Он написал. Снова. Пять букв в одном коротком вопросе. А ведь я на предыдущий ему еще не дала ответ. Даже не отметила как прочитанный за весь день, хотя в Сети была. Это же должно было что-то для него значить? Нет?
Зачем стучаться в закрытую им же дверь? Зачем напоминать о себе, когда он сам своими руками все разрушил, своими ногами ушел из нашей квартиры, а наши жизни по собственной воле превратил в параллельные прямые? О какой точке пересечения сейчас может идти речь?
Он охладел. Потух. Отпустил в неизвестность. Оттолкнул в темноту. Растоптал мое доверие. Отравил изменами все мои чувства. Перечеркнул нашу историю, а затем шлифанул ее ластиком, чтоб не осталось и следа. Вот только следы он мне все-таки оставил. Как в душе́, так и в теле. Такие, которые потом пришлось лечить у гинеколога. Но здесь моя совесть была чиста. Он-то был у меня единственный, а вот я у него нет.
Так вот зачем, спустя полгода забвения и тишины, написывать мне грязными, лапающими других девушек верхними конечностями? Что? Зачесались грязные нижние? Или это какой-то новый вид садизма? Внезапным камбэком удостовериться, что не забыла?
Может радоваться. Не забыла.
Ни внешние изменения, ни мнимые внутренние не помогли мне до конца забыть ту едкую боль, которую он причинил мне.
А вот что я стала забывать, так это мужское тепло. Оно особенное. Уютное. Бархатное, как морская пена. Его нельзя сравнить с объятиями родных, друзей или собаки. Оно другое, заставляющее дрожать каждый волосок и танцевать каждую мурашку.
Мужской запах тоже другой. Головокружительно вкусный, проникающий флюидами в подкорку, оставляющий там свои якоря и метки, ровно как взгляд, касания и поцелуи любимого человека.
Их нельзя ни с чем сравнить.
А мне так и подавно. Все самые первые проявления любви я отдала Ковердяеву. Робкие, неумелые, постепенно набирающие опыт, искренние – все ему. А он мне взамен – нож в спину и сверкающую пустоту в сердце.
И сдается мне, что кое у кого сверкающая пустота – в мозгу. Раз он решил, что я попадусь на его пока не понятные мне уловки и снова пойду с ним на контакт.
Почему сразу не отправила Ковердяева в черный список? Да я выпала из реальности на какое-то время. Какие социальные сети? Я там не появлялась толком. Аватарка и то столетняя. Да никто там обо мне и не вспоминал. До сегодняшнего дня.
А я ведь по большей части согласилась на гонку в обществе Чехомова, чтобы переключиться, забыться, не вспоминать и не думать. Мне это даже почти удалось. До момента, пока не пришло второе злополучное сообщение от Ковердяева. И тогда все мои впечатления от сегодняшнего вечера тут же слились в эмоциональный унитаз.
Машина трогается с места. А я даже не заметила возвращения Вадима после того, как он проводил Веру.
Вера… Хорошая девочка, добрая, искренняя, пока еще не испорченная переменчивостью возраста и не всегда позитивным влиянием сверстников. А, может, и кого постарше.
При разговоре с Верой выяснилось, что мы с ней мельком встречались, когда я забирала Байка с передержки. Но так как что я, что она выглядели тогда немного по-другому, в этот раз сразу друг друга не узнали. И вот, оказывается, Вера не только волонтер фонда, но и ко всему прочему сестра Чехомова.
Как тесен мир.
Чехомов… Не подумала бы, глядя на него, что он способен на такую заботу по отношению хоть к кому-то. Лично я в его взгляде постоянно ловлю какую-то надменность и усмешку. А весь его внешний вид так и скандирует с воображаемым транспарантом, что он «бэд-бой-клевый-такой».
Сейчас в машине стараюсь на него не смотреть. Больше воспроизвожу его образ по памяти, разглядывая в лобовое стекло тонущий в сумерках город.
Итак, Панк. Прическа вроде бы небрежная, а вроде и специально уложенная, не поймешь. Широкие брови, движениями которых он так часто пользуется в мимике. Губы… По-мужски красивые, выразительные губы, с которых порой срывается что-то завуалированно-пошлое и редко адекватное. Проколотые уши со стильными небольшими кольцами из темного металла смотрятся органично. Очерченные скулы. Крепкие плечи. Одежда как с иголочки. В основном темных цветов. Кроссовки с идеально белой подошвой (начищает, что ли, каждый раз перед выходом из дома?)
А еще его голос. На бархатно-низкой частоте. А еще его запах… А еще…
– Приехали, – неожиданно произнесенное слово с переднего водительского разворачивает мои мысли на нужный маршрут. А то я свернула явно куда-то не туда.
– Ты ошибся адресом, – изучаю через тонированное стекло яркую вывеску, – я не в кафе «Вафельки от Вареньки» живу.
– Знаю. У меня нет топографического кретинизма. Улицы пока еще не путаю.
– Тогда почему ты здесь остановился?
Глубокий вымученный вдох и такой же разворот в мою сторону.
