Чехомов останавливается в метре от меня. Отпускает мою руку. То ли его взгляд дурманит голову, то ли запах расцветающего жасмина, доносящийся легким освежающим ветерком. Отворачиваюсь. Опуская голову, шлепаю босыми ногами по водной ряби, отвлекаясь тем самым от стоящего за моей спиной Чехомова.
Сама виновата. Нечего было его приглашать составить мне компанию под дождем. Покурил бы молча на крыльце и ушел. Теперь стоит, пялится. А то, что он смотрит, я чувствую кожей. И ногами. От его присутствия вода в луже, кажется, начинает нагреваться, будто в стакан опустили кипятильник.
В голове сразу всплывают слова Жанны о нем: «Панк слишком горячий, чтобы с ним справиться».
А ведь она не просто так поделилась со мной подобными выводами. В один из недавних вечеров мы сидели с Жанной на моей кухне за бокальчиком красного вина. Тогда она пытала меня, как прошло наше с Чехомовым свидание, а я взамен на эту информацию попросила рассказать, с кем же из парней в их компании та целовалась. Жанна, не колеблясь ни секунду, ответила: «С Панком». Так же она открыла мне тайну, к кому испытывала влюбленность. Ответ был тот же: к Панку. Жанна вспоминала, смакуя рубиновую, десятиградусную по крепости жидкость в бокале: «Я могу тебе признаться, так как мое признание уже ничего не значит, и у моих чувств истек срок годности… Я попала в компанию Эдика и Панка благодаря Миле. Втрескалась в Панка с первого взгляда. Мне стоило просто заглянуть ему в глаза и увидеть его улыбку. Несмотря на свою надменность и высокомерие, в те редкие моменты, когда нам удавалось остаться с ним один на один, он разговаривал со мной очень вдумчиво, слушал. И, главное, слышал. Советовал. А я, глядя на него, расцветала, будто завядший цветок орошали живительной влагой. С ним я забывала обо всем на свете: о расставании с бывшим, о каких-то проблемах, неуверенности, моральном опустошении. Чувства к Панку заставили меня воспрянуть… Как-то на одной из посиделок на квартире Эдика мы пили пиво и играли в карты. На желание. В тот вечер звезды на небе сошлись, и я выиграла. Моим желанием было поцеловать Панка. Я была пьяненькая, и мне было все равно, кто что подумал. Да и он, на мое удивление, был не против. Пока приближалась к его лицу, думала, сердце выпрыгнет. Когда наши губы встретились, я умерла и воскресла. И, кажется, снова умерла, почувствовав во рту его язык. Ты не поверишь, но до Панка я никогда ни с кем не целовалась с языком. Это было круче, чем секс, который когда-либо у меня был. Ярче и впечатляюще. Это Панк еще целовался в полсилы, без особых чувств ко мне. Я даже не могу представить, что почувствует девушка, с которой он будет целоваться искренне и с желанием. Трусы, наверное, слетят сразу».
Жанна ответила и на другой мой вопрос: почему она не попробовала замутить с Чехомовым? Ее ответ был следующим: «Я его просто не потяну. В сексуальном плане. У меня низкая половая конституция. Я это знаю и с этим спокойно живу и жила, пока мне в это не ткнул мой бывший. Именно из-за разногласий в сексе у меня возникли с ним проблемы. Бывшему секса хотелось часто, а мне приходилось каждый раз убеждать себя, что я должна удовлетворять его потребности. Что так правильно. Я заставляла себя через «не хочу». В итоге лучшим решением для меня было не мучить себя и разойтись. Как бы ни было больно. И вот представь такую картину: я и Панк, – Жанна мотнула головой, вздыхая. – Мы несовместимы. Он – полыхающий огонь, а я – тлеющий уголек. Поэтому я отпустила ситуацию и на его счет ничего не фантазирую. Одно общение с ним, каким бы бесячим Панк иногда ни был, мне доставляет огромное удовольствие. А большего мне не надо. Хотя, – Жанна усмехнулась, прикрываясь бокалом вина, – от еще одного поцелуя с ним я бы не отказалась».
А я бы хотела с ним поцеловаться? Ну так, ради интереса…
– Обо мне думаешь? – насмешливо раздается над моим ухом. Следом горячие пальцы Чехомова отлепляют от моей щеки прилипшие волосы.
Вздрогнув, оборачиваюсь.
Чем он прикармливает моих мурашек? Слетаются на один только его голос.
– Конечно. Больше ведь не о чем. Только о тебе.
Точно мысли читает.
– Я и вижу, как бессовестно на меня реагирует твоя грудь, – его взгляд нагло направлен туда же.
