Маленькая уютная кухня деревенского дома. Жар от плиты. Нагловатое утреннее солнце, сочащееся сквозь ажурные занавески и слепящее глаза. Покрытый клеенчатой скатертью небольшой стол, который пришлось отодвинуть от окна, чтобы мы все за ним могли уместиться. Пузатый электрический чайник, залитый по красную черту «MAX», сердито закипающий уже в третий раз. Аромат чая со свежими листочками смородины, разлитого по кружкам из одного сервиза с изображением синих кораблей под парусами и с золотой каемкой внутри. Дразнящий аппетит кисловато-сдобный запах пышных блинов, щедро посыпанных сахарным песком, смазанных сливочным маслом и сложенных стопкой на тарелке с голубоватой каллиграфической надписью «Общепит».
Наша неожиданно спонтанная компания, бодрствующая в столь ранний для субботы час, повторно завтракает. Мы плотно усажены друг к дружке за стол на стулья с решетчатыми спинками. Вера макает блины в клубничное варенье с крупными ягодами и украдкой кормит ожидающего под столом Байка. Веселящаяся Геля ерзает на коленях папы Эдика. Измазав лицо сметаной и ей же изляпав полосатую кофточку с мишками Тедди, с полным ртом намекает, растопырив маленькие пальчики, чтобы кто-то вытер ей руки от липкой сахарно-сметанной субстанции. Эдик, у которого, кажется, не две, а четыре руки, успевает и дочь накормить, и за ней доесть, и про себя не забыть. Раскрасневшаяся, но счастливая от суеты Элеонора Аркадьевна крутится около плиты и филигранно переворачивает подрумянившиеся блинчики. Молчаливый Чехомов, сидящий напротив меня, аккуратно сворачивает в трубочку второй блин, предварительно намазанный купленной им же шоколадной пастой.
Первый блин, начиненный шоколадом, он через весь стол передает, потупив глаза, почему-то мне со словами:
– Попробуй.
Пробую. Вкусно. Безумно. Шоколад тает бархатом на языке. Я тоже мысленно таю, стекая куда-то на пол под взором лазурных, как утреннее апрельское небо, глаз.
Снова «Шоколадное безумие»?
Вот только что на этот раз: блин или сам Чехомов? Он какой-то непривычно спокойный и расслабленный сегодня. Или это доброжелательная и уютная атмосфера на него, как и на всех нас, так действует?
Чтобы как-то оторваться от соблазнительно жующего блины Чехомова, переключаюсь на разглядывание стен, оклеенных светло-зелеными бумажными обоями с причудливыми цветочными вензелями.
С одной из них на нас смотрят потускневшие, уходящие в желтизну фото в чуть облупившихся деревянных рамках. Целая жизнь, застывшая в кадрах, но не стертая из памяти и сердца.
В центре – большой портрет мужа Элеоноры Аркадьевны. Молодого. Невероятно красивого. В военной форме. С горящим взглядом, волевым подбородком, бровями вразлет и модной по тем временам прической.
Правее – семейное фото. Не из ателье. Домашнее. На фоне какой-то мятой простыни. Слегка потрескавшееся в уголках и с толстым изломом посередине. На нем молодая пара и двое детей, сидящих у них на коленях. Девочка постарше и маленький мальчик, держащий в руках резиновую игрушку почему-то вверх ногами.
Насколько мне известно, именно этот мальчик, выросший в серьезного взрослого дяденьку, присматривает, когда его старшая сестра Элеонора Аркадьевна уезжает зимой из деревни в город, за животными и за домом (бывшим давным-давно их родовым гнездом).
На стене висят и цветные, не менее трогательные снимки. На них запечатлены важные события. Рождение внуков. Их поход в первый класс с букетом гладиолусов и азбукой. Групповые фото младших классов с бантами больше головы и ручками на коленках в первых рядах. Теплые объятия с бабушкой и дедушкой (Элеонорой Аркадьевной и ее мужем) повзрослевших угловатых подростков, приехавших на летние каникулы, сидящих вместе за тем же столом, что и мы, и пьющих чай из того же сервиза. Видимо, эти дорогие сердцу одинаковые кружки с синими кораблями под парусами и с золотой каемкой внутри предназначены для особых случаев и встреч.
С фотографиями из прошлого, далекого и не очень, на стене неплохо уживается современный квартальный календарь. Трехблочный, с красной рамкой-бегунком, указывающей на сегодняшнюю дату. Второй месяц весны подходит к концу. Впереди май. И лист апреля скоро будет сорван.
