Йонса Гранфельт. Хейм

Какое же блаженство – открыть с утра глаза и увидеть родной потолок, провести пальцем по знакомым трещинкам в стене, учуять аромат сдобы с кухни. Я улыбнулась и потянулась, высунув ноги из-под покрывала. Прохладный воздух любя огладил кожу. Ещё раз улыбнувшись, я подскочила и направилась в кухню.

Привалившись плечом к дверному косяку, я наблюдала, как мама ловко управляется с кружочками теста, скатывая их то так, то сяк, то скручивая, то чуть надрезая сверху или прищипывая. На широкий железный лист отправлялись рогульки, цветочки, лепесточки, которые затем подрастут в печи, зарумянятся и будут радовать горожан этим утром.

Мама наконец заметила меня:

– Доброй зори, милая. Всё хорошо? Чего там стоишь?

Я пожала плечами, подошла ближе и обняла маму со спины.

– Йони? Что ты…

– Люблю тебя, мам.

– Ох, и я тебя, милая.

Мама повернулась и потрепала меня по щеке. Её глаза лучились теплом и нежностью.

«Какая же она у меня всё-таки замечательная».

– Точно всё хорошо? – переспросила мама, разглядывая моё лицо.

– Ага.

Теперь о моём путешествии на материк напоминали лишь синяки на бедре и локте – результат неудачного приземления из лап Горына. Но это всё было сущей ерундой.

– Ну так отправляйся в умывальню. Утро на дворе, а ты до сих пор разомлевшая со сна.

– Ага, – снова ответила я и пошлёпала умываться.

– И оденься уже! – донеслось мне вслед. – Скоро Петрушка за рогаликами прибежит, а ты тут в одном исподнем расхаживаешь!

«Ох мама, знала бы ты сколько всяких Петрушек меня голышом видело».

Ничего более унизительного, чем распределение в Норах, мне в жизни ещё испытывать не доводилось. Никогда не считала себя изнеженной сударушкой и нюней, но это… Я передёрнула плечами, плеснула на лицо воду из таза, заботливо подогретую мамой, и снова улыбнулась, уже ехидно, вспомнив вытянутую от удивления рожу Любима. Несмотря на усердия Горына, магией выпрямившего мне волосы, Любим меня признал сразу. Стоял с раскрытой учётной книгой и с таким же раскрытым ртом, таращась на моё нагое тело.

«Шельмец проклятый, будто раньше никогда не видел. Ладно хоть карателям не сдал. Ни меня, ни Лило, и на том спасибо. Но перекосило его знатно, когда он разобрал, кто именно рядом со мной стоит».

Меня он приписал к уборщикам под именем Ивы Янсен. Лило же теперь в записях значился как Дэкстер Янсен.

«Дэкс… Хорошо, что я к Ульвару не успела привыкнуть».

На распределении Любим хоть и смолчал, но, гад такой, зачислил Лило в загонщики – участь незавидная, смертность высокая.

«Ну ничего, ничего. Справимся. Самую малость бы продержаться».

Вопросов у Любима была тьма-тьмущая, но ему хватило ума задать мне их позже, когда я в первый же день из Нор домой удрала. Еле дошла, конечно. Слабость ещё чувствовалась, но хоть сознания я больше не теряла. Хейм с каждым шагом, с каждым вдохом словно вливал по капле в меня силы, унимал костёр, болезненно полыхавший внутри. Дома я сперва попала в крепкие мамины объятия, затем под такой поток брани, которого в жизни от неё не слыхивала. Выгляди я чуть получше, наверняка бы ещё и скалкой получила, ведь мама уже все глаза проревела. О том, что меня дракон унёс, ей охотники рассказали, которые из Кремля карателей всё это и видели. Пришлось повиниться, но призналась я, конечно, не во всём. Мама сердилась, однако норную форму уборщиков тут же в печи сожгла, да и волосы мои мы отмывали в четыре руки. Магия из них вскоре и сама вышла.

Я дёрнула локон-пружинку. Своё роднее всего.

А вот Любим как в тот день пришёл к нам домой, так и ушёл несолоно хлебавши. Мама за меня горой стояла:

– Прихворала дочка, дома всё это время была. Ни в какие Норы не ходила, на драконах не летала, знать ничего не знаю.

– Но я же видел. К чему отпираться…

– Коли ты колодницу какую за Йони принял, так это тебе к Двалиру, стало быть, надо наведаться, снадобья какие для улучшения зрения прикупить.

– Сударыня Хильди!..

Спорил и возмущался Любим долго, пока мама ему рогаликом рот не заткнула да за порог не выставила.

«Замечательная у меня всё-таки мама. И дом. И Хейм. Своё роднее всего».

Мысли прервал внезапный стук в дверь, и мне пришлось метнуться к себе в горницу и спешно натягивать портки. Но вопреки ожиданиям в избу к нам пожаловал не Петрушка.