– Не обольщайся, – чувствую, как начинаю краснеть. – Это просто лифчик без поролона и изменение температуры тела из-за дождя.
– Зачем тратить столько слов, – бьет ногой по луже, – нет бы честно признаться. Вот я честно признаюсь: на тебя в мокрой футболке и шортах мое тело отреагировало. Снизу. И в районе груди тоже. Я тебе больше скажу: за счет пирсинга там чувствительность повышена вдвойне.
– Да ты извращенец.
– Что так?
– Стоишь в луже под дождем, кайфуешь от повышенной чувствительности. И, скорее всего, еще больше кайфуешь от того, что признаешься мне в этом.
– Кстати, – резко меняет тему, – за тобой должок.
– С чего бы?
– Ты проиграла мне в битве за крапиву.
– А мы разве играли на что-то?
– Насчет тебя не знаю, а вот я никогда не играю просто так.
– Я отказываюсь что-либо выполнять.
– Тогда тебя ждут штрафные санкции.
– Позволь узнать какие?
– Сыграешь со мной в молчанку.
– В молчанку? Будем стоять под дождем друг напротив друга и молчать?
– Нет, молчать будешь ты. Эмоционально. А я буду тебя провоцировать.
– Будешь гримасничать или, может, меня щекотать? Так я… – не договариваю.
– Возможно. Но в любом случае тебе нельзя будет произносить слова и звуки. Ахи, вздохи тоже считаются.
– Это и есть наказание за нежелание отдавать тебе сомнительный, придуманный тобой долг?
– А вот и узнаешь. Готова?
Не готова. Но очень хочется попробовать.
– Готова. Но при условии.
– При каком?
– Молчанка – штука обоюдная. Так что и ты должен молчать.
– Легко. Значит, провоцирую тебя молча.
Без предупреждения подходит ближе. Он рядом. Смотрит на меня на расстоянии дыхания. А я ловлю свое искаженное отражение в капельках дождя, ручейком стекающих с его широких бровей и застывающих на красивых длинных ресницах.
Соглашусь с Жанной, он горячий, да…
А моя броня слишком хрупкая и шаткая, чтобы противостоять этому напору. Но я буду стараться. Я должна выстоять. Ведь для него это все игра, забава. Повод в очередной раз убедиться в своей неотразимости.
Даже под дождем, весь такой взъерошенный и неидеальный, он, мать его, красив.
Челка, которая в обычном состоянии зачесывается назад, сейчас небрежно спадает на лоб. Его футболка промокает окончательно, повторяя очертания рельефного тела. Татуировки на руках будто чернеют, а взгляд темнеет.
Уровень опасности зашкаливает.
Поджимаю губы, заставляя себя действовать согласно обозначенным правилам – молчать. Хотя могла бы этого не делать. Силой взгляда Чехомов лишает меня дара речи. Еще и добивает морально, так роскошно улыбаясь.
Уже начинает меня провоцировать?
Нет. Провокация начинается, как только он наклоняется ко мне. Когда его глубокое дыхание синхронизируется с моим, подрагивающим. В груди просыпается аритмично стучащий барабан, затрудняющий вдохи. По коже от капель дождя пробегает приятный холодок, контрастирующий с воспламеняющейся лавой внутри от близости и запаха Чехомова.
Жасмином уже не пахнет. Пахнет дождем и мужиком.
Его губы так близко. Едва задевая, дразняще танцуют вместе с моими, приоткрытыми, робкий танец. Обмениваясь горячим дыханием и прохладными каплями дождя, никто не решается сделать первый шаг.
Ладно, я словила нирвану, граничащую с параличом. А он почему медлит?
Ах да, озвученными правилами нам не целоваться надо, а молчать. И мы молчим. Никто не хочет проигрывать.
Медленно меняя направление, Чехомов дыханием скользит по моей шее, собирая краешками губ капли дождя. Я, поддаваясь искушению, прикрываю глаза, чуть откинув голову. Неконтролируемым и слегка протестующим движением сжимаю пальцами мокрую футболку в районе ключиц.
Вот тут провокация Чехомова достигает пика. Этот гад тягуче, но в то же время очень нежно целует меня за ухом, приобнимая за талию.
– А-а-а-ах… – не открывая глаз, не выдерживаю на выдохе.
«…Тебе нельзя будет произносить слова и звуки. Ахи, вздохи тоже считаются…»
Это значит, что я проиграла? Ну уж нет. Проигрывать, так вместе.
Пока Чехомов не отстраняется, опускаю руку с ключиц на его пирсингованное гиперчувствительное место.