После чаепития выкатываемся в огород, словно шарики. Первым делом подходим к кроликам. От нашего приближения самые пугливые из них забиваются, сверкая глазами, в темноту клеток. А самые деловые без какого-либо страха просовывают любопытные носы между металлическими прутьями. Элеонора Аркадьевна рвет листья одуванчика и вручает их в свободную руку Гели, которая застывает от увиденного. Другая ее рука занята «ветерком-вертушкой» в форме цветка с пчелкой посередине (подарок Чехомова и Веры).
– Гельчонок, смелее, – Чехомов, подавая пример, пытается первым покормить огромного кролика, занимающего полклетки. – Епт… – еле успевает отдернуть руку, так как лист одуванчика затягивается внутрь клетки и измельчается с хрустом почти молниеносно.
– Ди-ди, – Геля на реакцию Вадима заливается смехом. А Байк – радостным лаем, распугивая остальных жителей клеток и неподалеку топчущихся в полудреме куриц.
– Сынок, ты выбрал самого прожорливого, – усмехаясь, поясняет Элеонора Аркадьевна.
– Я заметил. В его глазах читалось, что он и меня бы с удовольствием прожевал и переварил.
Следующую попытку наладить контакт с ушастыми предпринимает Вера. На ее ласковое обращение «вы мои хорошенькие» из темных углов клетки выползают самые маленькие крольчата и спокойно принимают из ее рук пищу.
– Учись, Панк, как надо приручать животных. – Эдик, глядя на Веру, легонько подталкивает Гелю поближе к клетке. – Хотя в твоем случае самого бы кто приручил, да?
– Сейчас договоришься, и сам у меня будешь кушать одуванчики до потери пульса.
– У-у-у, какой грозный волчара. Ты ж вроде сытый. Че тогда какой злой?
– Сколько волка не корми, он не будет ми-ми-ми.
– Снова мудрые изречения твоего деда?
– Нет, мудрые изречения из интернета.
Оставляю всех и дальше наблюдать за поведением кроликов и их аппетитом. По протоптанной тропинке прохожу мимо сарая с козами. Кто-то из них меня приветствует блеянием, а кто-то провожает заинтересованным взглядом. К козам я подойду чуть позже, мое внимание сейчас привлекает большая ель, растущая в дальнем углу огорода.
– Ты запасы на зиму, что ли, собираешь? – внезапно произносит Чехомов за моей спиной, пока я в зеленеющей молодой травке перебираю ногой старые шишки.
Отгораживается ото всех пушистыми лапами ели, достает сигареты. Закуривает.
– Хочу Геле найти красивую шишку. А ты чего не со всеми?
– На меня петух как-то косо стал посматривать, я и ушел от греха подальше.
– Не нравишься ты животным, – в попытке пошутить прищуриваю глаза.
– Я вообще никому не нравлюсь. – Чехомов задумчиво делает очередную затяжку.
– Ну как это… – нахожу шикарную желтовато-бурую шишку, как с картинки. Поднимаю с земли. – А девушкам?
Медленно выдыхает. Сигаретный дым рассеивается ветром.
– Вот тебе я нравлюсь? – задает неожиданный вопрос.
– Нет, – выдаю максимально быстро и как можно более правдоподобно.
Меня всегда чисто внешне привлекали блондины. Ковердяев, к примеру, блондин. И мальчики в школе, к которым я испытывала симпатию, тоже все как на подбор были блондины. Так что накачанный татуированный Чехомов-брюнет – не мой типаж. Цвет волос у него не тот, комплекция не та, еще… что-то там должно быть не то. Ведь должно же? О, характер! Характер у него отвратительный. Смотрит на меня, за редким исключением, вечно свысока. И даже если на секунду представить, что он мне может нравиться… А к моему стыду, возникают у меня такие мысли… Один его вид в красных плавательных шортах чего стоит… То это не что иное, как помутнение рассудка и последствия воздержания. Да. Так и есть. Так и запишем.
– А Эдик? – снова ставит в тупик вопросом.
– Что Эдик?
– Он тебе нравится?
– Что за детские вопросы? – Нервно перебираю пальцами шишечные чешуйки.
– Почему же? Может, у вас все по-взрослому. Теперь. И мне стоило бы порадоваться за него.
– Панк, – друг, за которого Чехомов собрался радоваться, громко к нему обращается через весь огород, – пошли смотреть на козла!
– Че мне на него смотреть? – кричит тот в ответ, выглядывая из-за елки. Добавляет уже тише: – Я его каждый день вижу в зеркале.
