Рассматривая светящиеся буквы вывески кафе «Вафельки от Вареньки», впускаю в легкие никотин. Раздумываю над откровениями Арины. Хоть в моем сердце и свистит ветер, заглушающий проявление эмпатии к происходящему вокруг, это не мешает мне ощущать испанский стыд за поведение некоторых особей мужского пола, которые позволяют плохо себя вести с красивыми девушками: любящими, доверчивыми и честными, готовыми потратить на них свои лучшие молодые годы.
Уходя – уходи. Не нужно продолжать растаптывать осколки сердца, которое сам же некогда и разбил.
Не спорю, для этого надо иметь хоть какое-то мужество. А бывший Арины его, видимо, даже не нюхал, не то чтоб испытывал. Мудак, одним словом.
Выдаю Арине в качестве поддержки финальную пламенную речь о спонтанном поступке, после которой она молча ко мне подходит и пристально всматривается, немного изогнув бровь. От ее неожиданной близости глубже затягиваюсь сигаретой, которую потом вынимаю изо рта. Медленно выпускаю дым чуть в сторону. Не сводя глаз с ее губ, непроизвольно облизываю свои, вмиг пересохшие.
Наклоняю голову вбок для удобства продолжения предполагаемых действий, вот только ее манящие губы моих касаться не торопятся. Лишь по щеке обманчиво скользит теплое, сладкое, кофейно-шоколадное дыхание, а легкие забиваются цветочным ароматом женских волос. Грудная клетка с трудом пропускает застывший вдох, когда Арина прижимается к моей щеке своей. Я предательски цепенею, пытаясь разгадать ее следующий шаг.
– Говоришь, сделать что-нибудь спонтанное? – Проникновенный жаркий шепот в ухо рассыпает по коже охлаждающий град мурашек.
Манная каша, Панк, какая же ты манная каша… Поплыл от одной только перспективы ворваться языком в этот хулиганистый, провоцирующий рот.
Но хочется же… Тем более она сама напрашивается… И вроде как намекает.
Прикрываю глаза, в порыве сделать все сейчас самому. Но Арина опережает…
Она…
Хватает. Меня. За. Задницу.
Бережный «хвать», и ее правая рука задерживается на моей ягодице.
Вмиг прихожу в себя. И от ее внезапного прикосновения, и от того, что забытая сигарета начинает жечь пальцы.
– Извини, это вышло случайно. – Арина заглядывает в мои распахнутые от неожиданного поворота событий глаза. Наигранно-смущенно пожимает плечами. – Просто у тебя, Чебурашкин, такая соблазнительная задница в этих джинсах. Так что ты сам виноват, – подавляя улыбку, отстраняется, лишая меня своего деликатного захвата, притягательного тепла и запаха.
Облом по всем фронтам. И не поцеловали, и никотиновой дозы лишили, так как сигарета истлела до фильтра, пока я был под влиянием женских чар.
Стою, мысленно обтекаю. Второй раз. Второй раз я теряю бдительность. А трезвость ума размениваю на возможность обманчивого секундного удовольствия. И с кем? С Цейц? Сегодня компанию с ней мне вообще навязали. И если бы не Эдик со своими внеплановыми консультациями, перетекающими в затянувшийся получасовой секс с длинноногой волонтершей на рабочей кушетке, я бы зажигал в его квартире с какой-нибудь другой девушкой. Возможно. А возможно, и нет.
– Сделать и сказать тебе такое – от себя я этого точно не ожидала. – Арина, поежившись, прячет руки в карманы кожанки.
– Ну хоть помогло? – Достаю зубами еще одну сигарету из пачки. Прикуриваю. За этими несложными действиями пытаюсь скрыть растерянность, мягко выражаясь.
Стараюсь сохранить эмоционально непрошибаемое лицо и не дымить в сторону Цейц, так как замечаю, что запах дыма ей неприятен.
– Когда в моей руке была твоя упругая ягодичная мышца, мысли о бывшем меня покинули.