У кого-то тоже в груди стучит барабан.
Мягко поддеваю пальцем штангу на его соске. Чехомов мычит что-то нечленораздельное. Но, судя по его жаркому выдоху через нос и более крепкому захвату его руками моей талии, не одной мне сейчас было очень хорошо.
Один – один, Чебурашкин.
Короткая волна неожиданного немолчаливого удовольствия проходит. Приносит с собой осознание, что молчанка под каплями дождя окончена и ее последствия заворачивают куда-то не туда. Но мы с Чехомовым почему-то продолжаем стоять рядом, касаясь друг друга любопытными руками и босыми ступнями в луже. Наше дыхание сбито, мысли не озвучены.
Оттолкни ты его… С неба же дождь крапает, а не клей «Момент». Что стоишь как приклеенная?
Да как же я его оттолкну? Он так вкусно пахнет, поддразнивая мои заснувшие обонятельные рецепторы и пробуждая в памяти нечто забытое и приятное. Мои соскучившиеся пальцы, будто украдкой переместившись на широкие рельефные плечи, наконец чувствуют мужчину. А грудь, обмениваясь сердечным ритмом, с каждым вдохом прижимается в необъяснимом спокойствии к вздымающейся мускулистой груди с вышеупомянутым чувствительным местом.
За ухом, на месте поцелуя, все еще растекается что-то невесомо-мурашечное, а Чехомов – искуситель, рвано дыша, точечными жаркими выдохами туда «подкидывает дров». Распаляет меня еще сильнее, постепенно разжигая ниже пояса забытое желание. Одно радует, из-за дождя визуально я свою непристойную реакцию скрыть могу. А вот он в мокрой одежде почти в облипочку сдает себя со всеми потрохами, бессовестно упираясь каменным возбуждением мне в бедро.
Ниже спины Панка я уже как-то трогала. Там все как надо. Упруго и аккуратно. А вот хотела бы я сейчас, пока Чехомов так неприлично близко, разбудить свои фантазии? Через деликатный захват спереди почувствовать и вспомнить мужчину?
Вот же он. Горячий. Рядом. Только руку опусти. И трогай. Пока дают. Пока стоит. И Чехомов, и тот, кто к нему прилагается.
Но кто ж знает, что у него на уме. Может, он этого и добивается? Сам-то чего не отстраняется? Все еще зачем-то обнимает меня за талию. Испытывает мою терпелку? Когда я сдамся? Подтвержу несвязными действиями и блаженными эмоциями на лице, что еле на ногах стою от его опасной близости?
Может, оно так и есть, но в этом я ему точно никогда не признаюсь. А то корона дон-жуана ему давить будет.
Надо что-то сказать, чтоб обстановку разрядить и развеять между нами эту дымку с налетом взволнованности и неловкости.
– Провокатор, что будешь делать с вигвамом в штанах? – с трудом произношу.
«Не, ну правда. Нам так-то еще в дом возвращаться. А у него тут, судя по ощущениям…» – для подтверждения умозаключений, немного отстранившись, аккуратно перевожу взгляд вниз, – «столб фонарный в полной боевой готовности».
Мамочки…
Держись, Арина. Только не за этот «столб», а за остатки уплывающего здравого смысла.
– Слышала такое высказывание: «Мы в ответе за тех, кого возбудили»? Так что… – Могу быть уверена, что эти слова произносятся со взглядом, полным двусмысленной усмешки.
Но я в глаза Чехомову не смотрю. Слежу за движением его наглых губ, а затем – как капли с подбородка неторопливо и соблазнительно стекают в разлет ключиц, туда, где из-под выреза прилипшей к телу футболки выглядывают листочки лавровой ветви.
– За это я отвечать не собираюсь, – сглатываю, после чего ощущаю прокатывающуюся мелкую дрожь по всему телу. – Ты тут сам себе чего-то нафантазировал.
Белоснежные ровные зубы Чехомова обнажаются в самодовольной улыбке:
– Нафантазируешь тут. Когда секса не было две недели.
Две недели??? А восемь месяцев не хочешь?
– Вот это срок, – театрально вздыхаю и убираю руки с его плеч. Разрываю тактильный контакт его рук с моей талией, отступая на полшага назад. – Надо срочно сообщить в представительство Книги рекордов Гиннесса. Пусть зафиксируют достижение.
– Вместо того чтобы иронизировать, – Чехомов пальцами зачесывает назад растрепанную челку, – лучше помогла бы, – направляется к крыльцу. Ступив под его укрытие, пытается мокрыми руками закурить.
– А, тебе помощь нужна? Сам уже не справишься? Ну чтоб так, тихонько, себе в кармашек?
