыкальный». Начинает петь. Я невольно проникаюсь его вокальными данными, наклонившись вперед. Упираюсь локтем в колено, стараясь не помять цветы.
Дальше танец. Массовка. А вот тут где-то должна отплясывать Анжела. Вера мне показывала ее фото в телефоне. Ничем не примечательная угловатая блондинка, Вера на ее фоне несомненно выигрывает. И дело тут не в ярком цвете волос. Просто у Веры снаружи какое-то невероятно нежное обаяние, а внутри – доброе сердце.
Только бы это сердце, да в надежные руки.
Выход гвардейцев кардинала. Драка с Д'Артаньяном.
О, Максимка еще и шпагой виртуозно умеет орудовать.
Крики. Удары. Звон шпаг. Прыжки. Перекатывания по сцене. Трюки. Максиму, то есть Д'Артаньяну, прилетает под дых.
Снова смотрю на Чехомова: теребит пуговицу на манжете рубашки, дергает ногой, поджимает губы. По выражению его лица видно, что он бы точно Максиму еще парочку раз прописал в печень за недавние слезы сестры.
Далее действие спектакля развивается стремительно. Появление мушкетеров. Их знакомство с Д'Артаньяном и несостоявшиеся с ним дуэли. Совместная драка против гвардейцев кардинала, после чего Д'Артаньян становится другом Атоса, Портоса и Арамиса.
Я увлекаюсь и проникаюсь происходящим, забывая, что на сцене играют школьники.
В одной из следующих сцен из левой кулисы выходит Вера в образе Констанции. Темно-синее платье, отдающее золотым, с имитацией корсета со шнуровкой на груди. Светло-русые волосы, которые совсем не выглядят как парик. Яркий, но не вульгарный сценический макияж.
Просто очуметь, какое перевоплощение…
Люди кардинала пытаются отнять у нее письмо, написанное королевой Франции герцогу Бекингему, но ее спасает Д'Артаньян.
Первая совместная сцена Веры и Максима. Не могу упустить реакцию Чехомова, краем глаза посматриваю на него. Уже не такой сосредоточенный. Ведь на сцене его сестра. Он ловит каждое ее движение и каждую реплику. Возможно, против воли, но на его губах появляется еле заметная теплая улыбка.
Актерской игре Веры и Максима можно поаплодировать, ведь с первых секунд между ними столько кокетства и взаимной симпатии, что не хочется ни на что отвлекаться. Просто смотрю за развитием сюжета, открыв рот. Ловлю первые мурашки, когда Атос, Портос, Арамис и Д'Артаньян исполняют многоголосьем знаменитую песню: «Когда твой друг в крови».
Я сейчас в каждого из этих мальчишек влюблюсь… Какие все хорошенькие.
Моей расшатанной нервной системе приходит конец, когда наступает черед сцены, в которой Констанция просит Д'Артаньяна отправиться в Лондон, чтобы вернуть алмазные подвески, подаренные королевой Франции герцогу Бекингему. В этой сцене, как меня заранее проинформировала Вера, будет не только танец, но и поцелуй… Под песню, которую исполнит Максим.
Вступление. Первые ноты, пропитанные горечью расставания и неизвестностью еще одной встречи между героями.
Максим… Он сейчас такой романтично-печальный. Как он взволнованно смотрит на Веру, подает ей руку, чтобы заключить в объятия. Вера… Какая она пластичная в танце. Хрупкая. Ранимая. Блеск ее глаз, согласно настроению, заявленному в сценарии, гаснет. Приглушается и свет на сцене. Плавно выплывает массовка. Но прожектор рассеянным лучом вылавливает только силуэты Д'Артаньяна и Констанции.
Голос Максима на припеве пронзает меня, словно шпагой, до глубины души. Я ему верю. Верю его страданиям. Верю его любви. Хотя если быть точнее, любви героя, которого он мастерски играет.
Вторая половина песни проходит под фонограмму, чтобы освободить руки Д'Артаньяна для танца. Максим с Верой взаимодействуют с массовкой и декорациями, то приближаясь, то отдаляясь друг от друга, что символизирует их встречи и расставания.