– Какая самокритичность, – наигранно удивляюсь.
Продолжаем молча стоять за деревом. Я с еловой шишкой в руках, Чехомов – с сигаретой.
Что это он про Эдика спросил? Ему-то какое дело?
Я эту поездку организовала исключительно для Гели, когда узнала, что у Эдика есть дочь и что он весь в сомнениях, куда с ней податься в выходные, кроме надоедливых детских площадок, где каждый раз столпотворение бешеных муравьев. А тут спокойствие. Свежий воздух. Бесплатный и, можно сказать, контактный зоопарк. И развлечение. Уже для меня, но тоже бесплатное и контактное. В лице Чехомова.
– Давай, – толкаю плечом сосредоточенного Чебурашкина и подбираю с травы еще одну шишку, – кто дальше кинет и попадет желательно вон в ту крапиву, – киваю в сторону соседского участка, огороженного сеткой-рабицей.
Чехомов заторможенно разворачивается ко мне.
– Что ты такой серьезный? Маленький Панк в детстве никогда не бил по крапиве?
Смотрит пристально. Потом поднимает шишку. Теперь разглядывает ее.
– Это проще простого, – замахиваюсь, кидаю. Но мой снаряд не долетает буквально полуметра.
– Мазила, – оттаявший и чуть повеселевший Чехомов бросает свою еловую шишку. Она попадает точно в цель: прямо в заросли крапивы, нарушив спокойствие жгучей листвы.
– Что ж, не везет мне в меткости, – пожимаю плечами, признавая поражение.
– В другом повезет.
– В чем?
Покусывая губы, Чехомов мне отвечает:
– В любви.
Ближе к обеду, надышавшись кислородом, все начинают хотеть спать. Кроме того, добавляя усыпительной атмосферы, откуда ни возьмись набегают тучи и заряжает сильный дождь.
Эдик в сражении с Морфеем проигрывает первым, заснув на кровати вместе с Гелей, зачитывая ей сказку про Колобка. Причем без книжки, а по памяти, вольным изложением. Немного путая с каждым разом, по чему конкретно был метен, скребен, мешон, пряжен и стужен Колобок. И концовка у его сказки была альтернативная и позитивная. Никто никого не съел.
Вера, видно, заслушавшись сказочника Эдика, засыпает с телефоном в руках прямо в кресле, подобрав под себя ноги, около которых дремлет Байк. Элеонора Аркадьевна аккуратно, чтобы никого не разбудить, забирает у Веры телефон, подкладывает ей под голову подушку и укрывает пледом.
Только мы с Чехомовым не сдаемся до последнего. Бездумно втыкаем на кухне в телевизор. Слушаем, как дубасят капли по карнизу и по стеклу. Но это длится недолго. За окном, сквозь мигом разбежавшиеся тучи, начинает выглядывать солнце. Дождь редеет, но не прекращается.
– Я подышать воздухом, – встаю из-за стола, не выдерживая сметающей мои мысли энергетики Чехомова.
– А я покурить. – Он, как назло, вдруг решает потравить свой организм. Берет со стола зажигалку.
Выходим на крыльцо. Перед домом – огромная лужа, продолжающая наполняться грибным дождем и лучами яркого солнца. Высовываю руку за пределы нашего укрытия, ловя ладонью мелкие капли. Недолго думая, снимаю кеды и, утопая по щиколотку, босыми ногами ступаю в теплую лужу, разгоняя отражение облаков. Чехомов, не успев закурить, офигевает, глядя на меня.
– Присоединишься? – обращаюсь к нему, ощущая, как футболка и шорты начинают постепенно впитывать дождевую влагу.
– Мне дорога моя обувь.
– Так сними ее. Когда у тебя еще будет возможность прогуляться по лужам? Не в городе же. Примут за сумасшедшего, – подставляю лицо приятным освежающим каплям. – Или тебе не во что будет потом переодеться?
– Будет во что. – Все еще не закуривает. Чего-то ждет.
– Тогда что тебя останавливает? Боишься испортить причесочку?
– Ничего я не боюсь.
– Ты же вроде как человек, а не робот. Не заржавеешь. Ну?
Сомневается в правильности своих действий, но все-таки снимает кроссовки. Следом носки. Продолжает топтаться на месте. Я как ребенку, боящемуся сделать первый шаг, протягиваю ему руку.
Теплота мужской ладони и прохлада забегающих под футболку и под лифчик мурашек заставляет мое сердце биться быстрее.