– Надо будет рассказать Вере, когда она немного подрастет, эту житейскую мудрость: «Хочешь забыть парня? Взгляни на задницу другого».
Хотя, помнится мне, что-то подобное я Вере и советовал. Не дожидаясь ее взросления.
– Твою я только потрогала. Я ее не видела, не обольщайся.
– Это легко исправить. Могу показать. Но только по-дружески, – искренне улыбаясь, распахиваю спереди пассажирскую дверь.
– Так мы с тобой теперь друзья? – Арина, игнорируя мой жест, самостоятельно открывает заднюю пассажирскую с намеком, что сядет в салон именно с этой стороны, а не рядом со мной.
Вот что ей ответить?
Мама учила меня в детстве предлагать свою дружбу хорошим девочкам и тем самым защищать их от плохих мальчиков. Вот только я сам не сахар. И кто защитит их от меня?
– Можешь считать, что да, – снова скрываю истинные эмоции за сигаретным дымом.
– Надо отметить красным кружочком этот день в календаре. Сам Панк предложил мне дружбу, – стреляет в меня сарказмом.
Замолкаем. Думаем каждый о своем. Стоим у открытых дверей машины, выпуская из салона тепло.
– Отвези, пожалуйста, меня домой, – голос Арины звучит устало. – Уже поздно, а мне перед сном еще надо выгулять Байка.
– Твою собаку зовут Байк?
– Да. А что?
Вместо ответа мотаю головой и делаю очередную затяжку. Просто интересное совпадение: один из переводов слова «байк» с английского языка означает «мотоцикл».
– Сейчас докурю, и поедем.
Прежде чем сесть в машину, Арина снова оставляет за собой последнее слово:
– Учти, дружбу с тобой я пока не приняла.
Дружить со мной или нет, она еще думает. Вы посмотрите-ка на нее. Хулиганка…
Давненько маленькие детские ручки не отрабатывали на мне парикмахерские навыки. Лет десять назад, а то и больше, я безропотно подставлял голову для смелых экспериментов с моими волосами сестре. Мне и хвостики делали, и косички умудрялись плести, и непродираемый шухер, в котором однажды застряла массажная расческа, на голове начесывали. На какие жертвы я только не шел, чтобы занять чем-нибудь интересным Веру и увидеть на ее лице довольную улыбку от проделанной работы.
Теперь же я терпеливо жду, когда закончатся разноцветные резиночки и заколочки из набора юной модницы – дочери Эдика – Гели. Именно она сейчас суетится вокруг меня, спотыкаясь о раскиданную на полу яркую бижутерию. Кукольная голова с блестящими искусственными волосами (она же манекен для причесок) лежит без дела в стороне и косит на меня лиловым глазом с молчаливой претензией.
«Извини, Бетси (именно так зовут куклу, судя по надписи на коробке), что отбираю твой хлеб. Меня подставили. Я случайно оказался в этой квартире, в этой комнате. Так что ничего личного, крошка».
Прикрываю глаза, так как Геля с усердием принимается наносить на мои веки перламутровые тени, предварительно размашисто набрав их из детской палетки.
Приятное щекотание кисточки-аппликатора по коже, старательное сопение Гели около моего лица и еле уловимый сладковатый запах косметики для девочек переносят меня в тот день, когда родилась моя сестра Вера. Точнее, когда пришло осознание, что я теперь в семье не единственный ребенок.
Помню, какой был тогда ясный солнечный день. Мы пришли на выписку в роддом. Я стоял, растерянный ожиданием. Сжимал пальцами с разбитыми костяшками скромный букет сирени, который сам же и нарвал. Решил именно его вручить маме, а не шикарную тридцать одну розу, купленную моим отцом. Этот магазинный бордовый букет был какой-то обезличенный своей понтовостью и дороговизной и не передавал тех чувств, которые я испытывал в тот день.