Я не дышу. Просто некогда дышать от переполняющих эмоций. Могу себе представить, каково Вере, ведь всего день назад она испытала боль от разочарования в Максиме и предательства подруги Анжелы. А сейчас она с ними стоит на одной сцене.
Игра света и теней. Идеально подобранная музыка. Проникновенный вокал Максима, адресованный Вере-Констанции. «Химия» между ними. Кружение в танце. Рука в руке. Остановка. Взгляд. И поцелуй… в губы.
Реально в губы. Не какой-то там постановочный, ненастоящий, в район лица, специально прикрытый плечом или головой. В губы. Нам с Чехомовым с первого ряда все прекрасно видно.
Чехомов!
Обращаю на него внимание. Вцепился рукой в подлокотник между нами. И, кажется, тоже не дышит. Взглядом выпускает искры.
Накрываю его руку своей. Сжимаю.
Ну что он опять превратился в гранит?
Понимаю, его сестра на сцене целуется с тем, кто этого не достоин. Но это всего лишь игра. Наверное… Чехомов высвобождает руку и неожиданно, меняя местами, накрывает мою.
Принимает мою поддержку?
Смотрит на меня. Вот сейчас он настоящий. Растерянный, не знающий, как совладать со своими эмоциям, безумно любящий сестру и переживающий за нее.
Поцелуй на сцене прекращается. Звучат последние аккорды, полностью повторяющие начальные. Д'Артаньян и Констанция разрывают объятия, расходятся в разные стороны. Мы с Вадимом расцепляем руки… Я снова начинаю дышать.
Спектакль заканчивается даже как-то неожиданно быстро. Раздаются громкие аплодисменты. Актеры выходят на поклон. Толкаю Чехомова в бок, чтоб не тупил. Надо подняться со своих мест и вручить Вере цветы.
Раскрасневшаяся Вера не сразу понимает из-за света софитов, кто к ней подошел и что от нее хочет.
– Хризантемы? Мне? Вадя… – наклонившись у края сцены, прикрыв глаза, нежно обнимает брата.
Стою в стороне. Как-то неловко нарушать их семейную идиллию.
– Арина, как мне приятно, что ты пришла, – теперь и для меня Вера раскрывает объятия.
– Спасибо за приглашение. Я в полном восторге, – вручаю свой букет. Целую в щеку.
– Правда?
– Я тут в половину актеров влюбилась, – громко шепчу.
Ловлю на себе пристальный взгляд Чехомова.
– А что? Я свободна. Могу влюбляться в кого хочу.
– То говорила, кто постарше «в самый раз», теперь на малолеток решила переключиться? – С непрошибаемым видом расправляет воротник рубашки.
– Не тебя же мне до седых волос ждать?
– Ребята, мне нужно идти, – смеясь, Вера вмешивается в наш диалог. – У нас сейчас намечается банкет в честь премьеры спектакля.
– Иди, актриса, – подмигивает голубым глазом Чехомов. – Позвони потом, я тебя заберу.
Выходим из душного актового зала. На лестнице кто-то нечаянно толкает меня в спину. Шпилька подводит, и как в каком-то глупом анекдоте, подворачивается и отваливается, болтаясь на честном слове на подошве.
– Черт! – Не верю своим глазам и всей этой тупой ситуации.
– Ты чего? – Чехомов останавливается и наблюдает за тем, как я скачу на одной ноге, придерживаясь рукой за перила. Мимо нас продолжают спускаться люди, следуя на выход.
– Каблук сломался.
– Ну хоть не нога, с твоими-то способностями пользоваться лестницей.
– Надела туфли раз в сто лет, что называется… – не вникая в его подколы, прикидываю, что мне делать дальше.
– Так и быть, отвезу тебя домой, – громко вздыхает. – До подъезда. До квартиры. Можешь не благодарить, – натянуто улыбается.
Не совсем сегодня я планировала это делать… Но раз так сложились обстоятельства, то…
– Так и быть, – повторяю за ним, – приглашаю тебя на чай.
– О как? Только на чай?
– Да. Горячий. Вкусный. Крепкий, – снимаю туфлю со сломанным каблуком, принимаю протянутую мне руку.
– А твоя собака меня не покусает?
– Я сама тебя покусаю, если будешь позволять себе лишнего.
– Тогда обязательно позволю.