– Йони. – Чен появился на пороге как раз, когда я затягивала завязки у горловины рубахи. – Добрых рассветов. Ну что, готова?

– М?

– Ждан общий сбор объявил. Идём?

Он протянул ко мне руку, намереваясь приобнять за талию. Я стиснула зубы, ощущая нарастающую неловкость и неизбежность тяжёлого разговора.

«Дальше тянуть нельзя».

– Чен, послушай… Эм-м… То есть я хочу сказать, что ты замечательный человек и прекрасный друг, но…

«Демоны, как же это сложно!»

Лило Халла. Хейм

Сотни невидимых игл впились в затёкшую ногу. Я резко сел, тут же стукнувшись лбом о каменный свод, и повалился обратно на жёсткий тюфяк, наполненный панцирными опилками.

– Да чтоб тебя… – прорычал я сквозь зубы, перевернулся на живот и червём стал выползать из своей спальни.

Я так и не смог привыкнуть к этим узким, тупиковым дырам, раскиданным по стене в несколько рядов, словно медовые соты. И привыкать не собирался!

Свесив ноги вниз, я спрыгнул на земляной пол. В спальной дыре справа от моей послышалась возня. Из черноты отсека сперва показались изящные босые ступни Милады, а затем её округлая задница в коричневатых форменных портках.

– Доброй зари, Дэкстер! – зевнула Милада и потянулась, разминая спину. – Чего такой хмурый? Всё ещё грустишь по своей пропавшей подружке?

– Да не подружка она мне, – в очередной раз попытался я объяснить. – Познакомились, пока по мосту нас тащили, – плохо ей стало, вот я и подмог.

– Все вы, парни, одинаковые, равнодушные да чёрствые! – из коридора со стороны умывальни показалась Устина. Видимо, встала сегодня пораньше. И не в настроении. – Тебе вот всё равно, а девица та на тебя смотрела такими глазами, будто жизнь за тебя готова была отдать.

– А отдала скилпаду, – глупо хихикнула Милада.

– И что в этом смешного? – буркнула Устина. – Пустоголовая ты девка, Милка. Да если бы ты в свой первый день в Норах прогуляться вышла, тоже лопендры твои кости глодали б. Не обращай на неё внимания, Дэкстер.

Милада фыркнула и, вздёрнув подбородок, вышла из спального отсека, по пути толкнув Устину плечом. Я вежливо кивнул и тоже поспешил в умывальню. Хоть загонщики, к которым меня в этот раз определили, и не должны были торопиться на смены с первым рассветным лучом, но и поспать вдоволь никто бы не позволил: подъём, быстрый завтрак и разминка под присмотром нашего старосты, Лукьяна.

В умывальне уже было многолюдно. Я пристроился за очередь к жёлобу с водой аккурат за Берёзой. Он, судя по всему, так и не расстался со своим дрянным характером и теперь вместо Раковского шпынял другого парнишку, которому не повезло попасть к нему в напарники.

– Да что ж ты за криворукий глуподыр такой, а, Ефим? – отчитывал его Берёза. – Говорю ж, на голову лей. А ты мне всю рубаху намочил. Иди сменную неси, растетёха.

В лицо Ефима прилетело обрызганной рубахой. Он сгорбился, поник и выбежал из умывальни.

– Можно? – подвинул я Берёзу.

– А? Да, конечно. Мойся, пока этот слабоумок не вернулся. Нет, ты видел вообще, что он устроил?

– Угу, – промычал я, надеясь, что Берёза отстанет. Но ему явно хотелось поболтать с утра.

– Нравишься ты мне, Дэкстер, вот что я скажу. Неболтливый ты, и достоинство какое-никакое имеешь, раз с трещотками на скилпадов ходишь. Правда, внешне напоминаешь одного колодника, что тут раньше обретался. Вот уж маракуша был… тьфу!

– М-м-м, – снова не проявил я интереса, сплёвывая воду с зольным порошком.

Но, кажется, Берёза меня понял превратно:

– Ага, ты представь. С драконом-боярином стал якшаться. А потом выкупился да в Городе сгинул. Лило Халла его звали. Шевелюра как у тебя, только глаза такие приметные, необычные, и руки метками замараны. А в остальном – ну словно братья вы.

Вонючая вода пошла мне не в то горло, и я закашлялся, а Берёза от души врезал мне по спине.

– Имя у него не местное, не из Грантланды ли он был? – прохрипел я.

– А мне почём знать.

– Так коли из Грантланды, как и я, то неудивительно, что мы для тебя на одно лицо. Я вот тоже сангонгцев друг от друга не отличу.

Берёза заржал, откинув голову.

– Это ты хорошо подметил. Эти и верно все одинаковые. Среди рубильщиков и носильщиков есть по одному – не отличить с лица, разве что у нашего спина крепче да плечи шире. И среди горожан я тоже сангонгцев встречал. А может, то один и тот же был… – Берёза призадумался, скребя ногтями кучеряшки на груди. – Тьфу, клопы одолели, спасу нет.