Мама с усталой, но счастливой улыбкой на губах вышла из какой-то комнаты, держа в руках объемный хныкающий конверт в рюшах. Первым, кому дала в него заглянуть, так это мне, со словами: «Вадюша, знакомься. Это Вера, твоя сестра». А я, девятилетний пацан, кое-что уже понимающий в жизни к своему возрасту, стоял как вкопанный и не мог отвести глаз от маленького сморщенного розового личика, в беззвучном плаче обнажающего беззубые десны. Уже дома, стоя у маленькой кроватки, наблюдал за первым домашним сном младшей сестры и вслушивался в ее размеренное дыхание. В детской комнате с появлением Веры стало пахнуть чем-то сладким и успокаивающим. Я не мог этим запахом надышаться. Внезапно ощутил поглаживания мамы по голове и услышал ее ласковые слова: «Ты не ревнуй меня к сестренке. Знай, любви в моем сердце стало еще больше. И ее хватит на всех». Мама не соврала. Она никогда мне не врала. Мое детство благодаря ей было теплое, радостное и от меня не зависящее. Краски в детстве были ярче, эмоции острее, запахи насыщеннее. По крайней мере, так было до одного трагического момента. Момента, когда мое сердце рухнуло в бездну, а половина меня погасла…
Открываю глаза.
– Ди-ди, – так по-детски трогательно Геля произносит мое имя, протягивая розовое пластмассовое зеркальце, чтобы я мог оценить ее старания.
– Мать моя… женщина, отец мой – мужчина, – пытаюсь без употребления мата передать весь спектр удивления и восхищения, глядя на отражение.
Моя голова усыпана резиночками кислотного цвета, заколочками в виде бантиков и сердечек, прядками синтетических волос. Возвышает всю эту красоту диадема со стразами.
Мое лицо, больше похожее на огромную, переливающуюся всеми цветами радуги гематому, с трудом узнаваемо. Выдают только голубые глаза и улыбка.
– Креативненько, – оттаиваю после минутного замешательства. – Молодец, Геля, – не забываю похвалить ребенка. – Лови пятюню, – выставляю перед ней открытую ладонь.
Геля, у которой к третьему году жизни уже проклевываются задатки сложного и уму непостижимого женского характера, не понимает, что я от нее хочу. Смотрит на меня как на дебила. Но через секунду ее настроение меняется. Она поправляет съехавший хвостик на голове, вытирает нос рукавом кофточки, после чего дарит мне кокетливую улыбку-стесняшку.
И в таком виде девушки от меня без ума. Харизму никуда не засунешь. Даже под слой декоративной косметики.
Боковым зрением замечаю, как в дверном проеме показывается хозяин квартиры: папа Эдик в фартуке.
– Сворачиваем салон красоты и топаем на кухню. Сырники уже готовы, – берет за руку подбежавшую к нему дочь: – Пошли мыть руки. Ого! – А это реакция на мой разворот в его сторону. – А тебе срочно умываться, чтоб не испортил нам аппетит.
– Слушаюсь, папочка.
В ванной, смыв с себя результат детского творчества, не без труда сдираю с головы украшения куклы Бетси, вцепившиеся в мои волосы мертвой хваткой.
Такими темпами придется бриться налысо.
– Панк, – Эдик вырастает у меня за спиной. – Сейчас Геля доест сырники, я ее отвезу к Яне. И мы можем ехать тусить.
– Давай встретимся уже в парке. Мне с утра позвонили по поводу аренды мотоциклов. Надо пересечься с человечком, переговорить.
– Добро. Кстати, по поводу аренды. Помнишь, я себе как-то фотосессию заказывал?
– Это когда из твоего образа «обнять и плакать» сумели сделать образ супер-пупер-мега-красавчика? – подкалываю друга. Хотя, признаюсь, фотки получились зачетные.
– Да-да… – Эдик поднимает с керамической плитки ускакавшую от меня фиолетовую заколку-бантик. – Так вот, мне на днях фотограф звонил, который меня снимал, Темыч. Спрашивал, могу ли помочь с арендой мотоциклов для фотосессии. Я ж ему про тебя тогда рассказывал.
– А сколько ему надо?
– Фиг знает, я не уточнял.
– Тогда скинь ему мои контакты. Мы с ним лично обсудим детали.