– Захотелось тебя угостить.
– Снова подсунешь мне что-нибудь в форме чего-нибудь, а из-за кустов выбежит Эдик с телефоном?
– Эдик сейчас занят более приятными делами, в отличие от некоторых.
– А «некоторые» – это, значит, ты?
Молчит. Опускает брови. Хмурится. Следовательно, подбирает слова.
– Отвези меня домой и не мучайся.
– Ты одна живешь? – Чехомов резко меняет направление разговора.
– Хочешь напроситься на чай?
– Не в этот раз, – произносит с интонацией, похожей на «вот еще». – Просто хочу убедиться, что тебе, как переступишь порог квартиры, некому будет вытряхнуть свои душевные переживания.
– А с чего ты взял, что у меня есть какие-то переживания?
По мне же не видно? Не?
– Будем считать, что я умею читать мысли.
– Тогда вот эту мою прочитай, – замолкаю, концентрируясь на посыле в его голубые глаза.
– Сейчас ты посылаешь меня на хрен.
Угадал!
Понимает по моему офигевшему выражению лица, что справился с поставленной задачей.
– Ну так что, с кем живешь? – Не отстает.
– Одна. С собакой, – уныло признаюсь.
– Собака, конечно, тебя выслушает. Но как поступить, к сожалению, не подскажет… – снова вымученный вдох: – Ладно, – глушит двигатель и отстегивает ремень безопасности, – будем считать, что я хочу отблагодарить тебя кофе и вафлями за проявленное мужество и стойкость в гонке.
– Я вообще ничего не делала, старалась просто тебе не мешать.
– Иногда лучшая помощь – как раз не мешать. На выход, – командует.
– Зачем ты это делаешь? Это же не входит в программу исполнения желания Жанны?
– Можешь думать, что это мой личный порыв.
Я бы послала Чехомова на хрен не только мысленно, но и вслух с его благодарственной акцией «Накорми вафлями и напои кофе ближнего своего». Но где-то в глубине души мне не хочется возвращаться домой. Знаю, меня там ждет Байк. Да, он выслушает. Уткнется в мои колени холодным мокрым носом. Пожалеет взглядом. Вот только жалости мне сейчас не надо. Ни от кого. Эффект от нее всегда краткосрочный, сменяющийся воющей, надрывной тоской в пустой душе и такой же квартире.
Поэтому, наплевав на собственные сомнения, сажусь за столик кафе и жду, когда Чехомов перестанет заливаться соловьем с девушкой за кассовой стойкой и оформит наконец у нее заказ.
Он ей всю свою жизнь от момента рождения до сегодняшнего дня пересказывает? Что так долго?
Отлучаюсь в дамскую комнату помыть руки. Когда возвращаюсь, меня уже ожидает что-то горячее, ароматное, вкусное и красивое. И это я не о Чехомове. Хотя он, надо признаться, хорош собой, вкусно пахнет, такой теплый и…
– Я надеялся, что ты сбежала, – держит в руках аппетитный рожок в крупную вафельную пупырышку. Достает из сливочной начинки, посыпанной яркими m&ms, кусочек киви и, дернув бровями, отправляет его себе в рот.
…И он неимоверно меня бесит.
– Надежды имеют свойство обламывать того, кто надеется, – присаживаюсь напротив.
– Ты разбиваешь мне сердце, – проводит кончиком языка по верхней губе, чуть испачканной сливками.
– А оно у тебя разве есть? – С трудом перевожу взгляд с его губ на медленно двигающийся в мою сторону поднос, на котором стоит стакан с манящим теплотой кофе. А рядом – призывающая гастрономической соблазнительностью вафля с шоколадным кремом, орехами и карамельной соломкой.
– Ты меня раскусила. Я железный человек со стальным стержнем.
– А стальной стержень – это черта характера или часть тела? – С хрустом откусываю соломку.
Давится вафлей. Теперь я двигаю ближе к нему его стакан с кофе. Чехомов, откашлявшись, запивает.
– Налегай лучше на «Шоколадное безумие», – в ответ на застывшее в моих глазах непонимание уточняет: – Это я не о себе. Это название твоей вафли.
Какое он безумие: шоколадное или нет, я, к счастью, никогда не узнаю.
– А твоя как называется? – Выковыриваю из крема крупный фундук. Пробую на зуб и на вкус.
– «Взгляд Халка».
Да, он знал что выбирать. Взгляд у него и правда убийственный, соглашусь.
– Давай рассказывай, – выдает без лишних предисловий после того, как мы в десятиминутной тишине расправлялись с кофе и вафлями.
– Что рассказывать?
– Что там у тебя случилось, – отламывает вафельную пупырышку. – Могу познакомить тебя с рубрикой «Бесплатные советы от Панка».
– Не думаю, что ты тот человек, от которого мне нужны советы. Даже бесплатные.
– Почему же? Я не твоя подружка. Я не заинтересованное в твоей истории лицо. И, в конце концов, я парень. А мозг у парней и у девушек устроен по-разному. Да и опыт какой-никакой у меня имеется. Может, чем смогу помочь, что подсказать.