– «Себе в кармашек» – не интересно. Это как еда без соли и перца. Вроде и насытился, но было пресно и невкусно. – В его руках наконец вспыхивает сигарета. – Так и тут – результата достиг в виде оргазма, а всей палитры удовольствия, как было бы с девушкой, не получил.
Тоже захожу под крыльцо, поднимаю с дощатого пола свои кеды:
– Ничем не могу тебе помочь. Я – не скорая сексуальная помощь, – отмахиваясь, морщусь от сигаретного дыма.
– Нет, Цейц, – Чехомов на этот раз выдыхает в сторону, – ты – скорая пожарная помощь.
– Сочту за комплимент.
– Сочти, – внимательно следит за тем, как дым завивается в полупрозрачные кольца. – Я сегодня добрый.
– Пошли в дом, добрый, – открываю дверь, но не решаюсь зайти внутрь. – Надо переодеться и отогреться чаем.
– Сейчас, – очередная вдумчивая затяжка, выдох в сторону и довольная ухмылка: – Скажи мне напоследок вот что: ты всегда так сексуально стонешь? Мне понравилось.
Я сейчас точно его кроссовки по луже, как кораблики, запущу.
– Можешь этот стон запомнить. Дарю, раз понравился. Потому что больше ничего подобного ты от меня не услышишь, – захлопываю за собой дверь.
Уже переодевшись в сухую и комфортную одежду, на кухне пью горячий чай, любезно налитый снова суетящейся Элеонорой Аркадьевной. Стараюсь не обращать внимание ни на сидящего рядом бодренького Чехомова, ни на только что проснувшихся вялых Эдика и Веру. Они, переглянувшись, что-то хотели у нас с Панком спросить, когда мы, сырые, переступили порог дома. Но им одним только взглядом потемневших голубых глаз отрезали все возможные вопросы. Но чуть не подкинули новых, когда на мои плечи легла теплая кофта сестры того, кто мне ее накинул.
Вот и понимай его как хочешь.
Я и себя, если честно, до конца не понимаю. Мысленно ругаю себя за то, что расслабилась и вообще каждый раз ввязываюсь с ним в какую-то авантюру. Но, с другой стороны, апатия внутри меня незаметным образом сменилась другими, самыми разными эмоциями. Пусть среди них нередко проскальзывают бесячество и раздражение, но от этого я чувствую себя живой. Вот только сейчас, после того, как я снова ощутила тепло и магнетизм мужского тела, пусть Чехомова, пусть и под предлогом игры, я поняла, что на одном Ковердяеве свет клином не сошелся. Мне снова хочется, чтобы меня ласкали, окутывали нежностью или осыпали страстью. Хочется умирать и воскресать от одних лишь поцелуев в губы с языком. Хочется испытывать трепет, предвкушение от встреч, прикосновений, звонков, голоса.
Го́лоса… Вот чей голос я никак не ожидала услышать и на чей звонок я никак не рассчитывала спустя несколько дней после субботней вылазки в деревню Элеоноры Аркадьевны, так это Чехомова.
Да и время для звонка было довольно позднее. Я только что вернулась с выгула Байка, только-только успела нанести ночную маску на лицо, как увидела на дисплее телефона высветившееся: «Чебурашкин».
– Да, – произношу негромко.
– У нас тут конец света и всемирный потоп.
– Ты о чем? – Больше удивляюсь не тому, что он вообще мне позвонил, что не поздоровался и не извинился за поздний звонок, а тому, с чего начал разговор.
– Вера вернулась со школьной дискотеки, на которой видела, как Максим танцевал медляк и сосался с ее подружкой.
Благодаря общению с Верой я уже была в курсе, кто такой Максим, и в общих чертах – что она к нему чувствует.
– Оу… – на себе резко начинаю испытывать все эти неприятные ощущения.
– Вот тебе и «оу». А я не знаю, как ее успокоить. Она даже дверь в комнату закрыла на замок.
– Я могу попробовать ей позвонить. Вдруг ответит.
– Нет. Лучше… – переживательно запинается, – лучше с ней поговорить лично, – неловко молчит. – Можно я за тобой заеду, если ты не занята? Может, она тебя послушает и откроет дверь?
Вот это поворот.
Прикрываю динамик рукой.
– Пс-с, – тихо зову лежащего у стены Байка.
Пес нехотя отрывает от пола рыжую голову и поднимает ухо.
– Как ты думаешь, стоит ехать?
Байк, сладко зевнув, пару раз виляет лохматым, как веник, хвостом. И снова проваливается в сон.
Значит, еду.