– Лады.
– А ты мне ответь на такой вопрос, – очередная резинка с моих волос летит в коробочку, – а че это Яна сегодня такая щедрая? Гелю с тобой оставила на целый день.
– У Гели сопли, в сад не пошла, а Яне надо было смотаться в женскую консультацию на прием. Ее хахаль посидеть с Гелей не смог, свалил в командировку. Денежку на свадьбу с размахом, видимо, зарабатывает.
– Все еще бесишься?
– По поводу их свадьбы? Нет, – ответ Эдика звучит вполне искренне. – Ну не получилось у нас с Яной, бывает. Ей надо налаживать личную жизнь. Она же молодая, симпотная… Я ведь тоже рано или поздно планирую и отношения, и семью. Мне бы было вообще пофиг, что там у Яны с кем наклевывается, если бы нас с ней не связывала наша дочь. Ты ж понимаешь, «этот» будет с Гелей проводить дни, вечера и выходные, поэтому я гружусь… Вот я не видел Гелю две недели, а она уже совсем другая. Взрослая. Вытянулась как будто. Ты заметил, какой у нее сейчас взгляд? Прям девочка-девочка. – Эдик затихает, углубляясь в размышления.
Мы молча выходим из ванной. Тормозим около кухни. Глядя на Гелю, с аппетитом поедающую сырники, Эдик произносит шепотом:
– А если она когда-нибудь назовет «этого» папой?
К счастью или нет, я не в шкуре Эдика. Как у него в дальнейшем сложатся отношения с дочкой, не знаю, но мыслями на этот счет могу с ним поделиться:
– В любом случае ее отец – ты, а не он. Ты должен делать все возможное, чтобы Геля об этом помнила. Речь не о регулярно выплачиваемых алиментах, как доказательство того, что ты выполняешь свою отцовскую миссию. Геля не должна забывать, как ты выглядишь, как ты пахнешь и как звучит твой голос, хотя бы по телефону. Поверь, не успеешь оглянуться, а ей уже пятнадцать, и она думает, чем бы накрасить губы, чтобы понравиться мальчику. Было бы очень круто, если за каким-то советом она могла обратиться именно к тебе. В любое время дня и ночи. Вот что важно, а не дорогие подарки, – бросаю взгляд в угол прихожей, где грустит в нераспакованном целлофане плюшевый заяц. – Не надо этим вырабатывать у ребенка рефлекс на твое появление. Твое появление должно сопровождаться искренней радостью от возможности провести с тобой время, а не вопросом: «Ты мне что-то принес?»
– Откуда ты свалился, такой умный?
– С луны.
– Лунтик, блин, недоделанный.
Перенимая у Эдика негласную эстафету, тоже впадаю в размышления.
Отец из-за постоянной занятости на работе никогда со мной не гулял. Да даже когда был дома, предпочитал спихнуть меня маме, оставив нам с ней деньги на развлечения.
Мы с мамой часто ходили в парк и били шишками, подобранными прямо с земли, по крапиве на меткость. Проходили мимо строящейся многоэтажки, огороженной покореженным металлическим забором. Я зависал над тем, с какой маневренностью башенный кран поднимал в высоту бетонные плиты. В распахнутые ворота наблюдал, как «плевался» цементом крутящийся смесительный барабан бетономешалки, как экскаватор рыл яму, вдавливая гусеницами рыхлую землю. Это были бесплатные представления. А сколько они дарили впечатлений и внутренней эйфории. Ведь рядом была мама…
Во время прогулок мне было важно не сколько мама на меня потратит денег, а ее вовлеченность в процесс. Я ценил каждую минуту, дарящую тепло маминой руки. Ценил ее любовь и дружбу. Жаль, времени на это оказалось слишком мало. И все, что мне теперь остается, это помнить…
– Панк, – Эдик возвращает меня в реальность. – Жанна написала, что тоже подтянется в парк. И не одна, – толкает меня плечом.
– А с кем?
– А с кем бы ты хотел увидеться?
А с кем бы я хотел увидеться?