Не думала, что наш разговор может затронуть эту тему. Сомнения и недоверие борются внутри меня с желанием с кем-то поделиться. Даже с ним.
– Если не хочешь говорить, просто разберемся со всей этой вкусняхой, и я отвезу тебя домой.
– Мне написал бывший, – желание выговориться побеждает.
– А вот это уже интересно.
– Второй раз за день… Спустя полгода он вдруг обо мне вспомнил.
Чехомов допивает кофе, ставит стакан на опустевший поднос. Отодвигает его от себя. Наклоняется вперед, укладывая локти на стол:
– Знаешь, как мой дед говорил в подобных случаях?
– Как?
– «Всплыло, как говно по весне».
– Очень точное описание, – с усмешкой улыбаюсь.
– А что написал, если не секрет?
– С утра было: «Привет. Как ты?»
– Ты ему ответила?
– Нет. Даже не прочитала. Пока не прочитала…
– Понимаешь, – задумывается, – его сообщение – это как дохлого ежика потыкать палочкой. Типа: «Эй, ты там жив еще или нет?»
– Вот я себя и ощущаю этим самым ежиком. То ли жив, то ли мертв. Не понятно. Гадко и противно.
– А во втором сообщении что было?
– Задал вопрос: «Спишь?»
– Как оригинально, – теперь с усмешкой улыбается он. – Ответь: «Сплю. И, слава богу, теперь не с тобой». – Громкий смех за столиком в углу зала заставляет Чехомова на секунду прервать со мной зрительный контакт. – Хотя лучше ничего не отвечай. Любой ответ – это завязка диалога. А он этого и ждет. Ты хочешь с ним общаться?
– Нет, – не сомневаюсь ни на секунду.
– Значит, не отвечай.
– Зачем ему вообще все эти поползновения? – негромко задаю вопрос даже не Чехомову, а скорее самой себе.
– Как вариант, у него сейчас на личном не все гладко. А ты проверенная, по его мнению, кормушка. И неважно, опять же, по его мнению, что вы расстались какое-то время назад.
– Он же сам сделал все, чтобы мы разбежались. Его никто за ручку не водил мне изменять.
– Да он щедрый.
– В смысле?
– Один член, а дарил многим, – пытается разрядить обстановку. – Может быть, сейчас своим тупым котелком он понял, что с тобой было не так уж и плохо. Возможно, даже лучше, чем с какой-то другой. Поэтому и посматривает снова в твою сторону, ожидая, что все простишь, забудешь и побежишь к нему, такому офигенному.
– Это же как надо себя не уважать, чтобы подобное простить?
– Вот и забей болт на правила этикета. Проигнорируй его сообщения. Заблочь его везде. Человек и всплывшие воспоминания о нем доставляют тебе душевный и моральный дискомфорт?
Киваю.
– Значит, в топку и его, и воспоминания. Улыбайся врагам назло.
– А может, я не хочу улыбаться. Не хочу прикидываться, что у меня все хорошо.
– Можно не притворяться. Можно просто дать себе шанс быть счастливой. Но для начала надо избавиться от балласта прошлого. А твой бывший и все, что напоминает о нем, – это и есть балласт, – нагло, но аккуратно ворует орешек из моей вафли. – Еще немного мудрости моего деда: «Иногда, чтобы летать, нужно сбросить весь груз».
Пока я раздумываю над умными изречениями Чехомова-старшего, младший застает меня врасплох очередным вопросом:
– Ты же сейчас свободна?
– А тебе-то что с того?
– Хочу, чтобы ты поняла, твое одиночество в данный момент – это не признак неудачи: что ты вся такая никакая, никому не нужная и прочие прилагательные – отголоски женской неуверенности. Не надо думать, что каждый парень будет поступать с тобой так же, как твой бывший-долбозвон. Одиночество для тебя сейчас – крутой этап. Ты открыта для новых встреч, знакомств. Не обременена какими-то вяло текущими или болезненными отношениями. Ты можешь делать то, что тебе нравится. Ходить туда, куда хочется. И ни у кого, заметь, не надо спрашивать разрешения, никого ставить в известность, не ждать чьего-то одобрения.
– А возможно встретить такого человека, от которого не надо будет ждать одобрения и разрешения и который будет с тобой разделять твои интересы?
– Конечно, возможно. – Опять задумывается. – Только лично я такого человека пока не встречал…
Выходя из кафе, не торопимся залезать в машину. Чехомов закуривает, а я снова начинаю размышлять.
Странное окончание бесконечного дня, наполненного самыми разными эмоциями и событиями. Странный разговор о личном. И странно адекватный собеседник – Чехомов.
– Тебе надо перекрыть негативные эмоции чем-то спонтанным, – его лицо скрывается за завораживающим переливанием сигаретного дыма. – Сделать что-то, что сама от себя не ожидала бы никогда.
А почему бы и да?
Подхожу к нему ближе.
Да простит меня Чехомов, но для спонтанного поступка я использую его.