Тут вернулся Ефим, а мне удалось ускользнуть. Парнишку, конечно, было жалко, но с Берёзой лишний раз общаться – противно. Мерзкий он мужик всё-таки. А вот брехать всем про одинаковость грантландцев за эту неделю я научился мастерски, даже расщеколда Гулька-рубильщица купилась, хотя, казалось бы, этой-то какое до меня дело? Для верности в глаза она мне всё же заглянула, но никаких лиловых отблесков там не нашла, тем и удовлетворилась.

Зал загонщиков от гейзерного отличался разве что отсутствием горячих луж и плавающих в них панцирей, но воняло испарениями и потными телами здесь так же. Вместо шарканья скребков по панцирям отовсюду доносились звуки трещоток – некоторые из загонщиков отрабатывали какие-то странные движения. По большей части это было похоже на способы уклонения, отбегания, отскакивания. Мужики в красных туниках пытались отладить какую-то схему, но только спотыкались, толкались и переругивались. Я же присоединился к уголку более спокойных загонщиков, которые приседали, отжимались и молча отдыхали между упражнениями.

Староста Лукьян полусидя дремал на валуне, прислонившись к стене. В отличии от Добрана он не понукал нас, а пересчет вёл не в начале смены, а по возвращению из Руин, и коротким взмахом грифеля вычёркивал из учётной книги имена погибших. Когда разминка подошла к концу, он проснулся и выкрикнул десяток имён – моё в том числе. Названные подошли к нему, а остальные же, облегчённо выдыхая, потянулись на выход из зала, им предстояло пробежать немало кругов вокруг Нор, ведь самое главное для загонщика – крепкие ноги.

– Значится так, – обвёл нас взглядом Лукьян.

«Только бы не к Мяуну», – воззвал я мысленно.

– Сегодня пойдёте на охоту…

«Только не к Мяуну. Не к Мяуну. Не к…»

– …с отрядом Каспия.

Все как один облегчённо выдохнули. Шансы вернуться из Руин живыми значительно возросли.

– Берите трещотки и на условленном месте через полчаса ждите, – принялся раздавать указания Лукьян. – Старшой среди вас сегодня ты, Любомир, а коли тебя сожрут, то Демьян. Всё понятно?

– А если и Демьяна сожрут? – нервно выкрикнул кто-то, я не знал его имени.

– Тьфу, пустобай! Не трынди под руку! – осадил его Лукьян. – Но если так, то охотников слушайтесь. Они хоть и горожане, но мужики не сволочные, с понятиями.

Хоть я пробыл загонщиком всего неделю, это уже была не первая моя охота. Каспий и остальные знакомцы из его отряда ещё в прошлый раз сделали вид, что не узнали меня. А может, и правда не узнали – вряд ли они так сильно вглядывались в лица всех загонщиков.

Странно, но сегодня в отряде Каспия я недосчитался Ченглея. Но даже меньшим составом охотники справились – обошлось без смертей, и теперь колодники пребывали в редком для них приподнятом настроении. Нам попались только два скилпада, и когда с ними было покончено, я выдохнул и, стараясь не привлекать к себе внимания, неторопливо побрёл в сторону ближайшего оплавленного дома. Стоило лишь завернуть за угол, как меня сразу же прижали к стене, обнимая и зацеловывая.

– Зори, Лило, совсем тебе в Норах спуска не дают. Ладно хоть тут встретились, – выдохнула Йонса и, будто сердясь, чуть прикусила мне губу. – Как у тебя дела?

– Просто ужасно! – ухмыльнулся я. – Меня все хотят сожрать: клопы, скилпады, даже ты.

– Эй! Скажи клопам и скилпадам, чтобы занимали очередь! – подхватила она моё игривое настроение. – А у меня, кстати, отличные новости.

Во мне яркой звездой вспыхнула надежда:

– От Горына?

– Ага. Эль сегодня утром принесла сразу же всю сумму талонов, что требуется. Даже немного с лихвой – и на вольную грамоту хватит, и после останется.

«Наконец-то. Шва-а-ах, как же долго тянулась эта проклятая неделя».

Я крепко сжал Йонсу в объятиях и замер, позволяя осознанию растечься по жилам.

– С лихвой, говоришь? С чего это Горын так расщедрился? Если подвох какой…

Но Йонса только отмахнулась.

– Он может себе позволить. Разберёмся! Приходи вечером, да? Мама на ужин обещала тыквенный пирог с потрошками, м-м-м, пальчики оближешь! Я так соскучилась! По тебе, конечно, но и по маминым пирогам тоже.

Она счастливо прижалась к моей груди, и я погладил её по спине, размышляя, как бы так намекнуть сударыне Хильди, что потроха неведомой, но наверняка мерзкой местной твари – это тоже то, к чему я не могу и не собираюсь привыкать на Хейме!